ТЕНЕТА '2002, сборники рассказов
На главную страницу

 

М. ПОРТ
 
 
 
 
Колготa
 
Утро. За окнами дождь. Тихо, только дождь, дождь. Кажется, всё вокруг спит, или уж если не спит, то вот так же лежит с закрытыми глазами и молчит. Никогда, пожалуй, не чувствуешь себя более счастливо и одиноко, как в минуты, когда за окном не то вечер наступает, не то утро, когда неба нет, а есть туман, дождь, полуобморочный покой вокруг, есть забытье, в которое погружаются каждый холм, каждое дерево, каждая песчинка и наступает время откровения, когда все они молчат и слушают…
- Не спите? - Граня приоткрыла дверь.
- Нет.
- Молоко вот принесла, парное.
- Спасибо, Граня, поставьте на стол.
Граня пододвинула табурет к кровати, поставила молоко, выпрямилась и, глядя куда-то в окно, сказала:
- Так что поздно уж. Проглядела я чего-то и поздно. Всё поздно, - повторила она, как будто только сейчас поняла, что Николая уже не вернуть, ничего уже не вернуть и что всё поздно.
Она ещё немного постояла, глядя в окно, и вышла.
Я лежу и вспоминаю тот день, когда несколько лет назад впервые приехал отдохнуть в эту деревню, вспоминаю хромого Николая, который едва ли вернётся в этот дом, думаю о Гране, что прожила с ним пять лет и ради него порвала отношения с двумя родными братьями. Они прожили с ней в этом родительском доме тридцать лет, но вот уже пять лет, как они разъехались - один в Москву, другой во Владимир, отдав Гране весь дом, усадьбу и, оставив её с хромым Николаем, который "явился на всё готовое".
Николай действительно пришёл в эту деревню с пятнадцатилетним сыном, пришёл ни с чем, в одном старом костюме. Хромой, не умеющий ни плотничать, ни столярничать, ни косить, ни рыбачить, пришёл в дом, где так и остался жить у Грани, которая пожалела его, да и вообще соскучилась.
Что заставило его приехать в эту деревню? Бросить в Смоленске жену, дом, бросить всё, чтоб здесь не иметь, в общем-то, ничего...
В сороковом он женился. В сорок пятом вернулся без ноги... Окончил какие-то курсы и работал массовиком.
- Жена оказалась стервой, - рассказывал Николай, - да и вообще, разное… Ну, забрал сына и пошёл. Шёл, шёл, да здесь на беду и споткнулся. Не подвернись мне место завклубом, я бы, может, прошёл мимо... Сын вырос. Каждый день в соседнюю деревню ходит к какой-то бабе. Знать ничего не хочет, женюсь и точка... А Граня? Ну, что ж я ей? да и она-то мне - что ж? Чужие были, чужими остались... А Вовку я всё-таки вытащу. В Москву поедем. Ведь жизнь - она только в городе и начинается.
 
...За окнами замелькало, и я уснул. Проснулся оттого, что мой сосед, уже взвалив на плечи мешок и, опираясь на вересковую сучковатую палку, будил меня:
- Пора, сынок, приехали. Вставай, а то обратно увезут. В суету.
Народу было много. Молча, переступая с ноги на ногу, медленно продвигались к выходу.
Я спрыгнул с подножки.
"Петушки". Казалось, вывеска разглядывала каждого приезжего, чтобы потом от того "да" или "нет" впустить его в свои владения.
Дорога от станции сразу же пряталась где-то в лесу, а справа, невидимой звуковой полосой, спешило шоссе Москва-Горький, шоссе широкое, бетонное, громкое. А я уходил по разъезженной грязной дороге, и всё ускорял шаги, всё быстрее и быстрее, не оборачиваясь.
Вверху, сквозь оставшиеся тучи и ещё моросивший дождь, пробивалось на дорогу солнце.
Откуда-то далеко из-за леса появилась радуга и один её конец, невидимый мною, опускался в леса Мещёры, а другой пересекал небо, над уже показавшимся впереди полем, и, казалось, радугу излучает едва выступивший из-за холма купол церкви. Купол так "горел", словно радуга начиналась под золотым крестом, внутри самого храма.
Пока я шёл через поле и, поднимаясь по холму, вышел к деревне, дождь кончился. Куры, дети, гуси - всё это кричало, кудахтало и выбиралось на улицу.
Я остановился и, наверное, простоял очень долго. Николай подошёл ко мне сзади и тронул за плечо:
- К кому?
- Пока не знаю.
- Откуда?
- Из Москвы.
Он оглядел меня, потом повернулся и уже через плечо твердо сказал:
- Пошли.
Мы прошли через всю деревню и на самом конце её подошли к пятистенной, обшитой тёсом и выкрашенной в салатовый цвет, избе.
- Погляди. Понравится, будешь тут жить. Заходи, осмотрись, а я сейчас вернусь.
Николай, скрипя протезом, вышел.
Я оглядел комнату: русская печь, кровать, стол, три табурета, самодельный резной буфет. В углу, у окна - иконы: "Спаситель", "Божья матерь", и "Архангел Михаил". Чуть пониже - позеленевший крест. Над столом, в нескольких застеклённых рамах, висят на стене фотографии...
Николай вернулся в дом не один.
- Ступай в сад. Зажги костёр, а я картошки наберу, - услышал я его голос в коридоре.
Он вошёл в комнату и, открывая погреб, спросил:
- Ну, как, остаёшься?
- Да, спасибо. Мне здесь нравится.
- Будет брехать, - уже из-под пола отозвался Николай, - чему здесь нравиться?
Он набрал картошки, вылез.
- Хочешь, приходи в сад, картошку будем печь. А Гранька приедет, я с ней потолкую.
Пока я разбирал вещи и переодевался, он вернулся и взял ведра.
- Пойду по воду схожу, а ты давай в сад.
- Нет, я, если можно, с тобой?
- Пойдем, коль не лень, - сказал Николай, и мы вышли на улицу.
Речушка была внизу за деревней. Мы обогнули дом и стали спускаться по оврагу. С двух сторон, переплетая над Сипунихой ветви, стояли сплошной зелёной стеной ракиты. Но в одном месте, будто кто-то вырезал в этой стене квадрат и унёс неизвестно куда, маленький мальчик бросал в разлившуюся речушку камни.
- Ты чей, - спросил я у мальчугана. Он не ответил, посмотрел на меня, бросил ещё один камень и отошёл в сторону. Николай зачерпнул ведром немного мутную воду. Я взял второе ведро.
- Нет, я сам, - сказал Николай, забрал у меня ведро и опустил в речку.
- Николай, а как вода?
- Ничего, двести лет уже пьют.
Мы собрались, было идти, но мальчуган подошёл к нам, посмотрел на меня, потом на Николая, потом снова на меня и спросил:
- Дяденька, а Москва далеко?
- Моя, малыш, близко, а твоя, далеко…
Мальчуган остался возле речки, а мы взяли по ведру и пошли. Николай впереди, я за ним.
- Подрастёт, всё равно убежит в город. Их теперь ничем не удержишь... Тебя как звать-то? - не оборачиваясь, спросил он.
Я назвал себя, и мы молча стали подниматься по тропинке. Николай впереди, я за ним. Худой и длинный, он держал правой рукой ведро и, слегка перегнувшись влево, шёл мелкими шагами, а скрип протеза сливался с поскрипывающим ведром. Правая рука, будто парализованная, повисла вдоль выгнутого тела. Вода, раскачиваясь в ведре, выплескивалась через край и шлепалась на пыльную тропинку, рассыпаясь маленькими густыми шариками.
- Давай ведро понесу, - предложил было я.
- Дурак, - ответил Николай односложно и очень убедительно. Мы вошли в дом, поставили на лавку, в угол, отведённый под кухню, ведра.
- Идем в сад. Поставим на огонь картошку, да может, что в огороде созрело, поищем...
У костра сидел на сложенных кирпичах здоровенный парень, сложив на груди руки, и смотрел на пальцы босых ног так сосредоточенно и мечтательно, как будто где-то там скрывался смысл всей его жизни, и он вот-вот увидит, и постигнет его до конца. Сын, - сказал Николай, - а это, - подчеркнуто важно произнес он, указывая на меня, - из Москвы человек. Жить у нас будет.
- У кого, у нас? - не отрываясь от своих пальцев, переспросил парень, и больше я не услышал от него ни слова.
Николай зажёг спичку, поджёг бумагу и сунул её в костер.
- Да ты садись, вон кирпичи, - указал он, - а я пойду в огород, может огурец какой или помидоры...
Я набирал и складывал кирпичи, а здоровенный Вовка положил в чугун картофель, налил воды, повесил чугун на перекладину над костром, и снова уселся, сложив на груди руки.
В воздухе парило, как обычно парит перед грозой. Солнце, видимо, ненадолго пробилось к земле и пекло так, словно гроза была недалеко, и тучи вот-вот снова могли закрыть землю. Костер разгорался, и становилось жарко.
- Ничего нет, - подходя, сказал Николай и сел рядом. - Дожди, всё ботвой идёт. - Он подложил в костер несколько сухих березовых брусков.
Кора сморщилась, вспыхнула и застрекотала.
Я сидел и думал о том, как хорошо, что сразу нашлось, где жить, что с Николаем на "ты", и что всё так легко и просто устроилось. Николай посмотрел на часы:
- Хлеб должно быть уже привезли. Пойду, схожу, - он встал, вынул из кармана перочинный нож, открыл, ткнул в картошку, сказал: "Скоро уж", - потом прибавил, обращаясь к сыну:
- Пригляди тут, - хотел сказать что-то ещё, но сплюнул, выругался, махнул рукой, повернулся и пошёл.
Вовка сидел в той же позе, и только изредка посматривал на бурлившую в котелке воду. Я немного помедлил, но всё же встал и пошёл за Николаем.
По улице бежали двое мальчишек с пустыми мешками и один из них - поменьше, отставая от первого, кричал: "Васька, очередь займай", - но, в общем, никакой суматохи не было. Женщины шли не быстрее, чем ходят на работу, а мужики и вовсе не торопились.
Я догнал Николая. Он повернулся ко мне:
- А ведь всё из-за бабы, - и он опять сплюнул.
 Магазин был единственным каменным домом в деревне. Белый издали и грязный вблизи. Возле него собралась почти вся деревня. У окна, прислонившись к стене, стоит старик без погон, в зеленой, ладно сшитой военной форме, при всех наградах и громко разговаривает со старушкой, что-то доказывая ей.
Два небольших окна в магазине заделаны толстыми ржавыми прутьями. Между ними дверь. Железная. За ней - вторая - из досок. Мы заняли очередь и вошли.
Продавщица стояла в халате и быстро работала руками.
- Катенька, дай две буханочки, - робко попросила женщина, торопливо протягивая деньги.
- Не могу, не могу, - ответила продавщица и легонько бросила буханку на прилавок. - Следующий.
Буханки прыгали, очередь двигалась.
В деревнях хлебом кормили скотину, и была установлена норма на душу. Но скотина есть, кормить нужно и бабы приводили в магазин детей, и хлеб выдавался на всех. Продавали его один раз в день, а случалось, что и вообще не завозили по два-три дня, из-за бездорожья, поэтому всё семейство занимало очередь во второй раз.
- Нас двое, - буркнул Николай и указал на меня.
- Пожалуйста, - и на прилавок прыгнул, качнулся и замер мой ржаной хлеб.
Мы вышли на улицу.
Старик-военный подошёл к нам. Я видел его впервые.
- Что в клубе сегодня, Николай?
- В три часа открытое партсобрание, а вечером - кино, - ответил Николай и повернулся, чтобы идти.
- А вы, молодой человек, отдыхающий? Я вас не знаю.
- Да.
- Разрешите представиться, - он щелкнул каблуками и поднес руку к козырьку, - Иванов Алексей Иванович. Отставной гвардии полковник. Герой Советского Союза, отставной дворник и так далее и до самой дали.
- Не балагурь, Алексей Иванович, - сказал Николай.
- А я не балагурю. Я тут с Игнатихой антирелигиозную беседу проводил, - он повернулся к старушке. - А в рай-то, Игнатиха, я быстрей твоего попаду, - сказал полковник и засмеялся.
- Попадёшь может в рай, только задницей об край, - отрезала старушка.
- Ну, ладно, тогда я к Николаю пойду. Там сегодня решать будут - помирать нам или жить дальше - уже вслед уходящему Николаю снова засмеялся старик.
- Кто это был? - спросил я у Николая.
- Ты же слышал.
- Он местный?
- Нет. В районе живет, а в здешних деревнях у него родня, вот и ездит туда-сюда...
Николай пошёл в дом отнести хлеб, а я с одной буханкой - в сад.
Вовка уже очистил несколько клубней, положил их на кусок газеты возле ног и густо посыпал солью. Не взглянув на меня, он принялся неторопливо и с аппетитом, который, как мне показалось, ему никогда не изменит, есть.
Я ждал Николая.
Вовка доел, начал было чистить ещё. Но Николай резко толкнул калитку.
- Вот что, - он подошёл и сел, - завтра утром уходим в город и всё, точка.
Помолчал, глядя на сына. Тот встал, взглянул в свою очередь на Николая, и, ударив ногой по картофелине, быстро пошёл из сада.
- Гляди, не вздумай удрать, - окрикнул его Николай.
Вовка не обернулся.

Продолжение...