Крещатик
Журнал современной литературы
ТЕНЕТА 2002, cборники рассказов
Алексей Курилко
Записки
Иуды Искариота
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
    Он мало ест, мало пьёт. Говорит редко и при этом скуп на слова. Спрашиваю его:
    - Почему ты не берёшь платы?
    Молчит.
    Повторяю свой вопрос.
    Даже не смотрит в мою сторону.
    Уже собираюсь встать и уйти. Он говорит:
    - Нет нужды в деньгах.
2
    Он обладает даром исцеления. Может изгонять бесов и снимать проказы. Я видел это собственными глазами. Но не был удивлён. В моём городе жил Ахим Филистимский. Говорят, он поднимал на ноги даже мёртвых. А после него был Исаак. Он тоже исцелял людей. Но его обвинили в шарлатанстве и казнили.
3
    - Люди думают, - говорю я ему, - что ты пророк Иеремей, который воскрес.
    - Я не желаю чужого имени, - отвечает он, - Я - Иисус Христос и лишь исполняю волю Отца Своего Небесного.
4
    Слышал, что какое-то время он входил в братство Ессеев. Но очень скоро то ли сам ушёл, то ли был изгнан. Так или иначе, но с ним ушло человек десять.
5
    Он говорит, что о нём свидетельствуют Святые Писания. А кто свидетельствует о самих Святых Писаниях?
6
    Я хожу за ним вторую неделю. Он не только исцеляет, но и проповедует.
    Иногда очень интересно и поучительно.
    Лично я сомневаюсь в существовании Бога, но убеждён в необходимости веры в Него.
    Страх и Надежда, вот, что такое вера.
7
    Среди того сброда, что сопровождает Иисуса, есть и такие, которые готовы взяться за оружие уже сегодня. Они уверены, что он пришел дать им свободу. Они готовы помочь ему на деле, а не на словах.
(Какое небо! Ни облачка. Синее-синее. Как глаза той грешницы, что была без ума от Иисуса).
8
    Я решил уйти. У меня нет дел где-то там, у меня нет их и тут. Какая разница? Иисус говорит:
    - Не уходи. Ты мне нужен.
    Если он тот, за кого себя выдаёт, почему он просит меня?
    Я не уйду. У меня нет тут дел, у меня нет их и там. Какая разница?
9
    Он хорошо разбирается в людях. Исцелённых просит никому о нём не рассказывать. Благодаря этому слава о нём распространяется по всему свету, вроде чумы.
10
    Вчера вечером он отобрал двенадцать учеников. В это число попал и я. Мне кажется, что я единственный нормальный человек среди них. Впрочем, мне всегда так кажется. В любой толпе.
11
    
    Мы называем его Учитель.
12
    Когда Иисус не проповедует, он почти ничего не говорит, но молчание они слушают также внимательно, как и проповедь.
13
    Один из нас - зовут его Фома - записывает каждое слово и деяние Учителя. И даже гораздо больше.
14
    Любите врагов ваших. Так говорит Учитель.
    Одна половинка моей души не может принять такого, но другая блаженно слушает.
15
    - Я пришёл не судить, а спасать вас, - говорит Учитель. Я знаю, что это для Надежды. - А кто не примет Меня, - говорит Учитель, - того во тьму внешнюю, где плач и скрежет зубов. - Я знаю, что это для Страха.
16
    Спит он три-четыре часа в сутки. И всегда в разное время. Зачем так растрачивать свои силы?
    Он очень бледен. И круги вокруг глаз.
17
    А с другой стороны, подумал я, как страшно, если люди поверят ему. На какие ужасные муки может обречь себя человек ради... ничего.
18
    Сегодня к Учителю люди привели женщину, которую обвиняли в прелюбодеянии.
    - Что делать с ней? - спросили его. - Мы знаем, что её нужно побить камнями и выгнать из города.
    - Кто из вас без греха, пусть первым бросит в неё камень.
    Так сказал Учитель. Хорошо сказал.
    И сначала никто не бросил. Никто не мог решиться. Но затем, как по сигналу, градом посыпались камни.
    А Фома написал, будто никто вообще и камня не бросил.
    - Как же так? - спросил я Учителя. - Фома написал неправду. Я был там и видел то, на что лучше было не смотреть.
    - Ну, что ж, - ответил Учитель, - Фома написал так, как должно было быть.
    - Но ведь не было! - закричал я.
    - Было. Но ты смотришь глазами, а не душой. И слушаешь ушами, а не сердцем.
    А Фома глядел на меня так, словно хотел раздавить. Эй, Фома, а как насчёт "возлюбить, как себя самого"?
19
    Ох, чувствую, не только смирение и кротость может принести людям подобное учение.
20
    Страшно болел зуб. Учитель прикоснулся, и боль ушла.
21
    Одна подробность. На любой вопрос у Иисуса есть ответ. Конечно, так и должно быть, раз он Христос; так и должно быть, раз он Сын Божий. Но я бы скорее поверил в него, когда на какой-нибудь вопрос он ответил - "не  знаю".
22
    Всё утро болит голова.
23
    Снился сон. Иду я по полю, а за мной тянется кровавый след. Сам я весь в крови, но понять, моя это кровь или чужая, - не могу. Всю ночь длился кошмар.
24
    Утром Иоанн и Пётр рассказывают, что ночью, пока все спали, Учитель молился. И будто, когда он молился, морщины на его лице разгладились, а одежда его сделалась белой. И будто с небес сошёл к нему ангел. И разговаривали они между собой, но слов понять было нельзя. - С голоду да без сна и не такое привидеться может, - говорю я. Но самому обидно, что в эту ночь я спал.
25
    Мне хочется разобраться.
26
    Сегодня нас выгнали из города, бросали в нас камни, точно мы бешеные псы.
    - Сказываю вам, - говорит Учитель, - что Содому будет куда отрадней, нежели этому городу.
    Фома бросается записывать эти слова. А я думаю: "А за что?".
    - Ибо отвергающий Меня отвергает и Пославшего Меня, - говорит Учитель.
27
    Я долго думаю над его словами, и в голове моей засел вопрос:
    "Откуда людям знать, кто ты и что ты им несёшь?" Словно читая мои мысли, Учитель говорит:
    - Даже среди вас есть неверующие. И никто не спрашивает: кто это?
28
    Я заметил, что мне Иисус позволяет больше, чем остальным.
    В Вифсаиде, например, я ушел и не появлялся двое суток. Когда вернулся, Учитель не спросил, где я пропадал.
    А на днях, чтобы хоть как-то снять напряжение, напился и молол всякую чушь.
    Называл их то братьями, то врагами рода человеческого. Плакал и говорил, что одинок среди них. Ещё говорил, что хочу следовать всем заповедям, но просто так, а не в угоду какому-то богу. Ибо человек   есть бог, когда думает и поступает как Бог. И человек есть Дьявол, когда думает и поступает, как Дьявол.
    Говорят, Учитель успокаивал меня, а, уложив спать, укрыл меня, и гладил по голове, как отец гладит сына, когда тот болен.
    У него есть любимчик, Иаков. Но думаю, даже ему он не простил бы такого поведения.
    Вот и на следующее утро, он сказал:
    - Знай, Иуда, трудно найти другого такого, как ты.
    - Ты знаешь, какой я?
    - Лучше, чем самого себя.
29
    Ни Пётр, ни Матвей, ни Фома не понимают такого отношения ко мне. Впрочем, как и я сам.
    И не убеждают ни в чём меня слова Учителя: "Не здоровые имеют нужду во враче, но больные". Нет, Учитель, тебе меня не излечить. Для выздоровления нужна вера обоих: врача и больного. Иначе врач бессилен, как я понимаю.
30
    
    Я нуждаюсь в вере. Нуждаюсь в ней, как в воздухе, которым мы дышим. Ибо я задыхаюсь. Но так было всегда.
31
    
    Мы плывем на лодке к городу Хорасин. А оттуда пойдем в Иерусалим. Так говорит Учитель.
32
    
    В последнее время всё чаще и чаще болит голова. Учитель не может помочь.
33
    
    И снова мне рассказывают, что Иисус Христос ходил по воде, точно по суше. И даже Пётр стал на воду, но будто бы усомнился и чуть не утонул. (Я, конечно, спал за всех сразу).
34
    По-моему, слишком много чудес. При этом их видят все, но только не я. Днём произошёл забавный случай.     Учитель собрал народ у храма. Проповедовал, обвинял фарисеев и книжников в лицемерии. И вдруг я увидел, как со спины к Иисусу пробирается какой-то бродяга с коротким ножом в руке. Стараясь не поднимать шума, я ударил бродягу по руке. От неожиданности бедняга так перетрусил, что выронил нож и пропал в толпе. Рассказываю эту историю Иисусу. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
    - Он не мог причинить мне вреда, - говорит Учитель.
    - Вот как? Он мог запросто тебя убить.
    - Нет, - твёрдо отвечает Учитель, - время ещё не пришло.
    Я ощущаю приступ бешенства. Хотел бы я видеть, как бы он спас свою жизнь, не окажись я рядом.
35
    Иногда мне наплевать на людей. Что я им и что они мне?
36
    Мне кажется, Пётр замыслил меня убить. Эти безобидные овцы растерзают любого ради... А ради чего?
37
    Учитель говорит:
    - Один из вас предаст меня.
    И я чувствую, как ненависть этих людей касается меня, точно она ощутима.
    Точно она рождается от одного взгляда и имеет какую-то форму, какое-то тело.
    Трудно передать это.
38
    - Кто любит отца или мать более, нежели Меня, тот не достоин Меня, - так говорил Иисус Христос.
Вот это не может принести благое человеку. Это уже преступление.
39
    Я понял. Иисус пришёл  потому, что его ждали.
40
    Я стою на распутье. Левая нога на одной дороге, правая на другой. И эти дороги разъезжаются под моими ногами. Вот-вот упаду и в кровь разобью лицо.
41
    Кто он и зачем ему нужен я? Чтобы помочь? Чтобы погубить? Зачем?
42
    Через два дня праздник. Мы в доме Симона. Его дочь, взяв фунт нардового чистого мира, мажет им ноги Иисуса и вытирает их своими волосами.
    - Как же так? - спрашиваю я. - А не лучше было бы продать это миро за триста динариев и раздать нищим, как ты сам и учил нас?
    - Нет, - отвечает Иисус.
    - Почему нет?
    - Ибо нищих много, а я один. Ибо нищих вы всегда имеете с собой, а меня скоро не станет.
    - Даже если и так, нужно делать и самому так, как учишь. Можно ли требовать что-то от других, если... 
    Но мне не дал договорить Пётр. Вскочив с места, он кричит вне себя:
    - А ты почему не раздаёшь деньги нищим? У тебя самого ящик денег!
    - Эти деньги я трачу на нас! Если я буду всё раздавать нищим, мы снова будем голодать.
    - Ничего! - кричит Пётр.
    - Легко вам отдавать последнее, - продолжаю я, - зная, что куплю и хлеба и вина. Кто из вас хоть раз отказался от хлеба, купленного на мои деньги?
    - Учитель, он попрекает нас куском хлеба! - кричит Фома.
    - Был вором, вором и останется! - кричит Иоанн.
    - Хватит, - говорит Иисус, и все замолкают.
43
    Иисус просит:
    - Оставьте меня, мне надо побыть одному.
    Все выходят, но я остаюсь.
    Я боюсь и не доверяю этим праведникам. Они убьют меня.
    Они убьют меня, а потом покаются. И Иисус Христос, Сын Божий, простит их.
    - Учитель, они убьют меня.
    Но он не хочет более слышать меня, он молится.
    - Отче мой! Если не может чаша сия миновать меня, чтобы не пить её мне, да будет воля Твоя.
    - Да будет воля Твоя, - повторяю я и выхожу из дома.
    Нет никого кругом.
    Я один. И страшно мне. И одиноко.
    И голова раскалывается. Сзади. На затылке.
44
    Он всё время подталкивает меня к этому.
    Нет. Скажут так. Он готовил меня к этому, а теперь оттолкнул. Его последний взгляд говорил: "Ты должен поставить точку".
    То есть не "помочь", не "погубить", но "погубить, чтобы помочь".
45
    Не могу. Не хочу думать об этом. Но проклятые мысли... мысли... мысли. Хотите сделать животное несчастным - дайте ему Разум.
46
    А если я ошибаюсь?
    Ну, что ж! Смерть человека ничего на земле не изменит. Смерть Бога - не причинит Богу никакого вреда.
47
    - Сколько ты хочешь? - спросили меня.
    Им хотелось узнать, какова цена моего предательства.
    - Тридцать серебренников, - сказал я.
    Но этим людям не до смеха, когда речь идёт о деньгах.
48
    Я был в толпе и видел Учителя. То и дело падая, он нёс свой крест и не глядел по сторонам.
    Вот и всё. Он остался один. И я остался один.
    Я запрокинул голову... но там всё было ясно.
49
    Что-то я устал.
    Какое небо! Ни облачка. Синее-синее. Как глаза той... грешницы, что была без ума от Иисуса. Как её имя? Нет, не вспомню. Ну да Бог с ней! Что я, в самом деле!
50
    Я живу у Нимрода. Когда-то давно он обучал меня воровскому ремеслу. Теперь он стар. Живёт честным трудом, потому что ослеп. Если бы Учитель его излечил, Нимрод снова бы воровал. Но учителя больше нет. Нимрод до конца своих дней останется честным человеком и умрёт в нищете.
51
    Боль продолжает мучить меня. Она засела в моей голове, и я стараюсь не делать резких движений. Чтобы не злить её. Часами лежу с закрытыми глазами, словно хочу успокоить её и усыпить. Вот когда хочется поверить в Бога. Когда есть о чём просить.
52
    Впервые в жизни меня пугает тишина.
53
    - Нимрод, много ли нужно человеку для счастья?
    - Пустяки, - отвечает Нимрод, - сначала ослепнуть, а потом стать зрячим.
54
    
    Прошло два дня, как умер Учитель. Меня ищут по всему городу. Но Нимрод меня не выдаст. Я дал ему тридцать серебренников за молчание.
55
    Ничего. Скоро всё утихнет. Люди забудут Учителя. Люди забудут меня.
56
    Попрошу Нимрода, пусть распустит слух о том, что я удавился. Пусть скажет, что я раскаялся в своём поступке и удавился. Люди легко в такое поверят.
57
    БОЛЬНО...
58
    Сегодня мне легче. Боль постепенно стихает. Я смотрю на небо сквозь ветви гранатового дерева и думаю о будущем. (Ты ничего не упустишь в настоящем, если будешь думать о будущем).
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
    Семь лет путешествовал я, опасаясь мести. Ходил с купцами в Сирию. Побывал в Галлии и в Иберии.
    Некоторое время жил в Риме, пока правил император Гай Калигула. Ещё один сын бога. Будь он проклят. По его приказу в иудейских кварталах римляне устраивали погромы. И грабили и убивали они при свете дня. И многие покидали свой дом. Бросали всё и бежали. А тех, кто остался, погнали из Рима потом, при другом императоре. При Клавдии. Будь и он проклят, чего уж там.
2
    Город Садаи. В нём самые богатые нищие. К концу дня каждый из них может позволить себе купить вина и женщину. Ибо и то и другое стоит дешевле сушёных фиников.
3
    А во всём мире продолжается поиск идеального бога. Ищут его среди живых и мёртвых. Среди грешников и святош. То тут, то там рождаются секты, личности и слухи.
    Пророк из Египта послан прогнать римский гарнизон из Иерусалима! Некий иудей, греческого происхождения, предсказывает скорый конец света! Моний уводит народ в пустыню для покаяния! Но и тут Учитель всех переплюнул.     Легенда его жизни растёт. Всё, что угодно, приписывают Иисусу. Теперь с ним сравнится только Аполлоний.     Однако Аполлоний жив! Разве он может тягаться с тем, кто умер и воскрес? Чтобы воскреснуть, надо как минимум  умереть.
4
    
    В Садаи есть мудрец. Город очень гордится им. Как-то приводят меня к нему. Смотрю. Низенький. Брови косматые, глаза бесцветные.
    Ты, говорит, купи вина, лепёшек и приходи, один. Довольно мудрое предложение, думаю.
5
    Прихожу. С вином. Выкладываю. Так, мол, и так. Зовут меня Иуда. Мне тридцать семь лет. У меня нет ни семьи, ни дома, ни друзей. И нет больше человека, который был бы мне интересен. Я не верю в Бога. Я хочу понять, кто я и для чего существую. И я боюсь смерти, даже тогда, когда не вижу смысла жить дальше. Он говорит:
    - Да ты философ! Наливай!
6
    - Что такое счастье?
    - Всё, что угодно. Пей!
    ...............................................................................................
    - Что такое судьба?
    - Бог её знает.
    ...............................................................................................
    ...............................................................................................
    - А свобода? Что такое свобода?
    Он неодобрительно качает головой и заявляет:
    - Миф! Человек никогда не бывает свободен. Он связан.
    - Что же его связывает?
    - Да всё та же судьба, о которой ему ничего неизвестно.
    Самое время возразить. И сказать, что судьба - это сам человек. И что порой последний раб в Тиберии обладает большей свободой, чем римский прокуратор.
    - Что же, по-твоему, свобода? - спрашивает он.
    - Возможность выбора, - говорю.
    Он не согласен. Голову наклонил и бурчит:
    - Столько людей умирает во имя свободы...
    - Не понимая того, что она у них есть! Ведь и умирая, они делают выбор.
    - Да! - повышает он голос. - Умирая - да! Но рождаясь?!
    И мы выпиваем.
7
    Человек не животное. Он умеет чувствовать, мыслить и говорить.
8
    Не могу уснуть. Со мной такое случается время от времени.
9
    Человек не животное.
    Человек, как животное.
    Человек и животное...
    Человек...
    Человек сам строит свою жизнь!
    Человек ломает жизнь другому!
    Человек ломает человека!
    Человек, как животное смертен.
    Один человек бессмертен... Другой человек бессмертен...
    Человек надоел до смерти.
    Человека боюсь и смерти.
10
    Вот что я знаю наверняка. Человек, часто думающий о жизни - рискует в ней разочароваться.
11
    По дороге на рынок встречаю её. Она почти не изменилась. И эта бледность ей даже к лицу.
    - Ты? (Забавный вопрос!) Я слышала, ты умер...
    - Я воскрес, - говорю. - Здравствуй.
12
    Я приглашаю её к себе.
    Мы болтаем до темноты. Но, словно сговорившись, избегаем говорить о Нём.
13
    Хочется объяснить ей, но...
    Разве могут слова передать тот страх, ту боль и отчаяние, что переполняют душу. Слова уродуют наши мысли!         Молчите, люди!
    Молчите, если не сказать больше.
14
    И я говорю ей:
    - Собаки кажутся умнее, потому что молчат.
    Она говорит:
    - Не стоит вести себя как животное. Расскажи о себе.
15
    Ничего не снилось. Сны вообще редко меня посещают. И хорошо. Без них чувствуешь себя именно отдохнувшим, а не прожившим ещё один день.
16
    Кажется, я знаю, где её искать.
17
    Они называют себя христианами. Собираются за городом, на Пустом Острове.
18
    Как я понимаю, он у них за главного. Зовут Исааком. Он толстый и седой. Щёки его безнадёжно обвисли, и, когда он говорит, они смешно подрагивают.
    - Принимаешь ли ты учение Христа?
    - А в чём оно заключается?
    Он терпеливо объясняет.
    - Нет, - говорю, - не принимаю. Похоже на сделку...
    И тут он перебивает:
    - Что же тогда привело тебя к нам, Иуда?
19
    ......................................................................................................
    ......................................................................................................
    ......................................................................................................
20
    - Его жизнь была бледна и незаметна для большинства нормальных людей. Не жизнь, а смерть явилась источником религиозного суеверия. Смерть дала ему возможность воскреснуть! Смерть, как обычно, унесла с собой Человека, а взамен оставила Образ.
    Входит она, и я умолкаю. Молчание длится целую вечность. Целую вечность, если не дольше.
    - Зачем ты пришёл?
    - Я пришёл за тобой.
21
    - Мне жаль вас. Все вы слабые и трусливые люди. Хотите верить в другую жизнь, ибо в этой жизни ничего не достигли. Мир жесток, а борьба не для вас. После удара по правой щеке вы подставляете левую. Вы надеетесь, что, видя вашу покорность, вас не ударят дважды. Но повторяю: мир жесток... И скоро вам захочется умереть. Однако ваш Бог был неглуп. И недаром предупреждал, что наложивший на себя руки совершает тяжкий грех.
    - Уходи, Иуда, - повторяют они. И я ухожу.
22
    Напрасно всё.
23
    
    Глупо обманывать самого себя. Я приходил не за ней. Я надеялся на подобный разговор.
24
    Смотрите, я ни о чём не жалею. Я жив, здоров и полон сил. Смешно. Меня не мучают кошмары по ночам. Я мало сплю.
25
    За что Он был распят?
    Остался безобидным, как облако, но своего добился. Мою безумную клевету подтвердил, и был таков. А виноват во всём Иуда.
26
    Жизнь коротка. Согласен. Отчего же каждая ночь так бесконечно длинна?
27
    Возвратился в свой город. Денег почти не осталось.
28
    Жизнь моя делится на "до" и "после". И мне кажется, у каждого человека происходит что-то такое, что в последующем ломает его жизнь на две части. На "до" и "после".
29
Ну, всё! Перестал себя любить, начал себя жалеть.
30
    Бывает, подумаешь: "Вот и всё! Мне уже далеко за тридцать". А бывает и так: "Ничего! Мне нет ещё и сорока".
31
    Полное одиночество наступает тогда, когда тебе некому рассказать о своем одиночестве.
32
    Я скоро умру. Такое чувство...
33
    Ну, мне ли не знать, как выглядит Смерть.
34
    Я видел, как умирают люди. Я видел, как умирает Бог. Никакой разницы.
35
    Плохо мне. Тяжесть какая-то в груди. Не вдохнуть её и не выдохнуть. И на месте не усидеть. Целый день хожу из угла в угол.
    И все тот же страх перед смертью. Не страх даже, а ужас. Я не хочу умирать! Все, что угодно, но лишь бы не смерть... Я хотел бы жить вечно. Моего любопытства хватило б на вечность.
37
    Вернись та страшная боль, я бы жаждал смерти, а так... Как в детстве, когда тебя укладывают спать. Хочется играть, бегать, смеяться... А тебе говорят: "Пора спать, сынок. Уже поздно".
38
    Почему мне не встретился человек, который разделял бы мою точку зрения? Сколько людей просто слепо верит и не задает вопросов. Один я, как неприкаянный.
Можно себя успокоить: что мне до всех. Народ - это стадо: куда поведут. Я был один - и, значит, я прав.
39
    И последнее. Если жизнь твоя не удалась, помни: Бога нет! И винить, кроме себя самого, больше некого.
 
 
 
 
Ты еще жив...
Головная боль усилилась. Стараясь не делать резких движений, я добрался до ванной и взял из аптечки две таблетки аспирина. Я попытался проглотить их, не запивая, но во рту пересохло. При глотательных движениях таблетки попросту рассыпались на шершавом языке и никак не хотели попадать внутрь горла. Пришлось присосаться к крану. Много пить было нельзя. Но меня мучила жажда. Вода была такой холодной, такой приятной на вкус. Реакция последовала незамедлительно. Меня рвало не меньше минуты, прямо выворачивало наизнанку. Пришлось вернуть все до последней капли - сверх того! - за водой пошла какая-то желто-белая слизь. Когда она кончилась, я был измучен и пуст, но все еще напрягался, открывая рот, как золотая рыбка на асфальте, так как желудок продолжал сжиматься. И я стоял, согнувшись, с вздувшимися венами, проговаривая в перерывах между спазмами: "О, Господи... о, Господи..."
Выпрямившись и брезгливо вытерев губы тыльной стороной ладони, я посмотрел в зеркало. Глаза налились кровью, зрачок был непривычно большим.
Меня знобило, но я точно знал, что через несколько минут стану обливаться потом, даже если сейчас разденусь донага. Уже через час или два меня будет и знобить, и кидать в пот одновременно, а затем... От одной только мысли, что будет затем, мое сердце забилось в истерике, пытаясь изнутри пробить грудную клетку, чтобы выбраться из тела, которое ждут такие муки. Слава Богу, мысли так стремительно проносились одна за другой, что сосредоточиться на какой-нибудь из них было невозможно.
...это только начало... сдохнуть можно... где Байрон... на черный день хотя бы кубик... все проходит... дотянуть до утра... будет еще хуже... плохая память на номера телефонов... сегодня уже не уснуть, потому что... сдохнуть можно... выбросить зеркало с трещиной... хорошо, что я утром побрился... чего там... это только начало...
Меньше всего я сейчас ожидал звонка в дверь. Когда тот раздался - долгий, настойчивый и чуть-чуть хрипловатый - я вздрогнул, задержал дыхание и замер.
Это менты! Или Фролов! Свои бы воспользовались условным знаком: стук и три коротких звонка. Что делать? После одиннадцати имею полное право не открывать. (Не открыть Фролову?!) Никого нет дома! Все ушли на фронт! Может, все-таки Байрон? Стоит ему упороться, и он забывает обо всем на свете. Разумнее всего выждать, затем выключить свет и посмотреть из окна, кто выйдет из подъезда.
Я осторожно подкрался к двери и припал к глазку. При этом подумал, что в глазок могут выстрелить. Увидел чей-то темный силуэт - и только.
- Кто там? - спросил я через дверь.
- Хорошо, что ты еще жив, Кура, - сказал силуэт женским знакомым голосом. Я впустил ее в квартиру, снова запер дверь и прошел за ней на кухню.
Она изменилась. Похорошела как-то. Правда, я никогда раньше не видел ее в платье. Когда-то она предпочитала носить джинсы и мужские рубашки. В основном - мои рубашки. И все из-за огромного бюста, разрывающего по швам платье любого размера: было сложно найти такое, которое ладно сидело бы на талии, плотно облегая в меру широкие бедра, и в то же время выдерживало мощный натиск груди.
- Что значит "ты еще жив"?
Она села на единственный стул, аккуратно опустив черную сумку, с которой пришла, себе на колени.
- Это чего? - она кивнула на повестку, одиноко лежавшую на столе.
- Арестович вызывает. Наш участковый. Что значит "ты еще жив"?
- Ничего. Просто слова. За те два года, что мы не виделись, я похоронила штук пять своих старых знакомых.
Я уютно расположился на подоконнике, чуть отодвинув в сторону цветочный горшок без цветка.
- Ты тесно общалась с людьми, которым с рождения смерть дышала в затылок.
- Не знаю, кто кому куда дышал, но люди мрут, как мухи.
- Может быть.
У меня закружилась голова, и снова стало подташнивать.
- Где мама? - спросила она. - Спит?
- Спит, - подтвердил я. - На Байковом.
- Давно?
- Года полтора.
- Вот и я говорю, люди мрут, как мухи.
Она глубоко вздохнула, и мне показалось, что я услышал треск материи.
- Ты похорошела.
- Честно? - она нахмурилась. - Ты выглядишь ужасно.
- Знаю, - согласился я. - Но чувствую я себя еще хуже, чем выгляжу. Слушай...
- Что?
Она вышла замуж за человека по имени Антон. Он был старше ее на четырнадцать лет. Больше я о нем ничего не знаю. Я даже не видел его, когда был у них на свадьбе. Впрочем, я пробыл там минут двадцать. И свадебного платья тоже не видел. К тому времени она уже переоделась в мою рубашку и джинсы. Мне было двадцать два, и я уже год сидел на системе.
- Ира, ты...
- Я к Максаковым шла...
- У них что-то есть?
Я ни на что не рассчитывал. Спросил просто, чтобы спросить, на всякий случай.
- Не знаю, никто не открыл. Решила спуститься к тебе. Проведать, жив ли ты...
- Спасибо. Ты хоронишь меня раньше времени.
- Ты сам себя хоронишь, - она помолчала. - Я так понимаю... сварить у тебя не проблема?
- Ты ведь спрыгнула. Или?
Но она спросила, не дав мне договорить:
- Кумарит?
- Значит, бывших наркоманов не бывает, - сказал я, чувствуя, как моментально вспотели ладони и в надежде заныла душа.
Она неопределенно пожала плечами и переспросила:
- Давно кумарит? Сможешь приготовить?
Какая она милая. И заботливая. Такая искренняя забота о себе, что хочется плакать от умиления.
Она достала из сумки литровую бутылку растворителя с номером 646 на этикетке, неполную бутылку уксуса, пачку соды и целлофановый кулек с перетертым маком. А также пачку "Мальборо". Я взял одну сигарету и сунул за ухо.
- Ангидрид у тебя, надеюсь, есть? - спросила она.
- А у тебя, что, нет?
Она изменилась в лице, побледнела и тихо сказала:
- Нет.
- Ладно, у меня есть.
Она выразительно постучала пальцем по лбу.
- Голова не болит?
- Болит, - признался я.
- Тебе это кажется смешным?
- Нисколько.
Из носа капнуло. Ну вот! Уже вовсю текут сопли.
- Давай быстрее! Меня здорово харит.
Я дал ей чистую кастрюлю, она пересыпала в нее тырсу из кулька и залила растворителем. Проделывая эту несложную операцию, Ира возмущенно бурчала:
- Я принесла ему все! Что еще нужно! Сделай и раскумарься! А он, жмот, какой-то вонючий ангидрид зажал. Это ж надо быть таким жадным... и наглым...
В чем-то она была, безусловно, права. Будь у нее хоть три децела ангидрида, я бы ни за что не дал свои последние полкубика. А ведь и для себя тоже делаю. Хотя почему "ни за что"? Сейчас я все готов отдать, лишь бы уколоться. Но... тем не менее. Как крысы, кроим друг от друга что только можно. И она такая же. Что я - первый год ее знаю?
Взяв кастрюлю, я бережно поставил ее на огонь, предварительно накрыв миской с холодной водой. Когда растворитель закипит и вода в миске нагреется, я отключу газ, поменяю воду и снова зажгу огонь. И так несколько раз. Главное - не спешить. Не так все это безопасно, как кажется. Растворитель и вспыхнуть может, бывали случаи. У одного штымпа вспыхнул в тот самый момент, когда он снимал кастрюлю с огня (дураков хватает), он дернулся, и вся эта полыхающая смесь - ему на грудь, на руки. Он вопил, метался по кухне, пытаясь горящими руками сбить пламя. Хорошо, я рядом был. Кинулся в комнату, схватил какое-то одеяло, повалил его на пол, накрыв одеялом. В общем, спас его. Он в больнице месяцев шесть валялся. Как я был зол на него, если б кто знал. Ведь без ширки оставил, урод.
А вот одна знакомая, тоже при мне было дело, сумела не потерять над собой контроль: сначала поставила кастрюлю на стол и только затем принялась тушить на себе огонь. Вот это выдержка, я понимаю. Сильная не телом, но духом. Духовитая баба! "Железная леди". Тоже, говорят, умерла.
- Почему ты молчишь? - спросила Ира.
- Думаю.
- Зачем? - она выдержала небольшую паузу и, не дождавшись ответа, предложила:
- Может, поговорим?
Покачав головой, я посоветовал:
- Ты лучше пойди поищи чистую тряпку. Скоро выкручивать.
- Иди сам ищи, - огрызнулась она и нервно закурила.
Я поплелся в комнату. Включил свет. Нашел в шкафу специально для таких случаев уже изодранную простыню. Кроме широкой полоски, я вырвал еще один кусок, чтоб хорошенько высморкаться.
- Ира! - крикнул я в сторону кухни. - Под умывальником пластмассовая бутылка стоит. Промой ее.
Она что-то прокричала в ответ, но я не расслышал.
- Что?
- Который час? - наконец догадался.
По старой привычке я глянул на часы, стоявшие на телевизоре, которые больше месяца показывали одно время: десять минут второго.
- Десять минут второго, - крикнул я, так как был уверен - сейчас действительно около часа.
Когда я вернулся на кухню, Ира уже сняла кастрюлю с плиты. Мы молча принялись за дело. Ира ложкой перекладывала из кастрюли в тряпку еще не остывшую потемневшую и разварившуюся кашицу маковой соломки, а я, обжигаясь и натирая мозоли на руках, выкручивал тряпку, выжимая из соломы все до последней капли в подставленную миску. Из миски и кастрюли я все перелил в пластмассовую бутылку, добавил грамм пятьдесят уксуса и, закрутив крышечку, как следует взболтал.
Я объявил трехминутный перекур.
Надо подождать, какой будет выход - чисто химическая реакция, при которой опиум оседает на дно бутылки, отделяясь от масел и прочей грязи.
Уже скоро, подумал я. Остается выпарить в чистой миске из опиума оставшиеся уксус и растворитель, капнуть ангидрида и подсушить. Затем разбавить водой и подкипятить. Как будто ничего сложного. Но если допустить хоть малейшую ошибку - пиши пропало.
При подсушке, например, если передержишь на огне - ширка подгорит, а снимешь с огня раньше - получится сырая. Или если слюна попадет, или пепел, или жир, не дай Бог. Поэтому и моют посуду перед всеми этими процедурами кипяченой водой с пищевой содой.
Готовили как-то у Мозгового. Шира получилась подозрительная. Грязная очень. Как вода в луже.
- Ладно, - говорю, - давай! Что с ней подыхать, что без нее.
- Ну смотри, - предупреждает Мозги, - ежели вдруг почувствуешь себя хреново, сразу выходи за дверь. Мне, - говорит, - только трупа тут не хватает.
Ладно, думаю, мне и самому в таком свинарнике умирать не хочется.
"Двинулся" я и... торчал у него всю ночь, да так, что до сих пор вспоминаю. Давно мне так хорошо не было.
- Как Антон? - спросил я Иру.
- Какой Антон?
- Ну, муж твой.
- А-а, Андрей! В субботу пришел, оставил бабки и исчез. Сказал, через полгода вернется.
- Да, семейная жизнь - это что-то особенное.
- Он скрывается от кого-то.
- Честным людям всегда приходится от кого-то скрываться.
- А мне тошно одной, - сказала она. - Я ведь нигде не работаю. И подруг нет.
- Почему?
- Скучно, - ответила Ира.
- Может, тебе надо было родить от него?
- Думаешь, с ребенком будет веселей? Да и кого я могу родить? После всего.
Она продолжала говорить, но я ее больше не слушал. У всех проблемы. Меня на всех не хватает. К тому же, все было готово. После переговорим.
Через барракуду я выбрал в двадцатикубовый баян двенадцать кубов ширева и перелил в стеклянный пузырек из-под таблеток.
- Рубин! - воскликнул я, имея в виду цвет ширева. Она молча вынула из сумки одноразовые шприцы.
- Сколько тебе?
- Два.
- Не много? - спросил я.
- Вчера впорола не меньше, - тембр голоса подрагивал, точно ее щекотали, но лицо оставалось серьезным, даже каким-то сосредоточенным.
Нисколько меня не стесняясь, она задрала платье, прижав конец подола подбородком, и, спустив трусики, ногтем указательного пальца отодрала корочку засохшей ранки левее и чуть выше лобка. Мне не хотелось смотреть, как она будет двигаться в паховую вену. Развернувшись, я ушел в комнату.
Зажав левую руку между ног - для того, чтобы вены набухли, я быстро ввел иглу в вену, взял контроль и погнал...
Приход был затяжной - секунд сорок - прикрыв глаза, я потихоньку съезжал со стула. Так и не вытянув шприц, я упал на пол, больно ударившись головой. Почувствовал, что отключаюсь.
Входит Ира, обводит комнату изучающим взглядом:
- Уютно.
Она подходит ближе и говорит ровным голосом, никак не интонируя:
- Я решила, человек не виноват в том, что он такой.
- Какой? - спрашиваю.
- Такой, какой есть.
- А кто виноват?
- Бог.
- Бога нет, - говорю.
- Был.
Ирино лицо совсем близко, мне не составляет особого труда при желании пересчитать ее реснички.
- Иногда хочется с кем-нибудь поговорить, - признается она. Все равно, о чем. Но ведь все равно, о чем, с кем попало не поговоришь. Ты понимаешь?
Мне нечего ей сказать.
- Встань!
- Не понял?
- Ты лежишь на полу - встань!
Она стоит надо мной, но ее голос звучит очень тихо.
- Поднимись Кура... Открой глаза... Кура...
Я приоткрыл тяжелые веки. Никого. А за окном та же ночная мгла. Душно. Я встал на ватные ноги, выдернул шприц и согнул руку в локте. Чесался нос, - постанывая, я с наслаждением потерся им о плечо.
На кухне меня ждал неприятный сюрприз в виде Ириного трупа. В том, что она мертва, я не сомневался: живые не лежат с посиневшим лицом в такой неудобной позе.
По всей вероятности, передозировка!
Среди царившего на столе бардака я быстро нашел закупоренный пузырек с ширкой и поспешно спрятал его в нагрудный карман на рубашке. Поближе к сердцу. Затем опустился перед Ирой на колени.
Наркоманов не учат оказывать друг другу первую медицинскую помощь. Теоретически я знал, что ей надо открыть рот, вытащить язык и приткнуть его к нижней губе, чтобы не западал; надо сделать закрытый массаж сердца, искусственное дыхание; теоретически знал, а как это выглядит на практике - не имел ни малейшего представления.
Теперь от ментов покоя не будет.
Мне почудилось, что из-под полуоткрытых век за мной наблюдают ее насмешливые полуоткрытые глаза.
"Сука, - выругался я про себя, - ведь предупреждал ее! Все ей мало!"
И я, видать, накаркал.
Закурив ту самую сигарету, что торчала за ухом, я продолжал рассматривать труп.
Может, вынести во двор - и бросить у мусорного бака? Поди узнай, кто вынес. Я? Боже упаси! Всю ночь спал, как убитый (свет горел). Даже не спал, а наоборот, глаз не сомкнул. Бессонница проклятая совсем замучила. А? Ко мне? Нет, никто не приходил (соседи могли слышать). Ночью, правда, кто-то трезвонил в дверь, но я без кода никого не впускаю. Как? Хорошо, если что услышу, непременно позвоню.
Собираясь с мыслями, я докурил сигарету до самого фильтра.
Все нужно обдумать тщательным образом.
Да и подниму ли я ее? Она, как пить дать, потяжелее меня будет. Одна грудь чего стоит.
Я прикоснулся к ее груди, опустив руку за вырез платья. Грудь была еще мягкой, но холодной и... в общем, неживой. Казалось, под рукой не кожа, а резина.
Никак не привыкнуть, подумал я. Так серо и обыденно. Был человек - и нет человека. Не совсем, конечно, нет, - если бы! - остался труп и... проблемы с этим трупом.
Ладно, пора приступать. Вынести во двор можно, но надо реально оценивать свои силы. У меня же никаких сил не осталось - ни моральных, ни физических.
Я схватил труп за ледяные лодыжки и потащил в прихожую. Смерть явно прибавила ей пару лишних килограммов. Сбегав на балкон, нашел металлический прут. По дороге подобрал очень кстати валявшийся на полу обрывок газеты. Вышел на лестничную площадку. Бешеное биение сердца отдавалась во всем теле. Намочив слюной клочки газетной бумаги, я залепил соседям дверные глазки. Вызвал лифт и отправил его на последний, девятый, этаж. Когда треск работающего лифта затих, я, раздвинув створки внешних дверей, поставил на зажим (благо, имелся полугодовой опыт работы лифтером). Замер, прислушался, все ли тихо, и вернулся за трупом.
Припомнились Ирины слова о том, что люди мрут, как мухи. Еще бы! Два куба такого яду за раз. Я от своей обычной дозы - три кубика - и то как отъехал. А она после, как минимум, полуторагодового перерыва. Никакая муха не выдержит.
...Когда труп полетел ко дну шахты, я зажмурился. "Тух-ф" - подкинуло доморощенное эхо вверх звук упавшего тела. Меня прямо передернуло.
Вот и все. Нет трупа - нет видимых проблем. Остались одни воспоминания. Теперь только хорошие.
К горлу подступил ком.
Где-то на улице залаяла собака.
К утру появилось чувство голода. Я съел три ложки сахара и запил водой.
Зазвонил телефон. Я-то думал, его давно отключили. Я поднял трубку, но ничего не сказал. На том конце провода молчали. Помолчав в ответ, я дал отбой.
Надо отдохнуть.
Я раздавил таблетку димедрола в порошок и подмешал его в ширку. Эта смесь окончательно одурманила мой перегруженный от недосыпания мозг.
Приходили видения. Стоило мне прикрыть глаза...
В комнату входит Тимченко Сергей по кличке Бритва. Месяц назад его застрелила женщина-инкассатор.
Знакомо прищурившись, Бритва спрашивает:
- Торчишь, пацан? Не выкурил до сих пор: горько тем, кто хочет сладкой жизни. Ты ведь еще молодой. Завяжи ты с этим дерьмом. Стань человеком.
- Бывших наркоманов не...
- Знаю, знаю, не блатуй. Смени один наркотик на другой. Власть, говорят, тоже наркотик. Да мало ли! Скажем, риск...
- Дорого.
- А ты дешевка, что ли?
- Да тут не хватает...
- Была бы цель, - усмехается Бритва, а средства будут. Они уже есть.
Я понимаю его без слов. Бегу в прихожую, снимаю с вешалки дубленку (откуда там дубленка?) и вынимаю из кармана целую пачку денег.
- Во, не хило? - спрашиваю, возвращаясь.
Ира пожимает плечами, равнодушно наблюдая...
Встреча настолько меня взволновала, что, потеряв контроль над глюком, я на секунду приоткрыл глаза.
Серый потолок. Тонкая, поросшая пылью, сосулька паутины. И неугомонные мухи гоняются друг за дружкой.
...Ира пожимает плечами, равнодушно наблюдая за полетом мух.
- Ушел?
- Ушел, - подтверждает Ира.
- Говорят, он "белой" баловался.
- Он и "белой" кололся, и "черной", и "колеса" пил, и водку жрал, и план курил, и на женщин его хватало.
- Ты-то откуда знаешь?
- Знаю.
Она снимает рубашку и джинсы, легко, даже не дотрагиваясь до пуговиц, словно выскальзывает из этой одежды. Вещи падают к ее ногам и она, переступив через них, опускается на диван. Нижнего белья на ней нет. Запрокинув голову, она непристойно раздвигает ноги. Рука ее скользит по животу, медленно приближаясь к лобку.
Прислонившись к стене спиной, я изумленно смотрю на Иру.
- Иди ко мне, - шепчет она.
Я не услышал, скорее догадался. Безропотно приблизившись к дивану, я опускаюсь на колени.
- Прости меня... - и склоняю голову к ее руке...
В этот момент меня кто-то поднял и швырнул в другой конец комнаты. Я влетел в самую глубь шкафа, спиной припечатав остаток дверцы к самой стеночке. Сжимая кулаки и матерясь сквозь зубы, я выбрался из этого полуразвалившегося гроба и бросился на Фролова. Его второй удар, который пришелся по носу, повалил меня на пол и отбил всякую охоту сопротивляться. Свернувшись калачиком, втянув голову и прикрываясь от ударов, я зажмурился. Как в детстве надеясь, что тогда стану менее заметным.
В голове не к месту вертелось:
Не поймать меня на дряни,
На прохожей паре чувств...
Окончания этого четверостишия я не помнил. Более того, я не помнил, помнил ли я его вообще.
Фролов схватил меня за волосы и рывком приподнял.
- Где мой товар?
Я изобразил на лице что-то вроде сочувствия.
- Миша, разве можно волку доверять пасти овец?
- Убью! - гаркнул Фролов мне в ухо и снова швырнул куда-то вдаль.
Приземлившись и чуть не потеряв сознание, я все же нашел в себе силы ответить:
- Если убьешь, кто же отдаст тебе долг?
Он как-то вдруг успокоился, улыбнулся, грузно ступая, подошел ко мне, присел и ударил в живот чем-то блестящим и острым. Я только ахнул. А он еще раз ударил. Что-то отвратительное стало хлюпать, когда он повторял удар за ударом. Его улыбка превращалась в оскал, а от светло-голубых глаз остались только черные щелочки.
И вдруг я вспомнил. Вспомнил две недостающие строчки стихотворения:
Не поймать меня на дряни,
На прохожей паре чувств.
Я ж навек любовью ранен -
Еле-еле волочусь.
Какое блаженство, когда память, сжалившись, подбрасывает то, что казалось совершенно забытым.

 

Вверх