Щербаков Сергей Анатольевич: другие произведения.

Щенки и псы войны

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 4, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Щербаков Сергей Анатольевич (aksu@rambler.ru)
  • Обновлено: 29/05/2002. 100k. Статистика.
  • Сборник рассказов: Проза
    • Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Работа номинирована на литконкурс "Тенета 2002" в категорию "Сборник рассказов"Отзывы, критику и пожелания можно оставить в гостевой "Тенета-2002":http://teneta.rinet.ru/2002/sb_rassk/gb102219730196478.html

    •    номинировано на литконкурс "Тенета-2002"
       в категорию Сборник рассказов

    Бутик

      

    Посвящается девятнадцатилетним

    мальчишкам, которым довелось испить "горькую чашу"

    чеченской войны

      
       Славка стоял у высокого металлического забора, покрашенного зеленым суриком и поливал его. От прозрачной горячей струи и мокрых кружев на заборе вверх поднимался легкий пар.
       - Двинули! - хрипло бросил он напарнику, закончив свою нехитрую процедуру, и они молча побрели по узкой горбатой улочке. Под ногами смачно чавкала скользкая грязь, "стокилограммовыми" комьями налипая на сапогах. Они двигались вплотную к заборам, шлепая по нежному свежему снежку, который тонким слоем покрыл все вокруг. В небе стояла белая непроницаемая пелена, солнце еще не пробилось сквозь эту стену сырого тумана. Голые серые ветки деревьев и кованое обрамление заборов стайками оседлали неугомонные воробьи. Веселое беcшабашное чириканье, которых изредка нарушалось яростным собачьим лаем и глухим рыком бээмпэшек, двигавшихся по соседним улицам.
       Пашка, Славкин напарник, невысокий коренастый пацан с бледным лицом, отрешенно уставясь под ноги, плелся с пулеметом наперевес, с трудом переставляя ноги с налипшей глиной. В конце улицы они присели: Славка у кирпичной стены, уперевшись рваным засаленным коленом в заснеженный валун, а Пашка устроился на противоположной стороне под сухим корявым деревом, выставив вперед ствол своего ПКМа с пристегнутым "коробом" (магазином).
       Где-то сзади, через несколько домов от них, группа екатеринбургского СОБРа, двигаясь следом, шмонала дворы и хозяев. Обыск и проверку документов, как правило, проводили бойцы СОБРа, а солдаты бригады особого назначения страховали с улицы. Собровцам опыта не занимать, уловки боевиков для них, что твои семечки. Одного взгляда им достаточно, чтобы вычислить, где может находиться растяжка или схорон. Славка наблюдал однажды, как Степан, методично простукивая стены в доме, обнаружил тайник с оружием и взрывчаткой.
       Славка поправил бронежилет, чтобы не тянул своей тяжестью и сдвинув каску на затылок, задумался о прошлой жизни. Она показалась такой далекой и чужой, как будто она была где-то на другой планете и не с ним. Он снял изрядно потрепанную рукавицу и протянув потрескавшиеся красные пальцы, зачерпнул горстку снега и поднес ко рту. Сидеть вот так в постоянном напряжении, ни чего не делая, было сплошной мукой. Неистово зудели расчёсы на спине и пояснице. Вшей ни сколько не смущала, ни холодная погода, ни сырой бушлат, ни эта странная война.
       Славка зевнув, поежился.
       - Скорее бы домой. Подальше отсюда, из этого ада - стучало в мозгу. - Страх и холод уже в печёнках. Командировка на три месяца явно затянулась. Уже конец января, а замены пока не предвидится, хотя их служба уже закончилась, пора в дембель. Вчера их знакомили с обращением командования, в котором оно просило, вернее, приказывало остаться на боевых позициях до тех пор, пока не будет подготовлена смена. Приносило, конечно, извинения и тому подобное. Как сейчас помню, там были такие слова: " Вы добросовестно выполнили свой конституционный воинский долг пред Отечеством и российским народом. По закону и справедливости некоторые из вас должны быть уволены в запас. Но сегодня в борьбе с террористами и пособниками наступил переломный момент, когда все силы должны быть направлены на то, чтобы окончательно добить бандитские формирования на территории Чеченской республики, являющейся частью России...
       ... Командование знает, что в условиях войны наступает чувство физической и моральной усталости от постоянной опасности и трудностей быта. Но сегодня Родина обращается именно к вам, мужественным солдатам России, с просьбой - остаться в составе своих, воинских частей до плановой замены личного состава. В этот сложный момент Родина надеется на вас , потому что сегодня именно вы можете передать пополнению свой опыт и оказать ему помощь в выполнении служебно-боевых задач..."
       Славка сплюнул.
       Вот такие, наши пироги! Серега-земляк уже, наверное, дома. Отправили его вместе с ранеными, еще в начале месяца в родную часть. Досталось ему, конечно, здорово! Отморозил ноги, застудил легкие, когда были в горах, да и "крыша" у него, похоже, поехала. Да, еще новый ротный, сволочь, нос свернул на бок. Зато, теперь дома! В тепле! Балдеет! Лучше быть со сломанным носом, чем "грузом двести".
       "Груз двести". Вчера два "двухсотых" отправили домой, двух ребят-десантников. Накануне подняли утром по тревоге, выехали в Мескет-Юрт на зачистку. Поступили данные, что там находится, кто-то из полевых командиров. Стоял седой туман, видимость паршивая, метров в двадцати уже ничего не видно. Дорога ни к черту, узкая, сплошные крутые подъемы и спуски. "Бэтры" постоянно юзят, гуляют из стороны в сторону по сырой глине. Впереди колонны десантники, мы - "вэвэшники" в середине, замыкает СОБР на "уралах". Не едем, а еле ползем как черепахи, сплошные заносы, того и гляди, сыграешь с обрыва. Проехали около часа, когда на фугасе подорвался головной "бэтр", тяжело ранило водителя, есть контуженные. Поступила команда: разворачиваться и возвращаться в Ножай-Юрт. На обратном пути всё и случилось. Один из "бэтров" потащило по жидкой грязи и он завалился. Двоих ребят, из тех, что ехали на броне, задавило насмерть. А они, даже ни разу на "боевых" не были, только что прибыли с новым пополнением .
       Славка шмыгнул носом. Кругом ни души, только какой-то дряхлый аксакал в каракулевой папахе проковылял, опираясь на палку, да какая-то баба голосит на соседней улице. Пашка по-прежнему с безразличным лицом неподвижно сидит под деревом, изредка нервно вздрагивая, словно лошадь от укуса овода. Из-под каски торчит рыжим пятном опаленная шапка.
       Пашка, мировой парень. Вот, только после тех месяцев в горах стал каким-то замкнутым, молчаливым. Все ему по фигу. А ведь, когда под Кизляром в окопах сидели, какие он песни под гитару пел, какие шуточки отмачивал. А сейчас как не живой, в глазах такая тоска, что даже жутко становится. Движения вялые как у зомби. Ночью в палатке зароется в мешок с головой и воет во сне, как одинокий волк или мать зовет.
       - Да, тогда в августе под Кизляром было неплохо, главное тепло. И ротный был, что надо! Капитан Шилов! Гонял, конечно, будь здоров, но мужик был свой в доску! Жаль, что после трех месяцев командировки уехал домой. Когда уезжал, прощаясь сказал:
       - Простите меня, ребята, что бросаю вас в этих проклятых горах! Честно сказать, думал командировка у нас будет другой: думал, будем загорать, есть виноград, ловить рыбу. А как вышло, вы сами видите. Сюда я больше не вернусь, приеду в часть и сразу же уволюсь подчистую.
       Славка обернулся. Через несколько домов от них маячила с перебинтованной рукой плотная фигура "деда мороза", собровца Виталия, который десять дней назад подорвался на растяжке.
       Было это на Рождество, после взятия господствующей высоты десантники окружили село. В Зандак на зачистку вошли внутренние войска. В тот день Славка, как обычно, занимал позицию снаружи. Степан с братом-близнецом, Виталием, скрылись за воротами. Вдруг во дворе рвануло, аж земля дрогнула. Славка бросился к калитке, навстречу ему вывалился, сгорбившись, Виталий.
       - Черножопые гады! Бля! Чурки! - цедил он сквозь зубы, морщась от боли, поддерживая разодранную окровавленную руку. С растопыренных прокуренных пальцев на снег капала кровь, вырисовывая на нем алыми кляксами затейливые узоры. Левая сторона лица вместе с бородой тоже была вся в крови. Во дворе слышались длинные пулеметные очереди и звон бьющихся вдребезги стекол: озверевший Степан мстил за брата. Сарай буквально на глазах превращался в решето, отчаянно кудахтали куры, стоял кромешный гвалт. Красный как вареный рак Степан повернулся к дому и дал несколько очередей, во все стороны посыпались труха от саманных стен, щепки и брызги стекол.
       Виталий подорвался на гранате, которая без чеки покоилась под колесом небольшой двухколесной тележки, находящейся перед курятником. Подойдя к сараю, собровец оттолкнул ее, чтобы проверить помещение. Едва он распахнул рывком дверь, сбоку раздался оглушительный взрыв. Осколками ему здорово посекло руку и ободрало левую щеку. Волею случая тележка, таившая смертоносный сюрприз, спасла ему жизнь, защитив его от осколков. В медсанбате он долго не задержался, забинтованный продолжал выезжать на операции, не хотел оставлять своего брата.
       Славка снова сплюнул. Хотелось курить. Вновь вспомнились степные теплые деньки. Правда, работёнки тогда было много, приходилось целыми днями копать окопы и рвы под бронетехнику. Обливались соленым потом под палящим солнцем, мучила жажда, зато было тепло и фруктов завались. Помнится с Валеркой Шабановым забрались в брошенный сад, набили полные мешки яблок и слив, еле до заставы доволокли. Тогда Шилов такой разгон им устроил, что небо в овчинку показалось. Шабану не повезло еще в самом начале. Словил пулю в живот, когда голышом копали ров под нашу бээмпешку на берегу Терека. Чеченский снайпер его снял с того берега. Потом ребята буквально живого места от той "зеленки" не оставили. Всё в пух и прах разнесли из крупнокалиберных пулеметов.
       Неожиданно, красивая с коваными узорами, калитка сбоку звякнула щеколдой и распахнулась. На улицу стремительно выскочили двое. Один - в камуфляже, с густой черной бородой. Другой, высокий молодой парень, был в короткой куртке на бараньем меху, и, как и первый в черной вязаной шапке. У чернобородого в руках поблескивал "калашников" с подствольником, а у молодого из-за спины торчали конусами выстрелы к гранатомёту. Увидев бойцов, они остановились как вкопанные, окаменели словно изваяния.
       Первым пришел в себя "черный", он, оскалившись, что-то злобно выкрикнул и дал очередь в сторону Пашки. Грохот выстрелов больно ударил по перепонкам, заставив Славку зажмуриться, он машинально нажал на спуск и почувствовал, как автомат, словно живой рвется у него из рук. Пули смертоносным веером фонтанчиками чавкнули по грязи и ушли поверх заснеженных крыш. Славка сжался в комок и не отпускал спускового крючка, пока не опустел магазин.
       - Ааа..Ааа, - монотонно мычал он каким-то животным голосом, исходящим откуда-то из утробы. Он ничего не соображал. Его руки мелко дрожали, в висках стучала кровь, судорожно дергалось правое веко. Сильно пахло порохом. Видел наклонившееся к нему обветренное бородатое лицо Степана, который что-то ему кричал и тряс за плечо. Славка вяло кивал в ответ. Перед ним все плыло как в пьяном угаре. Облизав пересохшие губы, взглянул в сторону Пашки. Тот без каски с широкооткрытыми полубезумными глазами и кровавым разорванным ухом стоял у дерева, намертво вцепившись в дымящийся пулемет. Слезы и сопли вперемешку текли у него по посеревшему лицу. Рядом топтался Виталий и здоровой рукой безуспешно пытался отобрать у того оружие.
       Чернобородый лежал навзничь на спине, запрокинув, обезображенное пулей, окровавленное лицо, вперив в светлое небо уцелевший глаз. Молодой же, издавая тихие хрюкающие звуки, согнутыми пальцами, словно когтями, скреб землю, сгребая под себя грязь и снег. Его туловище напоминало страшное кровавое месиво из внутренностей и клочьев одежды.
       Виталий, обняв Пашку за плечи, отвел к забору, помог снять броник и расстегнуть бушлат.
       - Ну, чё глазеете, бля! Гавна не видели, бля! С кем не бывает! Котелок у парня пробило! - свирепо вращая глазами, Виталий набросился на подошедших к ним.
       - Лучше тряпку какую-нибудь найдите или бумагу!
       Группа бойцов окружила убитых.
       - Готов! А этому, скоро хана! Вишь, пузыри пускает! - послышался простуженный голос Степана, который склонился над боевиками и обыскивал их.
       - Все кишки наизнанку вывернуло!
       - Отбегался по горам, абрек!
       - Бля! Кровищи-то!
       - Да, разнесло будь здоров, Паша постарался.
       - Молодой, красивый, - закуривая, сержант Кныш кивнул в сторону молодого чеченца.
       - Мать твою! Вот такие красавцы нашим ребятам головы отрезают и глаза выкалывают! Забыл, как эти суки блокпост в соседней бригаде вырезали? Может, напомнить, тебе? Забыл, изуродованных пацанов? Забыл, Бутика?- обрушился на него, разъяренный капитан Дудаков, сверкая воспаленными глазами.
       - Дай, сюда! - он зло вырвал из рук Степана трофейный "стечкин", на котором было выгравлено имя "Рамазан", резким рывком передернув затвор, выстрелил в упор в дергавшегося боевика. Всем вспомнился Бутик, Санька Бутаков, с нежным румянцем на щеках, молоденький прапорщик из их 3-ей мотострелковой роты, который в октябре попал в плен. Потом его нашли, через месяц, морские пехотинцы, в какой-то канаве с перерезанным горлом и отрубленными кистями рук. Если бы не "смертник" на шнурке ( жетон с личным номером ), почему-то не снятый боевиками, так и канул бы он в безызвестность в далекой чужой стороне.
       Славка с трудом поднялся как пьяный, расправляя затекшие ноги, и прислонился к стене. Лихорадило. Почувствовал, как его бросило в жар, точно такое же было с ним в сентябре под Кизляром. Они несколько суток не спали, ждали атаки со стороны "чехов", которых скопилось около двух тысяч в этом направлении. Все буквально валились с ног от усталости, засыпали прямо стоя. Щуплый Шилов носился по окопу и неистово орал, расталкивая их и дубася по каскам:
       - Не спать! Не спать, уроды!!!
       Тогда во время ночной перестрелки у Славки кончились патроны и он сидел в кромешной темноте в своей ячейке под трескотню трассеров, завывание и уханье мин, визг осколков. Сидел, сжавшись как беспомощный сурок, и чувствовал, как огромная горячая волна накатывается и захлестывает его.
       Выглянуло солнце, снег стал подтаивать и обнажать землю, высокие железные заборы украсились бахромой темных потёков. Воробьи пуще прежнего развеселились, устроив на дереве настоящую вакханалию, заглушая неугомонным звонким щебетом урчание "бээмпешек".
      
      

    Черная коза

      
       Ноябрь. Последние дни командировки. Военная колонна змейкой медленно ползла по вьющейся дороге. Необходимо было успеть до темноты добраться до Хасавюрта. В воздухе искрилась дождевой пылью и играла радугой легкая изморось. Встречный сырой ветер продирал до костей. Миновали несколько блокпостов, оборудованных как маленькие игрушечные крепости. Окопы, дзоты, мешки с песком, бетонные блоки, зарывшиеся по макушку БТРы. Вырубленные подчистую деревья вокруг, чтобы не могли укрыться в "зеленке" снайперы. Все подходы каждую ночь тщательно минируются, ставят растяжки. Утром саперы их снимают, чтобы своих не отправить к праотцам. А там, где поработал "Град", лишь обгорелые обрубки стволов и выжженная перепаханная земля. На обочинах дороги кое-где попадались остовы искореженной сожженной бронетехники, некоторые нашли здесь последний приют еще с прошлой чеченской кампании.
       Неожиданно, с пригорка шквал огня из гранатометов и пулеметов полоснул по колонне, головной и замыкающий БТРы вспыхнули как факелы. Из замаскированных укрытий пристрелянные пулеметы кинжальным огнем сеяли панику и смерть. Колонна развалилась прямо на глазах. Грохот гранат, отчаянные крики, нечеловеческие вопли раненых, автоматная трескотня, взрывы боекомплектов, все слилось в сплошной кромешный ад.
       Шилов примчался, как только узнал о трагедии, разыгравшейся под Аллероем.
       - Миша, Лене не говори...- с трудом шептали потрескавшиеся бледные губы.
       - Коля, все будет хорошо, - успокаивал Шилов друга, держа его черные гари пальцы в своих ладонях и вглядываясь в серые неподвижные глаза.
       Николая унесли в операционную, капитан, расстегнув отсыревший бушлат, подошел к окну в конце коридора, где курила группа раненых. Прикурил. До погруженного в горькие думы Шилова долетали обрывки разговора.
       - Под станицей Степной во время разведки боевики накрыли его группу минометным огнем...
       - Ну, думаю, кранты! Не знаю, каким чудом, тогда вырвались из той передряги. Надо было каким-то образом вернуть тела погибших. Обратились к местным старейшинам. На переговоры выезжал сам "батя", полковник Лавров. Сошлись на том, что погибших ребят обменяют на четырех убитых чеченцев.
       - Из ушей течет кровь, бля! Башка трещит! Ничего не соображаю...
       - Во время зачистки в подвале одного из домов наткнулись на солдатские останки. Вонища страшная, тела разложившиеся. Человек восемь. Жетонов, документов нет. Судя по всему, контрактники...
       - Да, ребята, контрактники гибнут пачками, их бросают в самые опасные места. В самое пекло. Командование за них никакой ответственности не несет. Ему плевать на них. Оно отвечает только за солдат-"срочников". Контрактников даже в списки боевых потерь не включают. Послушать Манилова, так получается, что у нас...
       - Наверняка, числятся пропавшими без вести, - говорил раненый с забинтованной грудью.
       - Потери в частях федералов жуткие, - донеслось до Шилова. В ожидании мрачный Шилов, прохаживаясь по коридору, сжимал до хруста кулаки. Госпиталь был буквально набит ранеными. Было довольно много солдат, получивших осколочные ранения от своей же артиллерии и авиации.
       - Да, что же это, творится? Полководцы Жуковы, твою мать! Когда же этому бардаку будет конец?
       - Как капитан?- метнулся он к молодому хирургу в забрызганном кровью клеенчатом фартуке, наконец-то появившемуся из операционной.
       - Безнадежен. До утра, боюсь, не протянет! - глубоко затягиваясь сигаретой, устало ответил тот.
       Михаил вышел на крыльцо, пытался зажечь спичку. Сразу не получилось. Сломалась. Следущая тоже. Наконец прикурил. Начало смеркаться. На соседней улице с облезлой мечети заголосил мулла. На душе было погано, как никогда. Хотелось вдрызг нажраться вонючего спирта, взять в руки автомат и все крушить, крушить, крушить вокруг. Стрелять эту мразь! Рвать зубами погань! Сколько можно терпеть это дерьмо! Ему вспомнилась последняя зачистка, которую проводили вместе с СОБром в Курчали. Во дворе одного из домов, благодаря овчарке Гоби, обнаружили сырой глубокий зиндан. А в нем четверых заложников. Троих военных и парнишку-дагестанца. Все изможденные, оборванные, избитые. Худые заросшие лица. Животный испуганный взгляд. Больно смотреть. Особенно на "старлея". У того были отстреляны фаланги указательных пальцев на руках. Седой весь. Передние зубы выбиты. Вместо левого глаза сплошной кровоподтек! Когда нас увидел, затрясся как осиновый лист, заплакал навзрыд. Говорить не мог. Рыдая, заикался, захлебываясь. Дрожал всем телом как загнанный зверь. Вцепился намертво собровцу Назарову в "разгрузку" изуродованными руками и боялся отпустить. Повезло хозяевам-гнидам, что смылись! А то бы мы, такую зачистку бы этим ублюдкам устроили! За яйца бы подвесили, гадов! И подсоединили бы полевой телефон, нашу маленькую шарманочку! Вот это была бы пляска, похлеще твоей ламбады! Сраная Чечня! Тут каждая двенадцатилетняя сопля в любую минуту может жахнуть из "мухи" тебе в спину. Оружия у "черных скотов", хоть жопой ешь. Почти в каждом доме арсенал имеется. Ни какие-нибудь, тебе, кремнёвые ружьишки ермоловских времен, а новейших систем гранатометы, минометы, снайперские винтовки с забугорной оптикой, тротиловые шашки и прочая дрянь. После зачисток, можно сказать, трофеи вагонами вывозим. В глазах у всех неприкрытая лютая ненависть, вслед плевки и сплошные проклятия. Проезжаешь мимо кладбища, а там над могилами неотомщенных боевиков лес копий торчит с зеленными тряпками. Значит, будут мстить, будут резать, безжалостно кромсать нашего брата. Значит, какой-нибудь пацан из русской глубинки, как пить, здесь найдет себе погибель. Сколько еще наших ребят сложат свои головы в долбаной Ичкерии!
       Шилов в сердцах со всего размаху двинул по железным перилам кулаком, они жалобно задребезжали, заходили ходуном.
       - Обидно! Конец командировки! И на тебе! Подарочек! Падлы черножопые! Если бы не "вертушки" и не уральский СОБР из Ножай-Юрта, подоспевшие на выручку, полегла бы вся колонна. Вот, и нас не миновала беда. Постигла незавидная участь "калачевской" и "софринской" бригад. Угодили, таки, в засаду басаевских головорезов. Не обошла смертушка стороной пацанов-дембелей. Не пожалела. Лучше бы они на заставе в горах продолжали замерзать сверх срока, так нет же, дождались на свою головушку плановой замены. Выкосила мерзкая старуха почти всех безжалостной косой по дороге домой.
       - Эх, Николай! Коля! Что я теперь, Ленке скажу? Как я в ее серые глаза посмотрю? - Шилов шмыгнув носом, снова со всего маха двинул кулаком по перилам.
       Дверь распахнулась настежь, двое санитаров выносили покрытые рваной окровавленной простыней носилки. Капитан посторонился, пропуская их. С носилок свешивалась закопченная рука убитого с ободранными в кровь пальцами. На указательном тускло поблескивала серебряная печатка с изображением боксерской перчатки. Шилов сразу узнал это хорошо знакомое ему кольцо, за ношение которого он неоднократно гонял сержанта Широкова в наряды.
      
       Лена, прижав к себе своих маленьких чад, как и все, заворожено смотрела на вокзальные часы. Люда в зале было много, ждали поезда с Астрахани. Встречающие были в радостном возбуждении, многие с детьми и цветами.
       Как бы в стороне от всех стояла, худенькая как тростинка, Таня Бутакова, ее бледное с темными кругами под глазами лицо резко выделялось из массы людей. Ее муж, Саша Бутаков, прапорщик, в октябре пропал без вести, до сих пор о нем нет никаких известий. Все офицерские жены очень ей сочувствуют. Она осталась совсем одна со своей малюткой.
       Стрелка дрогнула и сдвинулась еще на одно деление. Как медленно движется время. Сейчас она их увидит. Своих таких родных и любимых. Мишу и Колю.
       - Вот уже больше двух месяцев мы ничего не знаем о нем, не было ни одного письма. Родители сходят с ума, слезы каждый день... - услышала она за спиной всхлипывающий женский голос.
       Вот диктор объявила о прибытии поезда, и шумная пестрая толпа повалила на перрон. Наконец-то из-за поворота показался в клубах пара зеленый с красной полосой локомотив.
       - Миша! Миша! Мы здесь! - крикнула она, издалека увидев осунувшееся усатое лицо своего мужа. Он с трудом пробился сквозь гудящую толпу и обнял своими сильными руками жену и детей. Веки у него дрожали, губы старались улыбнуться. Трехлетняя девчушка испуганно отвернулась и прижалась к матери, она не узнала в этом страшном небритом дядьке своего отца. Потом, осмелев, стала исподлобья поглядывать на него, как он, улыбаясь, что-то говорил маме и Сереже.
       - Миша, а Коля где?- спросила счастливая Лена, окидывая возбужденную пеструю толпу в надежде встретиться взглядом с родными серыми глазами брата.
       - Лена, Коля погиб, - еле выдавил из себя Шилов, пряча от нее глаза, из которых вдруг брызнули слезы.
       Ей сразу вспомнился тот странный день, недельной давности. Неделю назад. Натальюшка спала. Сережка был в садике. Постирав белье, она накинула мужнин бушлат и с тазом выскочила во двор. Было довольно свежо. Начало декабря выдалось бесснежным и морозным. Голые ветки деревьев и кустов были покрыты пушистым инеем, поблескивающим тысячами огоньков на солнце. Вокруг вертелись, порхали и щебетали юркие неугомонные синицы.
       Внезапно она почувствовала, как что-то в груди оборвалось, сердце как бы придавило огромным тяжелым камнем. Она обернулась и оцепенела от неожиданности: у крыльца стояла черная коза и пристально молча смотрела на нее своими желтыми глазами. Во взгляде было, что-то гнетущее, нехорошее. Лена не предполагала, что у коз такие странные зрачки. От этого жуткого неподвижного взгляда ей стало не по себе, ее всю пронизала холодом накатившая ледяная волна. Перед глазами мелькнула сожженная, изувеченная бронетехника, в ушах стоял звон, уши как бы заложило, послышался откуда-то издалека лязг гусениц и чей-то нечеловеческий крик. По телу пробежала мелкая нервная дрожь.
       Лена выронила прищепку. Нагнулась за ней. Когда выпрямилась, козы уже не было. Она исчезла. Лена подбежала к калитке, выглянула на улицу. Длинная улица была пуста. Было что-то неестественное, загадочное, дьявольское в этом визите. Да, и коз ни кто не держал в военном городке, а ближайшая деревня не близко. Она вернулась в дом; в детской навзрыд громко плакала Натальюшка, видно ей что-то приснилось. Лена закрутилась по дому, то уборка, то дети, и мысли о незваной гостье отпали сами собой. Забылись.
       И вот сейчас, в эту минуту, когда на нее обрушилась страшная весть о гибели Коли, она вспомнила ту козу. Черную козу.
       - Уроды! Патроны кончились! Огня, давай! - закричал во сне Шилов, рванувшись и выгнувшись всем телом. Он резко сел в постели, тупо уставившись в стену, ничего не понимая. На лбу проступили капельки пота.
       - Мишенька, родной, милый, дружочек мой, мальчик мой...- успокаивала заплаканная Лена, осыпая горячими поцелуями: его лицо, глаза, шею, плечи... Крепко прижав его голову к своей груди и нежно поглаживая его поседевшие волосы, смотрела, как на потолке ярким пятном отражается свет от уличного фонаря, и танцуют медленное танго длинные тени от качающихся за окном заснеженных веток.
       Ночью она на цыпочках прошла в детскую, присела у кроватки Натальюшки и тихо заплакала.
      
      

    Ромкины ночи

      
       Ромка достал из кармана пачку сигарет, нервно защелкал зажигалкой, пытаясь закурить. Дрожащие пьяные пальцы не слушались. Вокруг все плыло как в тумане. Лестничная площадка, исцарапанные надписями стены, щербатые ступеньки, давно немытое окно. Наконец глубоко затянувшись, задымил, прищурив глаза от едкого дыма.
       -А! А! Суки! - громко вырвалось у него. Опустив голову, закрыл устало глаза, хотелось забыться, отключившись, ни о чем не думать. Сказывалась очередная пьянка и бессонная ночь, проведенная на ногах.
       Прошло два месяца, как он вернулся оттуда! Оттуда! Куда все попадают одинаково, а возвращаются по-разному.
       Наступление ночных сумерек на Романа действовало как красная тряпка на быка. Он беспокойно бродил по квартире, не находя себе места, словно кошка, собирающаяся окотиться. Каждые полчаса выходил в подъезд на площадку покурить. Присаживался у теплой батареи с банкой из-под кофе для окурков и подолгу дымил, уставившись отсутствующим взглядом в стену. Какая-то давящая тревога неотступно преследовала его. Потом он возвращался в квартиру; пытался на кухне читать детектив, или тихо включив магнитофон, чтобы не тревожить родителей, слушал кассеты с песнями Виктора Цоя или группы Мумий Тролль. Потом, вновь неожиданно срывался, набрасывал куртку и выходил на опустевшие улицы ночного города. Бродил, оставаясь один на один со своими мыслями.
       По ночам орешь во сне, скрипишь зубами, вскакиваешь весь в холодном поту, мерещится всякая дрянь. Выстрелы, разрывы гранат, трупы, горящие бээмпэшки, окровавленные бушлаты. Есть у Франсиско Гойи картина Сон разума рождает чудовищ, вот что-то подобное творится со мной. Мысли и проклятые воспоминания о войне настойчиво преследуют как свора свирепых гончих псов, как стая мерзких чудовищ. Пытаешься бежать, скрыться, спрятаться, но безуспешно. Настигают и безжалостно рвут на куски. В пору завыть волком.
       Первые три дня пролетели быстро. Разговоры, объятия, встречи с родственниками, друзьями. А потом такая навалилась тоска! Такая безысходность. Вдруг, так захотелось обратно, что мочи нет. Там была настоящая жизнь. Ты был нужен, на тебя полагались, от тебя многое зависело. Здесь же, совершенно другой мир. Чужой мир. Развлечения, пьяные тусовки, дискотеки, глупый треп, праздное безделье. Будто другая планета. Всё в другом измерении. А там, в это время такие же пацаны жизни кладут, каждый день по лезвию ножа ходят. Некоторые из старых приятелей с жиру тут бесятся, пока был в армии, умудрились сесть на иглу, дурачье! Все разговоры только о том, сколько бабок привез, сколько чеченов замочил. От армии одних родители отмазали, другие косят напропалую. Все со справками: кто язвенник, у кого веса не хватает, кто дуется под себя, кто баптист, кто лунатик, твою мать! Боятся армии как черт ладана. Скорее, не оттого, что два года коту под хвост, а из-за дедовщины. Он, Ромка, эту дедовщину видел во всей красе, вдоволь испытал на своей шкуре. Одни "дужки" чего стоят. Это когда деды загоняют молодых на койки и заставляют их держаться руками за передние спинки кроватей, а ногами упираться в задние. И так висеть в воздухе. Если устанешь и попытаешься ногу опустить, получишь по полной программе, надраенной до блеска пряжкой, по заднице или ногам. Вот так и висишь, пока, дебилы не угомонятся. В Чечне тоже без дедовщины не обходилось, хотя все, кому не лень, это опровергают. Мол, было боевое братство и все такое. Всякое там было. То, без пайка останешься, деды-уроды сожрут, или еще, что-нибудь похуже отмочат. Но там, все-таки побаивались перегнуть палку, потому что можешь в любой момент сорваться, да и вмазать из "калашника", по мозгам.
       Вчера на автобусной остановке встретился Димка, однополчанин, вместе грязь чеченскую месили и вшей кормили в блиндажах. Тоже как неприкаянный. Также по ночам мучается, не спит. Трясет его всего, когда темень наступает. Ни где пока не работает. С милицией, куда он хотел устроиться на работу, облом! По пьянке угодил в кутузку. Теперь на учете: в компьютер занесли, в базу данных. Меченый на всю жизнь. В силовые структуры, о которых он так мечтал, дорога наглухо теперь закрыта! А началось с чего? Ночь не спал, утром выпил, чтобы отпустила чертова война, в результате дома конфликт с предками. Психанул, взял сдуру и выбросил с третьего этажа телевизор, что купил на свои гробовые. Холодильник тоже хотел спустить следом, да поднять было не под силу. Ну, естественно, приехали менты и мигом успокоили. Надели наручники и увезли готовенького в свой зверинец.
       Родители стали упрашивать в дежурке ментуру, чтобы дела не заводили на Димку. Да, не тут-то было. Составили протокол и свободен. Назад дороги нет. Посоветовали, чтобы сын прошел курс реабилитации.
       - Да, все они со сдвигом. Что афганцы, что эти! - заявил им капитан милиции. - Пьют по-черному. Сплошные с ними проблемы. Ни кому они не нужны. Только родителям. Поймите, никто заниматься вашими детьми не будет. Ни военкомат, ни городская администрация, ни кто. Сами ходите, просите, требуйте, лечите.
       Вот, Диман, теперь и бродит, как в воду опущенный. В армию на контракт не берут: биография подмочена. Специальности никакой, делать ничего не умеет. Только стрелять из всех видов оружия, охранять да растяжки ставить. Нервы ни к черту. Стал злым, агрессивным. Заводится с полуоборота, взрывается как полкило тротила, без всякого детонатора! Куда идти? Учиться? Что знал-то, всё забыл. Армия все извилины выпрямила, а что не смогла - выбила. Одно остается, на рынок, грузчиком к барыгам податься или к бандитам, трясти, кого укажут. Хреновая ситуация, одним словом! Зашли с ним в бар, выпили, начал плакаться в жилетку:
       - Где же справедливость, Ромк? Что за бл...ство! Один раз случайно залетел по глупости, и теперь вся жизнь к черту? Крест на ней?
       Сказал бы я ему про справедливость, да лучше промолчу...
       Помню, когда через два месяца под Новый год спустились с гор в ПВД, видок у нас был довольно жалкий как у бомжей. Все грязные, обмороженные, голодные, обмундирование превратилось в сплошные лохмотья. Не батальон оперативного назначения, а толпа вооруженных оборванцев. В горах прозябали в палатках и блиндажах, дров и воды не было. Первое время привозили, а потом совсем про нас забыли. Все деревья и заборы в округе порубили, воду топили из снега или наверх таскали в заплечных бачках с ручья, который находился под горой. Парня там из разведроты потеряли: в плен попал, когда за водой ходил. Здесь было спокойно, за исключением двух-трех попыток боевиков прорваться через наше кольцо. Бандиты обосновались в Зандаке, небольшом селе в километрах четырех от нас на противоположном склоне горы. Видно его было как на ладони. Разведчики говорили о большом скоплении противника. Федералы не смогли взять Зандак во время проведения антитеррористической операции и просто обошли его стороной, заблокировав батальоном ВДВ и двумя нашими БОНами. Спускаемся, значит, а тут почти все, кто в штабе при баньке оставался, с крестами за отличие ходят. Оказывается, приезжала какая-то шишка от Рушайло с поздравлениями и подарками. Ну и навешала крестов тем, кто под руку подвернулся. А про тех: кто пропахал полЧечни, кто в окопах под обстрелами загибался, кто, замерзая в горах, блокировал в Зандаке наемников Хаттаба, просто забыли. Обидно. Ну, да ладно, бог им судья.
       - Дурак был, надо было остаться на сверхсрочную, ведь упрашивали перед отъездом, контракт подписать. Но так хотелось домой, вырваться поскорее из этого ада, - опрокинув стакан, продолжал ныть Димка.
       - А сейчас... Да, что там говорить! Все жопой повернулись. И государство, и друзья... Толдычут везде про реабилитационные центры, реабилитацию.. Где она, на хрен, эта реабилитация? Можно подумать, мы сами эту кровавую бойню затеяли, для своего удовольствия, ради развлечения... Если бы в ментовку не попал: контрактником бы без пяти минут был и в ус не дул.
       Кстати, о контрактниках. Как-то, помню, зачищали один неказистый домишко, там таких много, не то, что у нас в России. Двухэтажный, из красного кирпича, со всякими там балкончиками и прочими прибамбасами. Огорожен высоким железным забором как великой китайской стеной. Хозяев нет, добра всякого полно, все комнаты в коврах. Впереди, как обычно, собровец, лейтенант Колосков, по прозвищу Квазимодо (Квазик), за ним мы наготове. Почему его так прозвали, до сих пор не пойму. Высокий симпатичный парень, на артиста Лундгрена чем-то похож, который в фильме "Универсальный солдат" снимался, такой же крепкий, с волевым подбородком. В одной из нижних комнат нашли укромный тайничок, а в нем: три гранатомета "муха", с десяток выстрелов к гранатомету РПГ, авоську гранат Ф-1 да ящик тротиловых шашек с детонаторами. Наверное, "черные" не смогли все унести с собой. Прошмонали все комнаты, перевернули все вверх дном, потом спустились по широкой лестнице в подвал. А там... Останки чьи-то. Вонища страшная... Трупы вповалку лежат. Сколько их там? Человек семь, восемь. Темно. Смрад жуткий! Фонариком посветили, но толком ничего не видно. Похоже контрактники, видно, что не зеленые пацаны. Кругом кровища, одежда изодранная вся. Тельняшки, свитера как лапша, похоже, здорово их кромсали ножами. Потом постреляли всех в упор. Серега, было, потянул одного за ворот, чтобы перевернуть, но Квазик, как заорет на него:
       - Растяжка! Твою мать! Не трогать!
       Мы чуть в штаны не наложили от страха, так нам, вдруг, нехорошо стало. В жар всех бросило, еще бы секунда и все там были. Да, про такие сюрпризы нам бывший ротный, капитан Шилов, много рассказывал, как эти сволочи мины-ловушки устраивают, используя для этого трупы. Под убитых подкладывают гранату Ф-1 без чеки, так чтобы рычаг был трупом прижат. Трогаешь тело, и через шесть секунд твои кишки на проводах болтаются!
       Были мы, буквально, меньше минуты, невозможно там находиться, тела разложившиеся, того и гляди, вывернет на изнанку. Выбрались наружу, еле отдышались. Закурили. Димку вырвало прямо в комнате на ковер. Согнулся в три погибели, лицо багровое, глаза квадратные, слезы капают с кончика носа. Мы настолько пропитались трупным запахом, что потом несколько дней воротники бушлатов и шапки отдавали душком. Да, без саперов сюда соваться не стоит. Гиблое дело. Сообщили о страшной находке командованию. Через пару недель опять проверяли ту хату, барахло кто-то уже прибрал к рукам... Местные вряд ли возьмут, вера не позволяет. Заглянули в подвал, а там все по-прежнему. Одни крысы по углам шмыгают. Ребята, как лежали, так и лежат. Никто их оттуда не забрал. Никому до них дела нет. А они ведь, числятся пропавшими без вести. Дома, наверное, ждут матери, жены, дети. Может быть, на что-то еще надеются, а может, даже не знают, что они пропали.
       Особенно зверствуют наемники. В Курчалое, кажется, это было, задержали одного подозрительного, рыжего заросшего хохла, со шрамом на лбу. Выдавал себя за заложника. Рассказывал всякие жуткие вещи: как страдал, как неоднократно пытался бежать, как над ним измывались. Ну, а мы, лопухи, матюгальники пооткрывали, слюни и сопли от жалости распустили. Да, тут Стефаныч, прапорщик наш, решил вдруг его обыскать. И, что ты, думаешь? Нашли у того, козла бородатого, пачку скомканных долларов и связку жетонов. Смертники солдатские, сволочь паршивая, коллекционировал. Но жадность, как говорится, фраера сгубила! Видно, жалко ему было с зелененькими и боевыми трофеями расставаться, вот и сгорел. Морду ему враз разбили! Потом десантники о нем, не знаю, откуда прознали, упросили батю отдать им эту мразь. Сразу вояку раскололи, умеют они убеждать, этого у них не отнимешь. Он им все выложил как на духу. Как ребят наших стрелял, резал, мучил, как ожерельем из вяленых ушей хвастался пред другими уродами...
       Старлей Тимохин там был, потом рассказывал, что десантура забила хохла до смерти. Злющие были: у них недавно разведгруппа напоролась на засаду в ущелье Ботлих - Ведено, вся полегла. Наемников, как правило, десантники в плен не берут, арабов, хохлов и прибалтов сразу, без "собеседования", пускают в расход.
       Вчера приснился Рафик Хайдаров, отличный парнишка, водителем у нас был. Большой мастер всякие байки рассказывать. Соберемся обычно у костра или в блиндаже у печки; греемся, портянки сушим, он и начинает баланду травить. Глядишь, и время летит незаметно, и настроение не такое поганое. Нам нравилось слушать его истории. Мимика озорного круглого лица Рафика, хазановский голос и магические движения закопченных рук делали свое дело. Мы тогда, как сейчас помню, ржали, будь здоров. На эстраде бы ему выступать.
       Убили его в начале февраля, когда обстреляли колонну под Центороем. Пуля попала в голову, полчерепа снесло вместе с каской. А новенький бронежилет, который он повесил на дверцу кабины снаружи, чтобы была защита от обстрелов, так ему и не понадобился. "Урал" так изрешетили, что пришлось его до Ножай-Юрта на сцепке тащить.
       Рафика увидел, сон как рукой сняло. Хоть ножом режь, не могу уснуть, на душе мерзко, в голову лезут всякие мысли. Наверное, все, кто там побывал, ненавидят ночь. Самое дрянное, в сумерки на пост заступать. Ночью в дозоре чувства обострены до предела. Вслушиваешься в малейший шорох, реагируешь на любой звук. Чуть что, даешь очередь и немедленно меняешь свою позицию, чтобы не накрыли, и не грохнули. Не дай бог, закурить, в момент схлопочешь пулю в котелок, или уснуть на часах. Были уже такие, в калачевской бригаде, уснули часовые на посту, а проснулись пацаны уже в царстве теней...
       Прошло два месяца, а война все не отпускает. По ночам охают взрывы гранат, и старшина Баканов громко кричит ему в ухо: "Ты, что Щерба, не понял? Мы все здесь умрем!"
       Было это в конце января, когда они возвращались с зачистки села Ялхой-Мохк. Прямо с гор их обстреляли из АГСа и пулеметов. Поднялась такая паника, что ответить на нападение не смогли даже опытные СОБРы. И пока не появились вертушки, ребятам пришлось туго. Так и пролежали в придорожной канаве в мерзкой холодной жиже, боясь головы поднять... Потом вчетвером, скользя на мокрой глине, с трудом тащили, вываливающегося из окровавленного разодранного бушлата, монотонно со всхлипами воющего, кинолога Витальку Приданцева. Его оторванная рука валялась тут же рядом, у гусеничного трака, на кисти был туго намотан потрепанный поводок от убитого Карая. Выстрел осколочной гранаты попал как раз в то место, где они находились на броне БМП. Теперь свободный, несдерживаемый хозяином, злобный взъерошенный Карай застыл, как бы в последнем броске с опаленной оскаленной мордой и развороченным брюхом, из которого вывалились связки темно-синих кишок...
       Бля, суки! Не смотря ни на что, там была жизнь, тяжелая, опасная, но настоящая жизнь. А куда я вернулся? В полное говно!
       На пятом этаже хлопнула дверь, раздались шаги. Ромка, сидя на трубе у батареи, встрепенулся. Защелкал зажигалкой и, стряхнув пепел в банку, прикурил давно потухшую сигарету. Мимо, поздоровавшись, протопал заспанный сосед, который обычно чуть свет уезжал на своем фургончике на рынок.
      
       Полгода спустя Ромка "сел на иглу": нашлись "добрые люди", уговорили пьяного парня словить кайф. Но героиновый кайф продолжался недолго, из охраны, где он работал его выперли, как только прознали, что он наркоманит. Сейчас весь худой и желтый он умирает в инфекционном отделении от гепатита. Димка же, ни одного дня ни где не работал, "гробовые" деньги свои промотал и схлопотал срок, по пьяни изувечив какого-то торгаша с Кавказа в одном из ночных баров.
      
      

    Волкодавы

      
       - Вы с Караем зайдите с той стороны, а мы пока тряхнем эти хаты! - капитан Дудаков кивнул на крайние дома и школу. Группа собровцев под командованием старшего лейтенанта Тимохина, усиленная пятью срочниками, свернула в проулок. Впереди бойцов, обнюхивая и неустанно метя заборы и кусты, бежал и помахивал пушистым хвостом неутомимый Карай. Иногда он подолгу задерживался, привлеченный каким-нибудь запахом. И Витальке Приданцеву приходилось, матерясь, на чем свет стоит, силой оттаскивать кобеля от столба или забора.
       Другая группа с Дудаковым гурьбой направилась в сторону школы. Их было восемь. Четверо матерых СОБРов и трое вэвэшников со своим капитаном. Капитан Дудаков, тяжело вздыхая, часто прикладывался к фляжке с водой: после вчерашнего "симпозиума" неимоверно трещала голова, и пересохло в горле. Настроение у капитана было поганое: четвертый день коту под хвост, никаких результатов. Только обнаружили пяток фугасов на местном кладбище за покосившейся плитой с арабскими вензелями да двух подозрительных парней без документов задержали. На прошлой неделе было намного веселее: накрыли подпольный цех по производству гранатометов и автоматов "Борс" и несколько заводиков по переработке нефти, которые заминировали и рванули; после чего, те несколько дней чадили как горящие в море танкеры. Мрачный Дудаков вновь глотнул из фляжки. Рядом с ним бодро вышагивал квадратный как шкаф, "волкодав" из Екатеринбурга, старлей Исаев и, молча, смолил сигарету. Сбоку от него ковылял, прихрамывая и громыхая здоровенными сапожищами худой, высокий как жердь, Димка-кинолог. Перед ним на длинном поводке моталась из стороны в сторону черная спина суки Гоби. Под ногами в выбоинах и замерзших лужах похрустывал белой паутиной с разводами тонкий ледок.
       - Алексей Дмитрич, ты чего такой смурной? Трубы горят? Головка поди бо-бо? Говорил тебе Карасик, не мешай спирт с местным пойлом! - нарушил молчание прапорщик Стефаныч.
       - Заткнись, ментура! Могли бы удержать!
       - Тебя, мастодонта, пожалуй, удержишь. Чуть, что, так сразу в морду или лапать пушку! Был у нас до тебя майор Харчев, да ты его знаешь! Скажу тебе, такого мудака, я, отродясь, не видывал! Пока Зандак блокировали, этот шакал все время безвылазно в палатке спиртягу жрал, а потом как с цепи сорвался! В один прекрасный день вылез на божий свет, морда опухшая, зенки залиты, никого не узнает. Мотался по позиции, орал благим матом, размахивал дубинкой, на которой слово "устав" вырезано. Того и гляди хряснет вдоль спины или по черепушке огреет. И надо же было такому случиться, наткнулся он на окоп с АГСом. Вцепился своими клешнями в АГС и давай вачкать в сторону села, а заодно по баньке разведчиков. Всю в пух и прах раздолбал! Так и пришлось к койке наручниками приковывать, пока не прочухался!
       - Эх, бабу бы! - промычал, широко зевая, Димка, почесывая подбежавшую овчарку за ушами.
       - Сиську тебе, паря, а не бабу, - беззлобно огрызнулся собровец Савельев, затянувшись и щелчком отправляя окурок в кусты.
       - Молоко на губах еще не обсохло! Маненький ешо! Женилка, поди еще не выросла! - донеслось сзади.
       - Это тебе не компот да варенье п...здить из погребов у вахов, - отозвался Стефаныч.
       - Ты, Митрий, как в армию-то умудрился загреметь? У тебя ведь одна нога короче другой на пять сантиметров! Таких не берут! Куда только комиссия в военкомате смотрела?
       - Какая комиссия, бля? Эти болваны и безногого забреют, лишь бы план по пушечному мясу выполнить! Армия у нас рабоче-крестьянская! Отмазали, наверное, сынка какого-нибудь чиновника или нового русского, а наш Митяй теперь лямку тянет, за себя и за того парня! - возмутился Стефаныч.
       - Главное, для них, гиппократов, чтобы указательный палец у тебя сгибался, чтобы из автомата по вахам мог стрелять! - добавил Степан, усердно скребя пятерней свою окладистую бороду.
       - Сам черт их не разберет, где вах, а где мирный трудяга! - вклинился в разговор заспанный рядовой Привалов, сморкаясь и громко шмыгая носом.
       - Днем-то он, трудяга, а ночью Фреди Крюгер с большой дороги!
       - Чего разбираться! Спускай с него, говнюка, портки! Если без трусов - значит вах! Смело хватай за яйца и Чернокозово! - посоветовал Степан Исаев, поворачивая к нему свое добродушное курносое лицо с прищуренными смеющимися глазами.
       - Вон Шаманов, молодец мужик! Не церемонится с этой сволотой! Грохнули бойца, он тут же прямой наводкой по селу, чтобы не повадно было! С этой шушерой только так и надо! Иначе, хер ты тут проссышь!
       - Девятнадцатилетние пацаны гибнут, калечатся, а кто-то мошну себе набивает! - вставил, зло сплевывая, Стефаныч.
       - На "мерсах" с девочками раскатывает!
       - Какие мерсы, паря? Ты что, белены объелся? Тут такие бабки крутятся, что тебе и не снились!
       - Березовских, Зюгановых и всю кремлевскую братию за жопу и сюда! Патриотов хреновых! И мордой, мордой в это дерьмо! - не выдержал, морщась от боли, молчавший всю дорогу, собровец Колосков с раздувшейся от флюса щекой.
       Двухэтажное кирпичное здание заброшенной школы глядело с бугра на село пустыми глазницами окон. Стекла и часть шиферной крыши отсутствовали. Кругом царили печаль и запустение, все поросло высоким бурьяном и лебедой. Похоже, давно здесь не слышалось ни детского гомона, ни дребезжащих звуков школьного звонка. Перед школой торчало несколько высоких, сбросивших листву, акаций, обнаживших свои изрезанные глубокими морщинами стволы и корявые ветки. Несмотря на солнечный день, было довольно свежо. Иногда порывами задувал северный ветер, обжигая лица. Кусты, сухая трава и тропка искрились легким инеем. К школе подошли сбоку, напрямую, через заросли бурьяна, минуя дорогу и овраг. В окнах, то здесь, то там играли веселыми зайчиками на солнце осколки стекол. Сквозь трещины на крыльце кое-где пробивался пучками седой пырей.
       Димка с овчаркой Гоби поднялись по щербатым ступеням, собака, нетерпеливо рвалась с поводка. Обшарпанная облезлая дверь в школу была приоткрыта. Солдат остановился, поправляя бронежилет и автомат. Овчарка юркнула за дверь, натянув поводок.
       - Стой! Шалава! Куда, тебя несе...!
       Договорить он не успел. Рвануло так, что с петель слетела развороченная дверь, вылетела щепками оконная рама, во все стороны брызнули жалкие остатки стекол и куски штукатурки. Огромный плевок удушливой пыли вынесло шквалом огня наружу. Димку отшвырнуло в сторону, и он, схватившись руками за лицо, съежился в комок. Вся группа повалилась на мерзлую землю, ощетинившись дулами "калашей".
       Вдруг, из окна второго этажа хлопнул выстрел. И приподнявшийся было капитан Дудаков, нелепо взмахнув руками, ткнулся лицом в землю. Собровцы засуетились словно муравьи. Поливая из автоматов беспрерывно окна второго этажа, расползлись в стороны. Кто под стены здания, кто за деревья перед школой. Степан с Савельевым под прикрытием огня были уже на крыльце, где Димка с залитым кровью лицом, ничего не видя, пытался безуспешно подняться и снова валился на бок как слепой щенок на неокрепших лапах.
       Оказавшись внутри, где царили пыль, гарь и вонь, Степан сразу же швырнул гранату на площадку второго этажа. Тугая ударная волна вдарила по перепонкам,
       обильно осыпав их песком и ошметками штукатурки. Через мгновение, оглохшие, они были уже на верху, пытаясь что-нибудь разглядеть в пыльном облаке, окутавшем все вокруг. Вдоль стены, разбросав в стороны руки словно крылья, лежал лицом вниз боевик. Его камуфлированную форму густо припудрило известкой. Под ним медленно проступала темная лужа крови, автомат с пербинтованными изолентой магазинами валялся в ногах. Степан сходу полоснул короткой очередью по врагу. Пули впились в пыльную вздрагивающую спину, безжалостно вспарывая бушлат, гулкие выстрелы ахнули эхом. Дым рассеялся. Осмотрелись. Коридор был буквально завален мусором и изрядно загажен, то здесь, то там красовались засохшие кучки. Деревянные полы были большей частью отодраны, кругом валялись искореженные плечи труб, обрывки пожелтевшей бумаги и куски от школьных парт, ощетинившиеся ржавыми изогнутыми гвоздями. Под ногами шуршал и похрустывал керамзит.
       Из дверного проема ближнего класса вдруг выглянул бородатый "чех", но Степан судорожной очередью загнал его обратно в класс, неприятно ощутив, как мурашки со спины перекочевали под вязаную шапку.
       - Шилова бы, сюда! Он бы показал вахам, козью морду! Он - мастак выкуривать этих тварей! - сплевывая грязную слюну, нервно бросил Степан через плечо Савельеву.
       Из проема высунулся ствол; и короткая очередь оглушительно саданула в пустынном коридоре, буравя бесцеремонно стены, сшибая куски штукатурки, ковыряя красный кирпич. Одна из пуль, срекошетив от стены, тренькнула в пол прям у него перед носом.
       - Ах, ты, с-сучара! Ну, погоди, джигит! Сейчас ты у меня станцуешь лезгинку! - пробурчал возбужденно собровец. Желваки ходуном заходили на заросших рыжей щетиной скулах.
       - Стёп, может, жахнуть вогом! - проорал напарник.
       - Не стоит! Промажешь! Куда он на хер денется? Мы его щас, старым дедовским способом выкурим! Ховайся, браток!
       Степан быстро извлек из карманов разгрузки на божий свет пару гранат. Савельев отполз в сторону.
       Неожиданно в этот момент из класса, пересекая коридор, к окну метнулся темный силуэт и перемахнул через подоконник. Послышались: чье-то падение, крики, злобный лай Карая, перекрываемые двумя громкими очередями. Из проема вновь было высунулось дуло автомата, но Савельев из-за выступа полоснул очередью вдоль коридора, заставив противника затаиться.
       - З-зараза! - выругался Степан, обалдевший от грохота выстрелов.
       Рванув чеку, бросил гранату и распластался за убитым боевиком. Эргэдэшка упала мягко на керамзит перед проемом. Взрыв потряс здание. Осколки и керамзит разлетелись веером, кромсая, уродуя стены и дождем посыпавшись на головы бойцов. Степан, не раздумывая, бросился вперед и, упав ничком у проема, швырнул вторую гранату внутрь класса. Опять рвануло. Ударной волной из класса вынесло огромное облако удушливой вонючей пыли. Сверху посыпалась какая-то дрянь. Вскочив на ноги, оглохший собровец, влетел в помещение, строча из РПК в глубь класса, окутанного густой завесой.
       Все было кончено. Под окном, привалившись к ободранному углу, лежал окровавленный боевик в сером омоновском камуфляже. Из-под вязаной шапки, которую перетягивала зеленая повязка с арабской вязью, по запыленному бородатому лицу медленно ползли кроваво-грязные потеки. Тусклые глаза при виде собровца на мгновение блеснули, ожили и тут же погасли. Исаев подошел к распростертому телу, тронул дулом и присев рядом, устало откинулся спиной к стене.
       - Спёкся, шахид! - раздался хриплый голос, вошедшего следом, всего перемазанного Савельева.
       - Глянь, мелкашка! - поднимая винтовку с оптическим прицелом, оживился он.
       - Из таких в Грозном наших ребят щелкают как куропаток, легка и удобна для ведения уличных боев, не то, что "эсвэдэшка", - сплевывая сгусток грязной слюны и смахивая рукавом пыль с бровей и носа, отозвался Степан. Он почувствовал страшную усталость, вдруг навалившуюся на него.
       - Какой-то Гаджи Мирзоев! - обернувшись к товарищу, Савельев помахал документом, который извлек из нагрудного кармана убитого. Но Степан его уже не слышал, он был далеко...
      
       Утро. Солнце еще не встало. Белое неподвижное зеркало озера. Стелится на водной гладью нежными клочьями седой туман. Ему двенадцать лет. Он сидит в лодке и смотрит на медленно гребущего брата-близнеца, как из под весел Виталия, журча и завихряясь в маленькие водовороты, уходит за корму вода. В тишине слышны только скрип уключин да всплески стаек испуганных мальков, которых гоняет окунь или щука. Его пальцы за бортом в теплой как парное молоко воде...
      
       На второй этаж поднялись остальные.
       - Первый раз настоящего шахида вижу! - раздался из-за Савельева голос Привалова, хлюпающего носом.
       - Погоди, паря, послужишь с наше и не такое увидишь! - перебирая личные вещи боевика, проворчал Колосков.
       - Бля, да у них тут целый арсенал! Как только не разнесло к чертям собачьим всю хибару? - удивился, копаясь в рюкзаке, Стефаныч.
       - Если б не Степаша, эти воины аллаха уж давно бы люля-кебаб из нас сделали!
       - Это, как пить дать!
       - Что с Дудаковым? - вдруг встрепенулся Степан.
       - Лежи, Степа, лежи! Эх, жаль глотнуть нечего, братишка!
       - Отвоевался, наш Дмитрич! Прям в висок! Сразу отдал душу, не мучился!
       - Вот и съездил в командировочку! Дочке на приданое!
       - Димка вот, чудом уцелел, не то, что Ефим! Видно в рубашке родился! Ноги посекло осколками да дверью физиономию расшибло! Если б не Гоби, каюк бы ему!
       - Да, сучку жалко! Одни клочья! Умная была псина!
       - Что, с третьим? С боевиком! - полюбопытствовал Исаев, вытирая рукавом лицо.
       - Шерстью накрылся! Тимохин с ребятами подоспели во время, с ходу за-валили! Поспешили малость! Карай все равно не дал бы уйти! Шкет, совсем еще сопля зеленая!
       - Сопля?! А "макаров" за поясом, это что, бирюльки тебе! - вспылил сержант Головко.
       К школе, урча, выплевывая порции вонючего дыма, подлетел БМП с сидящими на притороченном бревне майором Сафроновым, рядовыми Ермаковым и Гусевым. Резко затормозив, бээмпэшка кивнула носом. Сафронов спрыгнул с брони, несмотря на невысокий рост, его плотная кряжистая фигура вызывала уважение, в ней чувствовалась какая-то неуемная сила и мощь. Подняв воротник у бушлата, пряча лицо от порывов холодного ветра, закурил и направился к группе бойцов, стоявших у крыльца. У стены, под окнами, лежали трупы боевиков и пацана лет пятнадцати в замурзанной кожаной куртке и одной кроссовке на ноге. Рядом вертелся, злобно рыча и скаля клыки, Карай. Чуть поодаль маячила горстка любопытных, из местных жителей.
       - Что у вас тут? Что за взрывы? Чего молчите, хорьки? - его маленькие карие глазки на широком обветренном лице насквозь буравили угрюмые лица.
       - Дудакова убили, падлы! - глухо отозвался Степан, ковыряя десантным ножом в банке с тушонкой.
       - Как убили?! Ты, что мелешь, козел бородатый, совсем ох...ел?! - дико заорал Сафронов, дыша перегаром, вцепившись здоровенной пятерней в разгрузку собровцу, запорошенную и перемазанную известкой.
       Бойцы молча расступились. На крыльце на бронежилете лежал капитан Дудаков, его лицо побелело и разгладилось, всегда нахмуренные брови расправились, обнажая две морщинки над переносицей. Казалось, капитан был погружен в глубокий безмятежный сон.
       - Снайпер, в голову! В миг душа отлетела! Трое их было! Два абрека и пацан! Подрывники! Мешок взрывчатки да пара фугасов! Всех замочили, Викторыч! - стараясь не смотреть майору в глаза, доложил старший лейтенант Исаев.
       - Ты что, ранен? - Сафронов обратил внимание на бурый от крови до локтя рукав бушлата.
       - Типун тебе на язык, Викторыч! Не дай бог!- Степан мотнул головой в сторону убитых. - Отлеживался в обнимку с джигитом!
       - Похоже, взорванный вчера под Курчали "уазик" с омоновцами, их рук дело! - добавил лейтенант Колосков.
       - Да, вот еще! У одного нашли! - покопавшись в кармане, он протянул Сафронову два жетона, один офицерский, другой и изображением летучей мыши, такие обычно носят разведчики. Спрятав "смертники" в нагрудный карман, майор подошел к убитому другу.
       - Эх, Леха! Леха..!
       Хмурый Сафронов, стоя у крыльца, комкал в сильных руках ушанку, его русые редкие волосы безжалостно трепал холодный ветер.
       Некоторое время спустя к школе стали подтягиваться остальные группы "чистильщиков". Подрулил "урал". Погрузили Дудакова, шахидов и раненого Димку. Из-под набухшего кровью бинта виновато глядели его большие серые глаза, подернутые стеклом слез. Для него война закончилась.
      
      
      
      

    Нет, про это он ей писать не будет

      
      
       "Угораздило же ему попасться на глаза, этому козлу, майору Трофименко. Схлопотал приказ сопровождать вместе с "Ником" капитана Карасика в штаб. В ПВД, конечно, неплохо съездить, ребят знакомых повидать, но после бессонной ночи, буквально, валишься с ног. Одиннадцать раз обстреливала их какая-то сволота. Заспанный "Ник", Колька Селифонов, тоже не особо горит желанием тащиться к черту на кулички. В уазике кругом пылища, так и хочется пальцем по сидению поводить: слово неприличное написать. В Ножай-Юрт, где находился ПВД, выехали утром вместе с попутным челябинским СОБРом, в сопровождении двух бэтээров. В десятом часу уже были там. Карасик, дав указание, от машины не отлучатся, отправился к начальству. Присели. Закурили. Руки в цыпках, кожа потрескалась, местами покрылась болячками. Вши, злодеи, покусывают. Кашель. Сопли. Истрепанные рукава. Замусоленные колени. Закопченные морды. Кругом штабные крысы шастают, в "свеженакрахмаленном камуфляже", все почти с наградами. А у нас - две медальки на всю роту. С любопытством посматривают в нашу сторону. Прям, какое-то явление Христа народу! Цирк, приехал!
       Селифонов завалился спать на заднем сидении; водила, открыв капот, залез в мотор с головой. Чего он там забыл, хорек? "
       Валерка расстегнул бушлат, извлек из-за пазухи две фанерки, сброшюрованные медной проволокой, между которыми он хранил письма из дома и присланные конверты. Иначе нельзя: обязательно какая-нибудь сука сопрет для сортира. Незавидная судьба уже постигла его блокнот, где он вел свои записи и хранил адреса родных и друзей. Надо воспользоваться случаем и послать письмо матери отсюда, из ПВД.
       "Что же ей написать, родимой?
       Нет, он не будет ей писать, как их неприветливо, настороженно встречало местное население. Когда их колонна двигалась через Шелковскую, мимо рынка, некоторые из чеченцев в толпе, не скрывая своей неприязни в открытую показывали им красноречивый жест, проводя ладонью по горлу. Мол, будем резать вас как баранов.
       Нет, про это он ей писать не будет.
       Не будет и про то, как во время зачистки в заброшенном сарае на краю села обнаружили полуразложившийся изуродованный труп молодого парня в тельняшке.
       Нет, не будет он ей писать, как их обстреливают по нескольку раз за ночь, как ужасны вой падающей сверху мины и визг разлетающихся с рваными краями осколков...
       Нет, не будет он ей писать, как их проклинают и плюют вслед чеченки, и бросает камни пацанва.
       Нет, не будет он писать, как истошно вопила рация в командирской палатке, прося помощи, когда под Аргуном в засаду, устроенную боевиками, попал не только поезд, но и группы ОМОНа и СОБРа, выехавшие на выручку.
       Не будет ей писать и про то, как снайпер смертельно ранил пацана из соседней роты, когда они окапывались на берегу Терека.
       Нет, он не будет ей писать, как ночью чуть не попали под перестрелку. Они тогда после зачистки решили остаться на ночевку в сельской школе. Вдруг, в первом часу ночи началась яростная стрельба из пулеметов. Стреляли с вершины одной горы по вершине другой, что господствовала над селом. По данным на этих точках располагались ульяновская десантура и морские пехотинцы генерала Атраковского. С полчаса они безжалостно гвоздили друг друга. Мы же, по уши в дерьме, трясясь от страха, провели тревожную ночь на ногах в ожидании нападения.
       Нет, не будет он писать, как пьяный ротный дубинкой сломал нос и ключицу его земляку, Витьке Алексееву, за то, что тот околачивался около кухни.
       Нет, не будет он ей писать, как подорвался на растяжке младший сержант Ефимов, как полз он, оставляя культями за собой кровавые полосы, как страшно кричал он, покидая этот мир.
       Нет, не будет он ей писать, про бардак, царящий вокруг, про тупые пьяные морды. Про хорька, прапорщика Мишина, который загнал местным чеченцам два ящика патронов, 12 гранат, "ворон" (бинокль ночного видения) и семь спальников. И, в конце концов, загремел под трибунал.
       Нет, не будет он ей писать, про вырезанный ночью соседний блокпост, про зверски убитых пацанов.
       Нет, не будет он ей писать, про колонну их бригады, попавшую под Центороем под обстрел наемников Хаттаба, про горящий БМП и покореженные "зилы".
       Нет, не будет он ей писать, про то, как он волком выл, пуская слезы и сопли, бился головой о стенку окопа, когда рядом завалился от пули снайпера его лучший друг, Санька Березин, с которым они коптили еще с учебки.
       Нет, не будет про это он ей писать, и многое постарается забыть, что там видел и испытал.
       Жаль, что она знает, где он находится. Надо было поступить, как его тезка, Валерка Назаров из Саратова. Он, чтобы родители не беспокоились, посылал свои письма приятелю, который остался в расположении части, а тот в свою очередь переправлял их оттуда его предкам."
       "Дорогая мама, не беспокойся за меня, я скоро вернусь...",- начал он, устроившись поудобнее. Но его отвлек подошедший парнишка, с которым он служил в Оренбурге. Оба обрадовались неожиданной встрече.
       - Значит, в снайперах теперь! А я вот гайки кручу! - кивнул тот на свои замурзанные с черными поломанными ногтями руки и замасленную спецовку.
       - Остолопы! Сколько еще вам, говнюкам, повторять! Свалились на мою голову! - Донеслось до них из-за палаток.
       - Это Захаров, "черпаков" воспитывает! Неделю назад дембелей сменили. Как там у вас?
       - Полный п..здец! Каждую ночь, заразы, обстреливают.
       - Наших, кого-нибудь видел?
       - Саня Карапуз отвоевался, увезли с ранеными, ухо ему отстрелили. Башка забинтована, стала на футбольный мяч похожа. "Русский марселец" сейчас в госпитале, ноги отморозил, совсем у него плохи дела. Гангрена. У Паши крыша поехала, теперь на кухне хлеборезом. "Федя", Фарид погиб. Помнишь, бугай у нас был, борец из Нижнекамска. Ну, которому все по херу было. Который на всех положил! В горах с ним случай был: утром пришли менять; пулемет торчит, а самого нет. Потом откопали из-под снега. Спал, собака. Завернулся в тулуп и спальник. Сгорел он в бээмпэшке под Центороем. Мясорубка была та еще. Серега, "Мастер", со мной в паре, на днях ефрейторскую соплю получил.
       Приятель с каким-то благоговением потрогал Валеркину эсвэдэшку.
       - Замочил кого-нибудь?
       - Как видишь, зарубок нет! Был один случай, да нельзя было себя обнаруживать. Да, наверное, и не смог бы тогда.
       - У Джека Лондона рассказ есть про одного мужика, который отлично стрелял. Как-то ночью разорались кошки под окнами гостиницы, где он жил. Он, не выдержав их дикого концерта, открыл окно и два раза выстрелил в темноту на звуки. Утром нашли два окоченевших кошачих трупа. Потом он нанялся на корабль, который отправлялся на Соломоновы острова вербовать туземцев для работы на плантациях. И во время вербовки эти папуасы, бля, подлым образом перерезав команду, завладели судном. Он же, вооружившись винчестерами и прихватив несколько патронташей, забрался на мачту и стал оттуда отстреливать чернокожих. В панике те стали бросаться в воду и плыть к острову. Перебив всех на палубе, он перестрелял всех , находящихся в воде. Ни один не добрался до берега.
       - Здорово! Крутой, видно, мужик был!
       - В том то и дело, что нет. Тюфяк тюфяком, такой бестолковый, что дальше некуда. Абсолютно ничего не умел, только хорошо стрелять.
       - Вот, что я тебе скажу! Лучшие стрелки - это бабы! О Павличенко, знаменитой снайперше, слышал? Которая 300 фрицев отправила груши в раю околачивать. Ей американцы подарили именной кольт, который сейчас в музее Вооруженных сил в Москве находится. Симпатичная игрушка, скажу тебе!
       - Нет, не слышал! Алию знаю, Молдагулову. Тоже снайпер. Памятник ей в Актюбинске на улице Карла Либкнехта стоит, мы туда с братом к бабульке часто на лето ездили...
       Их оживленную беседу прервало появление капитана Карасика. Он был мрачнее тучи. Его красное обветренное лицо приобрело багровый цвет; серые глаза потемнели и излучали такую злобу, что не приведи господь!
       - Мудачье! Мразь, тыловая!
       Плюхнувшись на сидение, скомандовал:
       - Поехали! Ну, бля, уроды! Окопались тут!
       Таким Валерка еще его никогда не видел. Ведь Карасик - душа батальона, добрейший малый, правда, с чудинкой. Утром встает чуть свет, выходит из палатки, в чем мать родила, с полчаса перебрасывает с плеча на плечо трофейную двухпудовую гирю и обливается из ведра ледяною водой. У нас мурашки по всему телу от одного его вида. Клубами пар от его спины поднимается, а он только посмеивается, покрякиваает да еще и подмигивает нам, съежившимся от холода и сырости.
       Обратно ехали одни. Над головой просвистели две "сушки" и удалились в сторону гор. Через некоторое время донеслись глухие взрывы. Вдоль дороги, то здесь, то там, нашла последнее пристанище разбитая, сгоревшая бронетехника. В одном месте, похоже, заваруха была, будь здоров! За поворотом, в ложбинке, целое кладбище искореженного железа. На обочинах дороги в станицах во всю торговали самопальным бензином, батареи канистр и пятилитровых банок сверкали на солнце всеми цветами радуги. Бензин шел на ура, другого здесь не было. Уазик мчался, пыля, местами юлил, объезжая рытвины и колдобины. Виртуозно вертя баранку, Вовка с неизменной сигаретой в зубах, безудержу матюкался, когда их побрасывало на ухабах.
       - Чего гонишь как сумашедший, так недолго и в ящик сыграть? Не дрова везешь! - выразил недовольство сержант Селифонов, пригибая башку.
       - Если будем вот так ползти, еще быстрее туда загремим! - зло отозвался хмурый капитан Карасик, сидящий на переднем сидении, держа на коленях автомат. Валерка, выглядывая из-за бритой головы капитана, наблюдал за вьющейся дорогой. В голову лезли всякие мысли о доме, о Светке, о "первом своем чехе", которого чуть не завалил неделю назад...
       "Туман рассеивался. Стал виден родник, который Валерка выбрал как цель. Он осторожно заворочался, пытаясь размять онемевшее тело. В маскировочной хламиде, в своих лохмотьях он был похож на лешего. Отстегнув фляжку, глотнул противной вонючей воды. Вдруг, краем глаза заметил какое-то движение у родника. Там кто-то двигался. Валерка, отложив фляжку в сторону, взглянул в прицел. У родника неподвижно стоял, озираясь и прислушиваясь, вооруженный автоматом невысокий коренастый "чех". С рыжеватой бородой, горбоносый, в расшитой тюбетейке с кистью. Потом он присел, и зачерпнув ладонями воду, стал пить. Валерка тихонько подвел риски прицела на голову врага и стал ждать, когда тот выпрямится, чтобы бить наверняка, точно в грудь. Горбоносый не подозревал, что там, в темных зарослях затаилась Смерть, что теперь его жизнь висит на волоске. Одно движение согнутого указательного пальца снайпера и его душа отлетит в рай. Валерка весь вспотел от напряжения, сердце ритмично стукало, громкие удары его отдавались эхом в голове. Неожиданно "чех" двинулся вдоль ручья. Снайпер потерял свою цель и взглянул поверх прицела. Навстречу боевику по тропинке быстрым шагом приближался мальчишка лет десяти с большой спортивной сумкой через плечо. Они обнялись, черный ласково потрепал пацана по взъерошенным волосам. Они разговаривали минут десять, потом "горбоносый" с сумкой исчез в кустарнике.
       Разочарованный Валерка оглянулся на "Мастера", Серега мирно спал, свернувшись калачиком и укрывшись с головой. Напарник достался ему отличный. Пацан, что надо! Кандидат в мастера спорта по стрельбе. Очень интересный собеседник, с ним не соскучишься. В ихнюю часть попал за месяц до отправки на Кавказ, перевели в связи с сокращением внутренних войск из Пензы. А до этого он успел сменить несколько частей. Куда только его судьба не забрасывала. Два раза в бегах был из-за дедовщины. Тихий такой с виду, молчаливый, с задумчивыми глазами, а иногда так взовьется, что держись. На маковке шрам длиной с палец, это ему в Ангарске в учебке пряжкой чуть черепок не раскроили. Рассказывал как-то, как его менты в поезде взяли. Удрал из части, где его деды-мудаки достали. Паспорт, благо, у него с собой был. Добирался через Москву, форма в пакете. Ну, тут его и кинули сразу на пороге "белокаменной". Какой-то пройдоха-таксист слупил с него все деньги, осталось только на билет. Сел в свой родной поезд, успокоился. Да, не тут-то было. Проводница, стерва горластая, прицепилась к нему как репей, бери постель, орет. А у него ни копейки за душой, ну и, послал ее подальше. Она, не долго думая, привела из соседнего вагона наряд ментов. Те, проверив документы, стали его шмонать и обнаружили в пакете камуфляж. Утром, когда поезд подошел к знакомому перрону, его сдали в комендатуру. И очутился он вместо теплой ванны на гарнизонной гауптвахте. Потом военная прокуратура, новый округ, новая часть...
       Вдруг запыленное лобовое стекло треснуло и рассыпалось, обдав их сверкающей крошкой словно слезами. Грохота выстрелов он уже не слышал. Неуправляемая ни кем машина на полной скорости, резко свернув в кювет, закувыркалась. И, безжалостно сминая, ломая на своем пути кусты и молодые деревца, влетела вверх колесами в посадку.
       Очнулся он под раскидистым деревом с крепко стянутыми проволокой руками и ногами. Сильно болела голова, прямо раскалывалась, тошнило. Глаза были как ватные, еле ворочались. Раскрытый рот перетягивала скрученная в жгут и завязанная на затылке тряпка, от которой несло бензином. Первое, что он увидел: это пожухлую траву, на кото-рой расплывчатыми пятнами белели его рассыпанные письма. На ближнем листке чернели, написанные неровным прыгающим почерком слова: "... Дорогая мама, не беспокойся за меня, я скоро вернусь..."
       Он услышал чьи-то шаги, и почувствовал, как ослабли путы на ногах. Его ухватили за одежду и резким рывком усадили на землю, приткнув спиной к дереву. Перед собой он увидел заросшее бородой лицо боевика лет тридцатипяти, который внимательно сверлил Валерку взглядом блестящих как вишня прищуренных глаз. Из-под берета на плечи ниспадали пяди длинных волос. Камуфлированный бушлат перепоясан патронташем с вогами. На плече дулом вниз висел "калаш" с подствольником. Из нагрудного кармана торчала, поблескивая черной антенкой, поцарапанная миниатюрная рация. К ним, прихрамывая, подошел другой. Валерка чуть не вскрикнул, его он сразу узнал. Это был тот самый горбоносый "чех" с рыжеватой бородой, которого он держал на прицеле у родника. Лицо боевика портил свежий уродливый шрам под правым глазом. Ястребиные глаза чеченца зло впились, словно шипы в лицо пленника.
       Боевиков было четверо. В стороне двое совсем молодых вытаскивали из рюкзаков и, молча, раскладывали на разостланном брезенте боеприпасы: тротиловые шашки, электродетонаторы, магазины, несколько выстрелов к гранатомету, ворох вогов... Чуть поодаль, у кустов, топтался черный мохнатый ишак со светлыми обводами вокруг глаз, застенчиво моргая длинными ресницами, и что-то жевал, иногда нервно встряхивая мордой и поводя ушами. Точно такой же ишак был у них в части: ребята привезли из одной из командировок. Теперь тележку возит с пищевыми отходами с кухни на подсобное хозяйство.
       "Патлатый" и горбоносый бурно спорили. "Со шрамом" все время возбужденно размахивал руками и неугомонно тараторил, брызгая слюной, о каком-то Мусе. Патлатый зло возражал ему, наступая на того. Но, меченный вновь визгливо заорал, поминая опять Мусу, на что черный, потеряв видно терпенье, в сердцах плюнул и выругался по-русски матом.
       Валерка замычал и смежил веки от нестерпимой боли, которая пронзила разбитую голову. Будто огромный клещ вцепился в висок.
       Последнее, что он увидел, когда, задрав ему голову, полоснули по горлу, были ястребиные глаза и голубое небо с медленно плывущими кучерявыми облаками.
       Последнее, что он почувствовал, была боль, и что-то булькающее горячей волной залило ему грудь...
       Последнее, что он услышал, был глухой стук упавшего на траву тела.
      
      
      

    Самурай

      
      
       Виталька с широко открытыми глазами на обоженном лице безучастно смотрел в пустоту и монотонно мычал. Лейтенант Капустин, перевернув его на спину, трофейным кавказским кинжалом вспорол окровавленный, обгоревший рукав бушлата и наложил ему жгут чуть выше локтя.
       - Укол, давай! Да, быстрей же! Чего копаешься! - прикрикнул он на прапорщика Филимонова, который, прижимаясь всем телом к опорному катку, трясущимися руками копался в сумке. У него под ободранным шнобилем как у кота во время драки в разные стороны топорщились усы, и подергивалась щека.
       - Перевяжи культю! Да как следует! И отсюда никуда! Носа из-за коробочки не высовывайте! Я попытаюсь до бэтра добраться! Почему молчат, паразиты!
       - Хана, Паша! Всем хана! - твердили дрожащие губы прапорщика, ставшие похожими на вареники.
       - Не бзди, Филимонов! Прорвемся, бля!
       - Куда, Паша?! Обложили как волков! Со всех сторон! Всем п...дец!
       - Не каркай, Филя! До вертухов продержаться бы! - прокричал под грохот гранат, визг и звяканье осколков о броню Капустин на ухо распластавшемуся прапорщику.
       Чуть поодаль от БМП валялся сильно опаленный труп кобеля, Карая, с разорванным в клочья брюхом. Сбоку с бэтээра как-то нервно с паузами заработал КПВТ, вслепую наугад прощупывая свинцом окружающие холмы. Яростный огонь духов вновь прошелся по центру колонны, где находились уралы. Пулеметные трассы хаотично ковыряли грязь, с остервенением вгрызались в обочины, неистово молотили по броне, разбивали фары и лобовые стекла в искрящуюся труху, безжалостно кромсали борта и крылья, пытаясь достать смертоносным жалом укрывшихся бойцов. То здесь, то там с гулом рвались воги. Вокруг все горело, тряслось и громыхало. Пылал зигзагами разлившийся бензин, коптили скаты, едкий черный дым от которых клочьями стелился над колонной. Часть чистильщиков, отстреливаясь, залегла за бронетехникой и зилами, другая нашла спасение в кювете.
       Андрей, как и многие, лежал в придорожной канаве наполовину в мерзкой жиже, прикрыв голову автоматом, прижавшись щекой к рыжей, похожей на дерьмо, глине. Он сопел как загнанная лошадь. В голове стоял сплошной звон, неистово стучало сердце, выпрыгивая из груди. Под ногами хлюпала холодная вода. Комья грязи, осколки и пули со свистом проносились над головой.
       Неужели, все! Амба! Неужели, никогда больше не увидит: ни Светки, ни близких, ни друзей, ни родного города! - пронеслось у него в голове. Он представил, как его завернутого в шуршащую фольгу молчаливые угрюмые солдаты грузят в кузов машины.
       Еще утром, когда тащились по туманной горной дороге на эту, будь она проклята, зачистку в селение Ялхой-Мохк, у него было нехорошее предчувствие, что сегодняшний день скверно кончится. Так и случилось! Возвращаясь, угодили в засаду! До дембеля всего-то, ничего! Кот наплакал! И на тебе!
       - Суки!! Гады!! - застонал от бессилья, расстроенный парень. Зверея, вцепился зубами в засаленный рукав. - Мразь, черножопая!! Сволочи!! Своло...!
       Неожиданно с боку вздыбилась земля, дохнув жарким дыханием, окатив всех брызгами и крошкой. Солдата ударило в бок и словно каленым железом прожгло чуть ниже броника, чиркнув по пряжке. Он почувствовал, как что-то горячее заполняет пах.
       - А-а! А-а! - Андрей выпустил АКМ и сполз вниз, не зная, куда деваться от нестерпимой режущей боли. Его пальцы судорожно скребли землю, между ними выдавливалась как крем от торта, липкая почва, вперемежку с опавшими листьями. Рядом, кто-то дико кричал. Подняв голову, он увидел как, развернувшись к нему, матерясь, прапорщик Стефаныч меняет рожок. У его ног на четвереньках в луже, уткнувшись окровавленным лицом в землю, притулился кто-то из сержантов. То ли Самсонов, то ли Елагин. Из-за хрипящего сержанта куда-то мимо Андрея смотрели неподвижные обезумевшие глаза рядового Свистунова, душок сжался в комок и что-то шептал побелевшими губами. В красном покрытом цыпками кулаке с разбитыми костяшками он сжимал маленькую потертую иконку на шнурке. По замурзанным щекам, оставляя борозды, текли слезы.
       - Пи...дюлей, захотел?! Бери автомат, сука!! В лобешник дать?! - накинулся на молодого снайпер Коля Кныш, пихая того сапогом и замахиваясь прикладом разбитой эсвэдэшки.
       - Ахмеды, мать вашу, всю оптику изуродовали, мерзавцы! - отчаянно ругался он, не обращая никакого внимания на стрельбу и грохот вокруг.
       Слева дружно огрызнулись пулеметными очередями собры. Сквозь гул донеслось знакомое стрекотание вертушек. Над колонной пронеслись Ми-8 из группы огневой поддержки, развернувшись, они вдарили нурсами по серым вершинам.
       - Степан! Живем! - крикнул весь прокопченный лейтенант Колосков с дымящимся РПК, подползая к бээмпешке.
       - Савла, убили! - проорал ему в ответ собр Исаев, высовываясь из-под звездочки. Он был весь ободран и грязен как трубочист. При взрыве его выбросило из кузова, и он неудачно упал лицом в месиво разбитой дороги, сломав при этом два пальца на правой руке. Безымянный и мизинец наполовину ушли внутрь ладони, теперь вместо них были какие-то жалкие, желтые от курева обрубки. Ухватив торчащие фаланги, Степан рывком вернул их на место. Но пальцы в разбитых суставах уже не слушались. Кисть опухла и превратилась в маленькую мягкую подушку. Не обращая на это внимания, собровец короткими жалящими очередями сдерживал огневые точки противника.
       - Брата, не видел?!
       - Виталий с Тимохиным по кювету в хвост подались, с фланга хотят нохчей обойти!
       Вертушки дали залп ракетами и прошлись по зарослям плотным огнем из пулеметов. Когда один из них, отстрелявшись, выходил из атаки на вираж; в пике входил другой, накрывая воинов аллаха очередным залпом, не давая тем прийти в себя. Ведущий развернулся боком; и по укрывшимся боевикам, сея смерть, ударил закрепленный на растяжках в дверном проеме АГС-17. Веер разрывов прошелся по кустам и деревьям, за которыми укрылись нападавшие, выкашивая все живое вокруг. Второй Ми-8МТ, барражируя в стороне, обнаружил новую цель и саданул ракетами по замаскированным в низине двум нивам; одну тут же разнесло в куски, белая же с водителем кувыркнулась вверх колесами и вспыхнула как сухой соломенный сноп...
       Мрачный Сафронов с акаэсом в руке в перемазанном сыром камуфляже обходил разгромленную колонну. Потери были значительные: сгорели два урала, подорвался на радиоуправляемом фугасе тральщик (головной БМП с катками), чадил покореженный БТР, из которого чумазые бойцы спешно извлекали боекомплект. Двое убитых, одиннадцать раненых, из них трое тяжело. Перед уралом в колее у пробитого горящего ската накрытый потрепанным бронежилетом в луже крови покоился безголовый двухсотый, младший сержант Мамонов. В кювете с раздробленными ногами, вниз лицом - собровец Савельев. Видно он пытался из последних сил отползти от горящей машины, прячась за стелющейся гарью, когда его настигла снайперская пуля, попавшая ему в спину.
       - Раненых и двухсотых на борт! В темпе, сынки! В темпе!
       Ми-8 приземлился в метрах двухстах за поворотом прямо на дорогу, более подходящей площадки не нашлось. Пилотская кабина провоняла пороховым дымом, под ногами на полу звякали, шуршали сотни стреляных гильз.
       - Андрюха, потерпи, старик! Уже близко! - Старшина Баканов, задыхаясь, успокаивал Андрея, которого на брезенте с трудом тащили к вертолету. Заляпанные сапоги солдат скользили, чавкали и разъезжались на мокрой глине. У Андрея при каждом их шаге темнело в глазах, все внутри переворачивалось, разрывалось на части. Словно бритвой осколком ему располосовало бушлат и распороло брюшину. Если бы он не зажал ладонями живот, кишки вывалились бы наружу. Его наспех запеленали, обмотав бинтами вокруг туловища, и поволокли к вертолету.
       - Братцы, смольнуть, дайте! - прохрипел он из последних сил.
       Пулеметчик Пашка Никонов в разорванной на груди разгрузке, прикурив, сунул примину в его потрескавшиеся на бледном лице губы. Но Андрей потерял сознание, голова свесилась на бок, окурок выпал изо рта и, упав, затлел на воротнике бушлата. Он уже не слышал: ни гулко громыхающих солдатских сапог в грузовом отсеке Ми-8, когда загружали двухсотых и раненых; ни четырехэтажного мата бортмеханика, обнаружившего свежие пробоины в обшивке фюзеляжа; ни протяжных стонов майора Трофименко, раненого в бедро; ни гудящего рокота винтокрылой машины.
       Пришел в себя он уже в госпитале, когда ему вводили в полость живота дренажные трубки. Ему страшно повезло. Внутренности оказались целы. Осколок лихо резанул ему поперек живот, по счастливой случайности не задев органов. Андрей лежал под капельницей совершенно обнаженный, в чем мать родила, и чувствовал себя не в своей тарелке. Вокруг сновали и возились с ним молоденькие медсестры.
       - Ну, как дела, Самурай! - спросил, улыбаясь, седоватый хирург в очках, склонившись над ним.
       - Почему, Самурай? - не понял Андрей.
       - Ну, как же, Окаяма-сан, тебя же с харакири доставили! С распоротым брюхом, кишки все снаружи были. Теперь ты у нас Самурай. Крепко тебе повезло, приятель! Считай, в рубашке родился! Если б не сальник, край тебе паря!
       - Какой еще сальник? Что это такое?
       - Это, мой дорогой, такая жировая стенка, которая несет защитную функцию, прикрывает собой кишечник. Вот он то и спас тебя. Конечно, мы его немного укоротили без твоего согласия. Подрезали поврежденные части. Подлатали, одним словом.
       На третий день Андрея из реанимационного отделения привезли на каталке в палату.
       Здравствуйте, дорогие мои, мама, папа и Танюшка! Пишу вам из госпиталя. Простите, что так долго не писал. Не хотел расстраивать вас, что в Чечню отправили. Только, пожалуйста, ради бога, не беспокойтесь. У меня все хорошо, все цело. И руки и ноги. Царапнуло слегка осколком по пузу, но ничего страшного, уже передвигаюсь потихоньку. На днях обещали снять швы. Доктор говорит, что я родился в рубашке, обещал через пару недель выписать. В апреле буду, наверняка, уже дома. В палате кроме меня еще пятеро раненых. Двое ребят-саперов из Грозного, десантник, два омоновца и кинолог наш, Виталька Приданцев. Все они в отличие от меня с тяжелыми ранениями. У Витальки кисть гранатой оторвало. Коля и Андрей, подорвались на фугасе, когда разминировали дорогу у блокпоста в Старопромысловском районе в Грозном. Десантнику Игорю Золотову в горах пуля попала в грудь, пробив бронежилет; очнулся он в сугробе и пару суток полз, пока его наши не подобрали. Обмороженные пальцы на ногах ему ампутировали. Он хорохорится, хотя ему не лучше других. Сержанты Сашок и Павел из челябинского ОМОНа попали в засаду на Аргунской дороге. Одного здорово посекло осколками. Другого - придавило подбитым бэтээром, раздробило кости. Лежит весь закованный в гипсовый панцирь, да еще и шутит по этому поводу. Говорит, что стал похож на мумию египетского фараона. Теперь его Рамзесом все кличут. Это главврач Евгений Львович его так назвал, он всем здесь прозвища дает. У меня кличка - Самурай, из-за шрама на животе. Есть в отделении еще трое гладиаторов из соседней палаты, бродят по коридору с торчащими навесу загипсованными руками. Пацаны в палате отличные. С ними не соскучишься. Вот только с Виталькой проблемы. Совсем ему плохо. Депрессия у него жуткая. Боимся за него, как бы чего с собой не сотворил. Ни с кем не разговаривает, целыми днями, молча, лежит, отвернувшись к стене. Его никто не трогает. Когда с ним пытаются заговорить, у него на глазах наворачиваются слезы, и он весь заходится от рыданий.
       Виталю сегодня ночью приснился сон, все Карая звал. Это овчарка его. Утром проснулся, а вместо левой руки - культя. Страшная истерика с ним приключилась. Не знали, что и делать. Сидит на койке, слезы рекой льются, мычит что-то, что есть силы колотит здоровой рукой по спинке кровати. Вызвали сестру. Прибежала Таня, обняла его, прижала крепко его голову к груди. Стоит перед ним, что-то шепчет ему тихо, целует в макушку, вздрагивающие плечи и спину поглаживает. Когда он притих, бедолага, увела его на перевязку. Потом я покурить вышел, смотрю, они в конце коридора у окна на банкетке рядышком, прижавшись, сидят. А светлые волосы у Татьяны в солнечных лучах серебром отливают. Словно какой-то волшебный светящийся ореол вокруг ее головы как у святой. У нас все поголовно в нее влюблены. Привела Витальку, глядим на него, совершенно другой человек перед нами. Преобразился весь. Вечером накололи его транквилизаторами, вот теперь лежит, сопит в отключке. Таня, сестричка, говорит, что главврач вызвал из Саратова его родителей.
       Мама, позвони Вовкиной матери и передай, что у него все хорошо. Скоро приедет. Он в тот день в ПВД находился...
       Андрей опустил онемевшую руку с шариковой ручкой и устало прикрыл глаза. Почувствовал, как горячая кровь, пульсируя, побежала по венам, как пальцы охватило приятное покалывание.
       - Под Элистанжи блокировали отряд какого-то Абу, то ли Джафара, то ли Бакара, из наемников, - донеслось до него откуда-то издалека. Это воспоминаниями с ребятами делился Игорек.
       - В лощине боевики накрыли минометным огнем вэвэшный батальон, который с фланга на них здорово напирал. Прижали пацанов шквальным огнем к земле, голову не поднять. Бля, мечутся, тыкаются как слепые котята. Вопят, помощи просят. Батя нас вперед бросил, на выручку БОНа. Тут вертушки налетели. Видимость херовая. Туман. Лупят куда ни попадя, огневая поддержка по-нашему называется. Того и гляди, зацепят своих. Потом сушки появились, бомбить стали. Комбат матюгами их кроет по рации, на чем свет стоит, а они дубасят, дубасят...

    Комбатанты

      

    Памяти майора К.

       - Сунулся в одну фирму, в другую, везде одно и то же, облом. Как услышат, что в горячей точке служил, да еще и раненый к тому же, так сразу же - вежливый отказ. Такие в охрану им не нужны. Гуд бай, служивый! Пишите письма!
       - Да, верно! Такие как мы теперь на хер кому нужны! - прищурив глаза, задымил сигаретой майор.
       - Хотел, было в воинскую часть контрактником податься, ведь специальности гражданской никакой, но анкета подкачала, - продолжал молодой парень с коротко стриженой головой. - До армии, когда еще в школе учился, было три привода в милицию. По пьяной лавочке попадал. Как говорится, прецедент есть. На войну посылать можно, жизни класть можно, никто не спрашивает о пьяных залетах; а как на службу, в ту же армию в мирное время уже нельзя! Незя! Незя! Как у клоуна Полунина. В армию незя, в милицию незя, в силовые структуры незя! В бандиты, что ли идти прикажешь! Мне всего двадцать лет, вся жизнь впереди, можно сказать, а у меня уже дороги перекрыты.
       - Валера, успокойся, дорогой. Все будет спок! Неужели я, фронтовик, который видел эту костлявую стерву с косой вот так, как ты меня; неужели я не помогу своему боевому товарищу. Да распоследняя, я после этого буду сволочь.
       - Понимаешь, Петрович, я ведь мог остаться в Чечне. И жизнь бы сложилась бы совершенно по-иному. Не пришлось бы унижаться и оправдываться перед всякими чинушами, перед этой мразью. Ведь нам предлагали, упрашивали перед дембелем подписать контракт. Но так хотелось домой, вернуться живыми с этой бойни. Полтора года дома не был. Тоска замучила. А когда вернулся, через неделю потянуло обратно туда, в пекло, в мясорубку, к оставшимся ребятам. Представляешь?
       - Считай, что ты уже на довольствии! Заместитель командира части, Устименко, мой друган, да и я не последний человек в полку. Так что, милый мой, никаких проблем! Это я тебе железно обещаю! - майор поднял стакан. - Ну, давай, за погибших ребят! Царствие им небесное! Пришлось в прошлую, под Ярыш-Марды побывать, колонну там боевики расстреляли......
       Харин вдруг замолчал, лицо его посерело, сморщилось как сушеное яблоко.
       - Петрович, ты чего?
       - Кольнуло, бля! Мотор опять забарахлил! Погоди, сейчас отпустит! - собеседник Валерки окаменел, потупив взор, словно прислушивался к чему-то.
       - Уф, кажется, пронесло! - выдохнул с облегчением майор. - Помню, крепко скрутило меня в Комсомольском, когда гелаевсикх духов мочили. Ну, думал все, хана! Приплыл, дорогой Александр Петрович! Отвоевался! Ан, нет, очухался, когда эта вся сволота вдоль реки в горы стала пробиваться из окружения. Положили их на берегу не одну сотню. Несколько недель долбили из минометов по селу и ущелью. Перепахали вдоль и поперек. Живого места не оставили, сплошные руины. Все в дыму, дышать нечем от гари. Местные жители на окраине в голом поле стоят, причитают. Дети, бабы вопят. Кошмар какой-то. Мы-то, тут при чем? Руслану Гелаеву, мудаку, спасибо скажите! Со спецназом тогда был, попытались замкнуть кольцо с южной стороны, да встретили такой яростный отпор. Не дай бог опять попасть в такую передрягу. Вышли из того боя с потерями, измотанные в конец. Это тебе не в Ханкале на печи прохлаждаться. Ваххабиты, бешенные волки, закрепились в подвалах и погребах, хер их оттуда выкуришь. Если б не наши саперы, не знаю, сколько еще там мудохались.. По ночам гниды выползали из своих нор и схоронов пакостить. Много славных парней снайпера тогда постреляли.
       Мрачный майор надолго замолчал, гоняя окурком по пепельнице горстку пепла. Валерка, уставившись остекленевшим взглядом в пространство, курил.
       - Тошно становится, когда Ястребов про наши потери лапшу на уши всем вешает. Фантазер херов! А послушать великого стратега хорька Ванилова, так вообще не понятно с кем мы там воюем. Оказывается, всего-то осталось два десятка плохо вооруженных бандитов. Какого ж хера мы там до сих пор торчим, спрашивается, и пацанов кладем каждый день пачками? - возмущенный майор с яростью придавил в пепельнице окурок в гармошку.
       - Тут еще с женой, опять не лады. На развод подала. Достал, похоже, своими приключениями. Чуть, что хватает детей и к матери. В пору снова в командировку собираться. А я сыт этим дерьмом. Вот оно у меня где! Ночи не сплю, вскакиваю во сне как ошпаренный, за кобуру хватаюсь. Кровь! Кровь кругом! Мозги, руки, кишки чьи-то! Только горючка и помогает как-то забыться. Выкинут скоро, нутром чувствую, из части к чертовой матери! - Харин вновь наполнил стаканы водкой и, щелкнув зажигалкой, закурил.
       - Что меня всегда поражало, так это коварство азиатов, их хитрость, их сволочная изощренность в пытках и издевательствах. Вот, скажи, откуда в них такое? В крови у них что ли? Подлые подрывы, выстрелы в спину, заминированные трупы, изуродованные тела, отрезанные головы. Мы прямо зверели, когда такое видели. Кровь закипает в жилах от ярости, когда видишь перед собой порезанных, изувеченных пацанов! - он покосился на шум в глубине бара. За стойкой во всю веселился молодняк. Подвыпившие сопляки громко галдели, курили, пуская беззаботно кольцами дым.
       - Вот таких мальцов резали, суки, как только рука не отсохла. Куда только ихний аллах смотрел! Ладно, контрактников или офицеров. Ну, а этих, сосунков, за что? Им еще сиська мамкина нужна! А их на бойню посылают! Дыры в империи латать! Он еще толком сопли-то утереть не может, защитничек отечества , бля...
       - Да, Петрович, ты прав! Был у нас в роте один пацан. Высокий верзила, только толку от него ни какого не было. Нескладный какой-то. Ничего не умеет. Тюфяк, одним словом. Помню, отделение было на задании, а его оставили костровым, поручили картошки испечь. Возвращаемся, и что ты, думаешь? Ничего не готово, этот болван, блин, костер толком не смог развести. Оказалось, никогда в жизни костра не разжигал. Мужик называется! В горах вообще скис. Колотун страшный, промозглый ветер, грязь, жратвы нет. Офицеры злые как шавки. Он вечно голодный, стал у товарищей пайки тырить. Раз начистили репу, два... Не помогло! Замечаем: странный он какой-то. Оказывается - крыша у него поехала. Снаряжение свое: каску, броник, подсумок с магазинами потерял. Если б в горах еще месяц с нами был, кранты ему! Повезло мудаку - ноги отморозил, отправили его в тыл в госпиталь. Сейчас, блин, герой. А рассказать, как с полными вонючими штанами в окопе скулил и дристал от страха, не поверят. Вот, такие слабаки и становятся предателями.
       - Ну, не скажи, - возразил Харин. - Приходилось мне допрашивать наемников и некоторых из этих шакалов. Среди них попадаются довольно крепкие орешки, есть даже служившие в спецназе. Отморозки, правда, последние, бля! За бабки не то, что нас, они и мать родную пришьют! Ничего святого для них нет!
       Майор, глотнув водки, поежился. Подперев кулаками седые виски, уставился в стол.
       - Ну, и дрянь! Паленая, бля! Уроды!
       Затянувшись сигаретой, продолжил прерванный рассказ.
       - Допрашивали как-то одного пленного гаденыша из отряда Хамзатханова. Конечно, пизд..лей надавали, чтобы посговорчивей был. Бывший десантник, красивый здоровый парень, снайпером воевал. А вернулся домой, его обратно потянуло. Решил зелененьких срубить на мерседес, балдежной жизни ему, видите ли, захотелось. Мозгов-то нет, одна деревяшка! На кирпичах, наверное, много тренировался! Подался мудак к боевикам. У них расценки другие. Под Сержень-Юртом у боевиков в Якуб-лагере подготовку прошел. А потом, гнида, ребят наших стрелял, словно самолетики в тире. Это для него, что два пальца обоссать!
       - Иуды!
       - Нет, мой дорогой, это поддонки! А иуды, кто из-за бабских юбок стреляет и стариками с детьми прикрывается, - уточнил Петрович, пощелкивая по сигарете, стряхивая пепел.
       - Во время движения колонны через Хасавюрт у нас пропал прапорщик. Заглох движок у последнего зилка. И сгинул парень вместе с автоматом, больше мы его не видели...
       - Немудрено, Валер, там полгорода - чеченцы. Пятая колонна, твою мать. И оружия, там говорят, не меряно!
       - Удивляюсь, как они нам тогда еще в спину не долбанули.
       - Погоди, еще долбанут! Если уже среди белого дня на улицах стали заваливать федералов запросто так, чего ждать дальше.
       - Мне кажется, зачищать надо тщательнее и чаще! Арестовывать пособников, подозрительных. Высылать подальше, к еб...ни фени, чтоб духу их здесь не было, чтоб воду не мутили!
       - Валерка, дорогой, не смеши меня, козла старого! Уж высылали! Дедушка Сталин постарался! На нашу бедную головушку! Они теперь русский язык лучше нашего знают, где их только сейчас в России нет, как тараканы расползлись, - язвительно усмехнулся Петрович. - Их полмиллиона к нам переселилось из-за дудаевского режима. Так, какого рожна мы должны за них воевать? Иди, Ахмед, воюй, освобождай свою землю от Басаевых и прочей сволочи. Не идет! Некогда! Бизнесом занимается! Пусть Иван отдувается, сопли кровавые пускает за него!!
       - Так что, я за жесткие зачистки. Окружай десантурой и спецназом населенные пункты и тряси чехов до тех пор, пока не посинеют. Иначе, хер ты тут, что сделаешь!
      
       Бар закрывался. Валерка и Харин одни из последних покинули уютный столик у окна. На улице было тепло, сверху сыпал редкий пушистый снег. За разговором не заметили, как прошли пару кварталов и остановились у небольшого магазинчика.
       - Открывай! - майор настойчиво забарабанил в стеклянную дверь.
       - Закрыто! - проорал выгпянувший торгаш, показывая на часы на руке. - Закрываем!
      
       К магазинчику подлетел милицейский уазик с мигалкой, из него выскочили трое милиционеров. Один с автоматом. Ввалились шумной гурьбой в помещение.
       - Наряд вызывали? - гаркнул усатый старшина в шапке сдвинутой на затылок.
       - Да, вот хулиганят, стекло разбили, - объяснял хозяин магазина, молодой откормленный парень в кожаном пальто, лет двадцати восьми.
       - Мы уже закрыли, а они вломились, буянят! - завопила из-за прилавка одна из продавщиц, сильно накрашенная блондинка с торчащими на голове во все стороны волосенками. - Чертовы пьянчуги!
       - Кто буянит, ненаглядная моя? Девочки, милые, бутылку старки, пачку сигарет и мы покинем ваш райский уголок, - покачиваясь, откликнулся добродушно майор, сосредоточенно копаясь в раскрытом бумажнике.- Вот вам за стекло, а это...
       - Всем шампанского! Угощаю всех! Братки, я ведь тоже мент поганый! Полгода назад служил в милицейском батальоне! - заорал, увидев вошедший наряд, обрадованный Валерка, размахивая, зажатыми в кулаке смятыми купюрами.
       - Ладно, хватит бузить! Поехали, мужики! - предложил сержант. -Проветримся!
       - Куда? - спросил Валерка, осоловело тараща глаза на милиционеров. - Не понял?!
       - В гости, дорогой!
       - Нам и здесь не плохо!
       - Сейчас будет плохо! Кому говорю! Выходи, пока холку не начистили! - отозвался дюжий сержант, толкая майора к выходу.
       - Что за тон, ментура? - возмутился Харин.- Ты как со мной разговариваешь, щенок?
       - Да, чего с ними церемониться! Давай ребята!
       Милиционер, грубо заломив руку майору за спину, потащил его к выходу. Валерка бросился другу на помощь и схватил сержанта за рукав, но, получив удар локтем в лицо, отлетел к прилавку и шлепнулся на пол.
       - Суки!! - взревел Харин, вывернувшись из захвата и сбив сержанта с ног. Сдернул у него с плеча акаэс и, предернув затвор, заорал на опешивших ментов.
       - Стой! Падлы! Всех положу! Не подходи!
       - Ты чего, майор! Не дури! Охренел совсем?
       - Не будь мудаком, отдай оружие!
       - Назад! - глаза потемнели и сузились на багровом лице военного.
       - Слышь, приятель, давай по-хорошему поговорим! Только автомат верни!
       - Ты, что?! Неприятностей на свою жопу ищешь?! - рявкнул побледневший старшина. - Будут! Под статью захотел? На нары!
       - Заткнись, сученок! Это тебе не старых бабок с семечками и носками у магазинов гонять!
       Меня боевого офицера какая-то шушера будет лапать! Да я вас сейчас стреножу! Или яйца отстрелю! Мудачье поганое! Извинения еще будете просить!
       - Майор! Ты не зарывайся!
       - Ну-ка, живо! Поднять парня! - Харин повел дулом акаэса.
       Двое милиционеров попытались поднять отключившегося Валерку с пола. Левый глаз у того основательно заплыл, из разбитого распухшего носа на подбородок и шарф текли кровавые сопли.
       - Малец, ну давай! Давай! Хватит спать, здесь тебе не гостиница, - похлопывая по щеке, младший сержант, делал все, чтобы привести Валерку в чувство.
       - Вы чего с парнем сделали, козлы ментовские? - майор, опутив автомат, наклонился над лежащим.
       Этого движения было достаточно, чтобы милиционеры воспользовались ситуацией. Один из них крепко обхватил сильными руками майора сзади, тем временем двое других вцепились в оружие. После непродолжительной возни поверженный майор лежал на полу лицом вниз с наручниками на руках. Грязно матерясь и извиваясь, он пытался пнуть кого-нибудь из врагов.
       Спустя сорок минут он уже метался по зверинцу как раненый зверь, крича через решетку проклятия в адрес ментов. Валерка, молча, сидел на привинченной к стене скамье без ремня и шнурков, прижавшись разбитым лицом к холодной стене. Тошнило. Гудела голова.
       Всю эту неделю подполковник Марголин уходил домой поздно: в понедельник приезжает комиссия из министерства. Требовалось привести все дела и документы в должный порядок.
       - Что за шум? Кто там у вас буйствует?- спросил он, спустившись в дежурку.
       - Да, только, что привезли двоих. Майора и парня с ним. Устроили пьяный дебош в магазине.
       - Кто, такие? Документы есть?
       - Вот удостоверение майора, а это военный билет пацана.
       Марголин, листая документы, резко отдал указание:
       - Немедленно освободить! Это же Харин, фээсбэшник, ветеран чеченской войны. Парня тоже! Ну, молодцы! Ни чего не скажешь! Вы, что не видели, что это не какие-нибудь алкаши, забулдыги?! Это же комбатанты!
       - Кто, товарищ подполковник?
       - Комбатанты, я говорю. Комбатанты - это те, кто прошел через военные конфликты. У них психика, как правило, нарушена. Они привыкли находиться в экстремальных условиях, в боевой обстановке, ходить по лезвию ножа. И многие, вернувшись с войны, не могут приспособиться к мирной жизни. Отсюда срывы, депрессия, самоубийства. Вечный конфликт со всеми. К ним подход нужен особый. Лечить их надо в реабилитационных центрах! А их у нас, нет! Понятно? - Марголин взглянул на дежурного офицера. -
       - Смотри ты, орден Мужества у одного! А вы их, героев, в кутузку! Освободите, извинитесь да помягче с ними, - сказал подполковник, поднимаясь из-за стола. - А лучше по домам развезите, чтобы еще чего-нибудь не натворили вояки. Нам и без них проблем хватает.
      
       Спустя неделю в городской газете Валерке попался некролог с портретом бравого военного, с фотографии на него смотрело знакомое лицо Харина Александра Петровича. Майор умер. Сердце.
      
      
      

      
      
      
      
       3
      
      
      

  • Комментарии: 4, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Щербаков Сергей Анатольевич (aksu@rambler.ru)
  • Обновлено: 29/05/2002. 100k. Статистика.
  • Сборник рассказов: Проза
    • Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:
    Все вопросы и предложения по работе журнала присылайте Петриенко Павлу.
    Журнал Самиздат
    Литература
    Это наша кнопка