Дедюхова Ирина Анатольевна: другие произведения.

Сборник рассказов "Алиска и другие"

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 12, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Дедюхова Ирина Анатольевна (ira.de@eudoramail.com)
  • Обновлено: 16/10/2002. 169k. Статистика.
  • Сборник рассказов: Проза
    • Оценка: 7.57*18  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Произведение номинировано на Конкурс "Тенёта-Ринет 2002" в категории "Сборник рассказов" Высказаться? Сюда!

    • АЛИСКА

      
       Алиска стояла понурая, в печали, уверенная, что жизнь ее навеки кончена, поэтому и не стоит больше быть хорошей. У двери заведующей детским клубом Черепашка неловко топталась толстая молодая женщина в мятых шортах. Она искоса с подозрением поглядывала на Алиску.
       Вот где гуляет эта заведующая в рабочее время, когда у Алиски здесь решается судьба? Правильно, сами-то гуляют где хотят, а Алиску только и выпускают два раза в день на детскую площадку перед клубом. Алиса поняла, что толстуха ее, конечно, себе не возьмет, и ей опять придется сидеть все выходные запертой в клубе с горбушкой хлеба, размоченной в воде. Она подошла к скамейке, стоявшей в коридоре и бочком села на нее. От ее маленькой фигурки веяло такой безнадежностью, что женщина вдруг решилась и сказала ей: Не грусти, дружок, я тебя тут одну не оставлю. Может ты вовсе и не такая стерва, как про тебя рассказывают?
       - Ой, Зиночка! Здравствуй, дорогая! - влетела в клуб запыхавшаяся заведующая. - Вот это и есть наша мерзавка!
       - А документы-то у нее какие-нибудь есть? - деловито осведомилась Зина.
       - Да какие там документы! Знаю только, что звать Алисой. Два года ей, так что характер ее только могилка исправит. Мамочка эта ее, срань Господня, привела, прям, как она есть. Ага. Пакетик чипсов только и дала, наказала ее чипсами кормить. Алиса, дескать, их любит. Я где ей чипсы-то возьму? У меня же самые запущенные дети района! Они сами-то чипсов не едали. Но, знаешь, я эти чипсы попробовала - вкусные, зараза! Так что Алиска не совсем дура, раз их уважает.
       Ага, попробовала она их, как же! Как мама ушла, так она все чипсы и сожрала, в рассеянности глядя в окно. И Зина эта была такая толстая, что на последующих жизненных этапах о чипсах следовало забыть. Ох-хо-хо! И Алиска с остервенением зачесала за ушами.
       - Ой, она что, вшивая?
       - Есть немного, Зин, врать не буду. Да с дустом ты эту пакость выкупай, и все путем! Ты что чешешься, дрянь? Тебя сюда чесаться пустили?

    ***

       Вообще-то Алискина жизнь начиналась довольно радужно. Каштановый окрас у такс - признак высокой породы и даже вырождения, так что в потомстве нестойкий. Из трех родившихся щенков такого цвета оказалась одна Алиска, так что мама любила ее без памяти. А когда Алису взяла другая мама, для взрослой жизни, то у Алисы сразу же началась не жизнь, а масленица.
       Вот сколько у вас штанов? Да-да, брюки которые. Можете не отвечать, у Алиски их было семнадцать, не считая гипюровых и настоящих джинсиков с фирменным ремешком. Гуляла Алиса только на машине, по быстрому делая все свои делишки прямо у подъезда. А какая у нее была конура! И в каждой комнате лежали мягкие пушистые подстилки. И все, от папы и мамы до прислуги, глядя на разнежившуюся у камелька Алису, спешили пощекотать ей бархатное брюшко... Мама с гордостью рассказывала подругам сколько такая прелесть стоит, каждый раз несколько преувеличивая первоначальную цену. Поэтому через некоторое время Алиска уверилась в бесценности собственной личности.
       Мама без памяти любила Алису, но потом принялась переживать, что Алиса не пудель и ее не надо возить, как какого-нибудь кокера, в специальную парикмахерскую делать прическу. Все ее подруги ездили туда со своими собачками и пили там кофе без Алисиной мамы, поэтому она очень много теряла в жизни. А папа втайне был даже этим доволен. Папа был строг с мамой, но справедлив. Он, конечно, рычал на нее и даже, шутки ради, иногда кидался, но, протрезвев, всегда скулил и просил прощения. После этого Алиса с мамой обычно ехали гулять по самым дорогим магазинам.
       Алиса не говорила маме, но от папы зачастую пахло не только спиртным, но и другими женщинами, а в особенности секретаршей. Ее Алиса хорошо знала, она несколько раз бывала у них в доме с бумагами и все виляла хвостиком: "Павел Иванович, да Павел Иванович!" Ох, как ненавидела Алиса эту тихую подлую породу и при виде секретарши заливалась истерическим лаем.
       Странную шутку с Алисой сыграл этот самый, как его там? Да кино еще по видику такое у мамы было... Зов предков! Эти предки принялись ее звать во вполне зрелом возрасте - в полтора года. Они шептали ей по ночам в длинные плюшевые уши о росистой траве, о барсучьих норах, о писке полевых мышей и даже о половых инстинктах. Об этих инстинктах фильмы по видику смотрел больше папа. Ух, какие там выстраивались поезда!
       Алиса, как могла, сопротивлялась зову лунных ночей, но природа была сильнее ее. Ну, подумаешь, поохотилась пару раз в гостя на этих пуделей, жалко, что ли? Так пусть не лезут. Да-да, это она порвала и перегрызла всю свою одежду. Сами бы попробовали посикать в джинсах с ремешком! Ну, убегала... Но потом-то ведь приходила обратно. Эх, не понимаете вы, сколько азарта и страсти в этих собачьих поездах, что случаются между большими переменами в природе - осенью и весной... Что и посмотреть нельзя, что ли? У собак-то видиков нету.
       Папа бил очень больно тонким узким ремешком, оставшимся от погрызенных джинсиков, а мама обидно пинала под зад, но характер Алисы это только закаляло. Хуже всего, что происходило это на фоне стремительного взаимного охлаждения папы и мамы, и от папы все чаще пахло секретаршей. Сначала они рычали друг на друга, а потом всячески шпыняли Алису. А когда папа больше пяти ночей (дальше Алиса считать не умела) не приходил домой, то мама, предварительно избив Алису, и, выместив на ней всю свою злобу, сняла с нее дорогой ошейник, завязала под горло бельевую веревку и привезла в районный детский клуб, как бы в подарок. В этот клуб мама часто ездила перед выборами в городскую Думу с Алисой и с шефской помощью от избирательного фонда папы. В клубе она описала все прегрешения Алисы, заявив, что такую стерву больше не потерпит. Алиса и сама понимала, что хорошей жизни пришел конец, потому что, когда папа не приходил ночевать, мама била ее, почти не отдыхая...

    * * *

       Чего Алиса не ожидала от толстой Зины, так это Вендетты. До чего же она была огромная! Большущий ротвейлер встретил их в крохотной прихожей, ласково улыбаясь. Улыбайся, улыбайся, а таксы свою жизнь так запросто не отдают! Да-с!
       Зина дернула Алису за веревку и строго сказала: "Познакомься, Алиса, это Вендетта. У нее имя только такое страшное, но это добрейшей души человек. Ссориться не советую, Вендетточка долго запрягает, но быстро ездит. Проходи, давай я веревку с тебя сниму... Господи, кто это тебя так завязал? Они тебя что, топить собирались? Как Муму?"
       Ни про какого такого Муму Алиса не знала, а к Вендетте она и так ничего не имела. Пока.
       Кроме Вендетты в скромной двухкомнатной конуре на первом этаже находились две дочки Зины - Наташа и Катя, самого щенячьего возраста. Они посещали клуб "Черепашка", где их учили кричать хором народные песни, рисовать мелками на асфальте и плести макрамэ. Они и упросили взять бедную Алису хотя бы на выходные к себе домой, справедливо полагая, что потом обязательно уломают маму осчастливить бедняжку окончательно.
      
       Блохи, они бывают исключительно от нервов. Как начались в старом доме эти пинки под зад и истерики, так и зачесались вначале уши, а потом подмышки. А этот детский клуб вспомнить! Одни нервы, одни переживания... Дети гадкие на веревке таскают, визжат, щипают, тянут за уши, и все разные дети, даже запомнить невозможно. А если спишь возле унитаза и все время боишься, что тебя забудут покормить? Нет, блохи только от голода. От голода и от нервов.
       Мама Зина только охнула, опустив царапавшуюся Алису в таз. Крупные черные жучки запрыгали и задергались на водной глади. Воду меняли несколько раз, девочки просто визжали от ужаса. Алиса сразу бы с горя в этом тазу утопилась, если сейчас кто-нибудь из них назвал ее "мешком с блохами", но ее только жалели, говорили, что она очень бедная и просили не царапаться. Дустом, как опасалась Алиса, не травили, но, удерживая морду за уши, все-таки протерли какой-то гадостью, отчего враз принялись саднить все блошиные укусы. Потом бедная Алиса лежала завернутая в детское одеяло, а девочки ворковали возле нее, заглядывая ей в глаза. Подошла даже Вендетта и ободряюще лизнула в нос.
      
       Кушать позвали вместе со всеми, поэтому за свою миску Алиса решила драться не на жизнь, а на смерть. Встав бочком у двух плошек, она резко рыкнула на Вендетту и оскалила тонкие передние зубы. Вендетта робко остановилась и беспомощно принялась искать глазами маму Зину.
       - Вендетточка, ты погоди, милая. Видишь, девочка очень голодная, она боится, что ты у нее скушаешь...
       Алиса очень торопилась и дважды давилась едой, кашляя и чихая. Кушать, непрерывно кося глазами на спокойно лежавшую рядом Вендетту, было очень неудобно. Да еще раздражали эти девочки, присевшие возле нее на корточки, умильно подсовывающие ей какие-то кусочки.
       - Девочки, отойдите от нее! Видите, ей неловко!
       На эти Зинины слова Катя с Наташей поднялись и пошли к маме на кухню. Удивительно, но Вендетта тоже отправилась вместе с ними, оставив без присмотра свою еду. На этот раз обошлось без драки, но Алиса не обольщалась и, переведя дух, быстро хватала все, что положила ей мама Зина. Мяса было немного, но с морковкой, кашей и растительным маслом еда получилась питательной и даже вкусной. Хотя на отсутствие аппетита в последнее время Алиса не жаловалась. Почему-то, когда кушать нечего, как-то особенно тянет на еду. Съев все, Алиса не смогла удержаться от соблазна и воровато выхватила кусок мяса из порции Вендетты. Дверь тут же распахнулась, и Вендетта подскочила к своей миске. Она стала громко аппетитно чавкать, не обращая внимания на Алису, которая, в ожидании неминуемой расплаты, поджала хвост и, на всякий случай, зажмурила глаза. Да, перегнула она тут палку, чего уж тут. Но почему-то ничего не случилось. Тогда Алиса осторожно приоткрыла глаза и с жадностью уставилась на Вендетту, у которой было еще так много всякой пищи. Вдруг она увидела, что та пододвинулась, освободив местечко у своей большой кастрюли. Вот это вы зря! Знаем-знаем мы все ваши фокусы! Мы еще, когда в клубе жили, с кабысдохами за колбасную шкурку на помойке дрались! Ничего у вас не выйдет! Но крошечный обрубок хвоста Вендетты приветливо приглашал разделить трапезу. Алиса подумала, что попала она куда-то не туда. Законов, известных каждой собаке, здесь явно не придерживались. Но размышлять об этом было некогда, потому что у нее еще было свободное место в животе, и она, радостно виляя всем телом, с готовностью подскочила к пайке ротвейлерихи.

    * * *

       - Как же с тобой говорить, милая? Ты же ничего не понимаешь, ни одной команды не знаешь. Как же тебя воспитывали, дружок? Ведь ты у нас все-таки такса, серьезная норная собака, ты и специальные термины должна знать. Может тебя на кротов в парк вывести? У тебя, наверно, и какие-то охотничьи инстинкты должны быть? Что же мне с тобой делать? Давай еще раз попробуем. Сидеть! Та-ак... Нет, Алиса, сидеть! На каком же языке с тобой говорить?
       На каком, на каком, на обычном! Почему-то мама Зина совсем не знала те слова, которые хорошо выучила Алиска в прежней жизни. "Алиса, в машину! " - по этому сигналу Алиса раньше бросалась в угол свободного заднего сидения, мягкого и ворсистого. Тогда и у мамы, и у папы было по такой машине. Вот именно по машине, а не по тому, что было у мамы Зины. Втайне, Алиса вовсе не считала подержанный "Запорожец" машиной. Кроме всей семьи в него запихивали и непрерывно ворчавшую бабушку, за которой заезжали на окраину города. Бабка, по мнению Алисы, зажатой между девочками и толстозадой Вендеттой, здесь вообще была лишняя.
       Да хоть о чем Алису не спроси, она бы все показала! По папиной команде "Пошла, сука, на хрен! " она, не дослушивая конец фразы, раньше быстро освобождала диван в гостиной и мчалась под шкаф, а ее прежняя мама тоже очень быстро выполняла эту команду, запираясь в ванной. "Лисонька! В гости моя радость с мамой пойдет! " - это про то, что сейчас опять гипюровые штаны напялят. Но папин крик "Жрать давай! " - был самой приятной командой в мире, остро пахнувшей домработницей тетей Дусей, запеченным мясом, крабовой колбасой и такой штукой в целлофане, перевязанном бечевкой - "шейкой". Ох, зря не подавала такую команду Зина, зря! Ее гороховые супы и овощные рагу были, конечно, очень даже ничего, но шейка! А какие еще перепадали чудные вещи после такой команды... Пастрома, корейка, балык! И чего, казалось, проще для этой Зины, крикнула бы: "Жрать давай! ", а то "Сидеть! ", да "Лежать! "
      
       После нескольких дней спокойной сытой жизни Алиса немного успокоилась, перестала с заполошным лаем кидаться к двери на всякие посторонние шорохи, доказывая свою особую пользу для новой семьи. С потертых диванов ее не прогоняли, а к девочкам она быстро привыкла.
       Но Вендетта... Никак Алиса понять ее не могла. Нет, чтобы вместе пообдирать обои со стен или разгрызть на пару поношенный Зинин сапог... Вендетта даже мячик отказалась отнимать у Алисы. Зато она беспрерывно играла с девочками в Барби. Алиса от скуки зевала на подоконнике, наблюдая эту ежедневную суету в детской, принимать участие в которой ей было зазорно. У каждой из этих дурочек была своя худая куколка с развитой грудью и длинными, как макароны, ножками. У Барби Вендетты ножки были слегка покусаны, это Алиса понимала, ее вообще всю трясло от желания немедленно перегрызть всех этих Барби. Она не могла понять, как такая достойная с виду собака, как Вендетта, укладывает свою Барби в кроватку, помогает катить колясочку, и млеет, распустив нюни, когда девочки переодевают всех Барби к обеду, напялив на голову Вендетты огромный вязанный берет. "Ой, посмотрите, кто к нам пришел! Это же тетушка Вендетта! " Нет, Алисе такие пластиковые сосиськи совершенно не нравились, ей больше импонировали целлулоидные голыши. Вот это настоящие куклы, толстые, как Зина.

    * * *

       - Ты бы хоть, Зинаида, о детях подумала! Такую заразу в доме развела! Ну, черт с ней, с Вендеттой, пускай живет... Но вот эту пакость ты зачем еще притащила? Ее хозяева выгнали, так надо было усыпить тут же, не отходя от кассы!
       Мама Зина, опустив голову, прижималась к косяку. Бабушку волновать было нельзя, у нее все время было высокое давление, лучше было молчать, для всеобщей пользы, объясняла Алисе младшая Катя. Папа вот не молчал, и где теперь он? Ау! Алиса и сама понимала, что защитить маму Зину от бабушки нельзя, это всем дороже выйдет, поэтому она от бабушки забивалась под диван, где у нее была спрятана куриная косточка и кусочек сухой картофельной ватрушки.
       В бабкиных криках была и доля правды. Какая же глупая эта бывшая мама, что не отдала заведующей ее документы. Алиса теперь чувствовала себя нахлебницей в новой семье. От этого на Алису нападал еще больший голод, и с горя она залезала в миску Вендетты с ногами.
       На Вендетту в ее собачьем клубе давали кости и говяжью требуху. Зина умудрялась готовить из этого что-то и для девочек. А Алиске ничего не выдавали, потому что она теперь была почти дворняжка. Если бы ее прежняя мама думала не о том, где спрятать всякие там черные конверты от папы, а о том, как Алисе достойно начать новую жизнь, то все сложилось бы иначе. Но кто ее, Алису, спросил? В принципе, с мамой Зиной Алисе повезло, могло быть и намного хуже. Но, из присущей ей гордости, она бы тоже хотела появиться здесь таким же желанным ребенком, как Вендетта, а не с бельевой веревкой на шее. И чего это маму Зину вдруг потянуло на ротвейлеров?
       А мама Зина втюрилась в этих ротвейлеров, увидев их в клипе какой-то там английской группы. У нее возникла мечта, и она принялась копить деньги на Вендетту. Копила она деньги полгода втайне от ихней бабки. Бабка бы дала ей прикурить за такие мечты! Но заподозрила недоброе старушка уже поздно, когда девочки уже сдали в макулатуру ее любимые журналы "Коммунист" и "Пропагандист и агитатор". Цена на ротвейлеров в те времена была очень высокая, а порода считалась одной из самых престижных. Подруги сказали Зине, что теперь ей покупать надо только девочку, потому что мальчик в ее доме не прижился... Ой, вы же не знаете эту историю! Над кухонным столом в новом доме висело фото мамы Зины в обнимку с затрапезным дворовым кобелем. Мама Зина украдкой вздыхала, глядя на него, и Алисе ничего не оставалось, как за компанию с Вендеттой изображать сочувствие и горечь утраты. До фонаря ей были эти все переживания, потому что случилось все это давным-давно, за год до появления в доме Вендетты.
       Девочки принесли с помойки маме Зине маленького, еще слепого дворянина - сына подзаборной шавки, раздавленной самосвалом. После того, как бабушка отбушевала и смирилась с судьбой, дворянчику дали самое подходящее дворянское имя - Рэт Батлер, поскольку все его семейство после самосвала с пьяным водителем пополнило ряды унесенных ветром. Щенок, по простоте душевной, упомнить такую роскошь не мог и с удовольствием откликался на Батика, а позднее его имя сократилось до Батьки. Но весь двор почему-то решил, что зовут нового Зининого питомца Махно, так и кричали ему: "Батька Махно! Здорово Махно! Махно, иди сюда, косточку дам! " И действительно, в облике обоих батек наблюдалось некоторое сходство - оба некрасивые, лохматые и отчаянные анархисты в душе. Больше всего он любил срываться с поводка и уносился в городские дали и кущи на пол дня. Его хорошо знали во всей округе, поэтому сердобольные соседки сообщали Зине: "Зин! Махно-то твой опять на мусорных баках у школы промышляет!" С возрастом он удирал все чаще и сутками отсутствовал, приходя назад голодным и побитым. Как-то они уже даже и не чаяли его встретить, но на третий день случайно увидели в соседнем дворе, где он спал среди прелой листвы с огромной обшарпанной псиной. Это была радостная, счастливая встреча. В сущности, после нее и осталась у мамы Зины эта дрянь, которой она обработала от блох Алису. А потом Батик опять пропал, увязавшись за осенним собачьим поездом, во главе которого бежала странная течкующая помесь овчарки и эрдельтерьера. Они нашли его через неделю, но Батик был уже болен. По неопытности они не поставили ему чумную прививку, и семимесячный пес умер мучительной смертью. Зина бегала по ветеринарам, тратила последние деньги, но они, глядя на беспородную чумную шавку с мутными глазами, не очень-то и старались. Зина похоронила его в палисаднике горисполкома под голубой елью в коробке из-под зимних сапог. Ей хотелось устроить своему любимцу более роскошные похороны, но сторожа согнали ее с альпийской горки с туями у здания Управления внутренних дел, когда она, обливаясь слезами, царапала детским совком мерзлую землю.
       В глубине души, Алиска тоже была склонна к продолжительным самостоятельным прогулкам, как и почивший Рэт Батлер. Но Вендетта этого не одобряла. А Алиса теперь во всем, кроме пристрастия к Барби, старалась походить на нее. Поэтому она бежала рядом с подругой немного развинченной иноходью, вихляя задом и улыбаясь даже пуделям.
      

    * * *

       По вечерам, уложив детей, мама Зина любила сидеть на кухне и курить. Вендетта табачного дыма не выносила, как бабушка. Бабушка вообще на счет этой Зининой привычки выражений не выбирала и кричала что-то про канувшего в лету Зинкиного мужа, который выучил жену этой гадости. Может быть и так. Алиса забиралась к ней на колени, и в эти краткие моменты мама Зина была безраздельно Алискиной. Зина иногда говорила какие-то очень важные, на взгляд Алисы, вещи, но, к сожалению, ничего Алиса ответить ей не могла. Например, однажды мама Зина сказала: "Дети и собаки - самое главное в жизни! Ты согласна?". Да как можно было против такой бесспорной истины возражать? Алисе очень хотелось детей, очень. Но двор у них был такой, что приличной собаке и повязаться-то было не с кем. Не с бассетом же из пятнадцатой квартиры. Очень много этот бассет о себе воображал. А другой собачий народ был крупной, устрашающей конституции. Люди вокруг почему-то перестали ценить в собаке личность. Они впервые попробовали вкус больших денег, поэтому и собака стала для них дорогостоящей плюшевой игрушкой или монстром для круговой обороны от враждебного мира. Но вот как раз Зина выбивалась из череды тех пап и мам, которых раньше знала Алиса. У нее даже двери-то бронированной не было, да и много еще чего по мелочи. Но как же уютно было лежать у нее на коленях и с нежностью думать о только ней. Например, почему же она такая толстая? Сама почти и не кушает, все мясо им отдает. Вот где загадка-то!
       Алиса хотела бы найти своего парня, очень хотела, но с горечью понимала, что, в случае чего, весь ее помет останется у Зинки на шее в ее малогабаритной квартирке, где и они с Вендеттой с трудом помещаются. Не было в теперешней маме чего-то такого, что позволило бы ей бестрепетно и выгодно продать крохотного щенка. Может бабушка права, и Зина - дура? Но почему-то, вспоминая бабушку, Алиса всегда дыбила шерсть на загривке и угрожающе рычала.
      
       Вот с чем Алиса никак не могла смириться в Вендетте, так это с ее стеснительностью. Да-да, эта огромная гора мускул, покрытых шерстью с мягким блеском, стеснялась того, что она собака и даже того, что она ротвейлер. Эх, как бы развернулась Алиса, если бы была таких же размеров! В первую очередь она бы раз и навсегда покончила со всеми спаниелями. Нет, не с пегими работягами, вечно снующими носом к земле, а с теми напомаженными глазастыми фифами. Какие же эти кокеры гадкие! Даже собакой не пахнут. Потом бы фоксами можно было бы заняться. Не порода, а недоразумение. Вот зачем на свете фоксы живут? И за что, спрашивается, такая бойцовая благодать дана спокойной, как корова, Вендетте? Вендетта очень боялась намордника, в нем она резко глупела и полностью теряла ориентацию в пространстве. Но Вендетту, выходившую на улицу без намордника, народ воспринимал как прямое ему, народу, оскорбление. На маму Зину кричали разными словами, плевались и обещали написать в милицию. Вендетте было очень стыдно, особенно, когда ее называли "собака-убийца" и тыкали в морду пальцем. Она заискивающе улыбалась народу жуткими сахарными клыками, а народ еще больше шалел от этого зрелища. Ничего-то они в собаках не понимали. Вот если бы они увидели маленькие, совсем не страшные передние зубки Вендетты, то это было бы действительно их последнее видение в жизни. Обнажала их Вендетта крайне редко. И все, кто был с понятием, проникался моментом истины. Вот, например, повышать голос на девочек ни в коем случае было нельзя, даже если они запрягали тебя в тележку с плюшевым мишкой. Алиса один разок увидела эти зубки и тут же поняла, что второго раза не будет.
      
       Каждый вечер девочки читали про собак. Они выискивали все, что писалось на собачью тему и громко, по слогам читали у себя в комнате для Алисы и Вендетты. "Белый клык" Алисе понравился, они долго потом мечтали с Вендеттой о таком парне. А вот газеты Вендетте не нравились, там, в разделе "Челюсти" для направления народного гнева в нужное русло каждый раз писали про то, что ротвейлеры опять кого-то покусали. Вендетта просто не знала куда деваться от стыда и печали. Девочки переживали вместе с ней, а Алиска вся воспламенялась от такого чтения, и твердо решала кого-нибудь обязательно покусать, чтобы и про нее прописали в газетке. Хорошо бы встретить какого-нибудь фокса, да без хозяина, да откусить ему ухо! Или кокера из второго подъезда задушить, а?
       Еще в газетах печатался раздел "Все о собаках". Девочки зачитывали оттуда вслух очень странные объявления. От этих объявлений Вендетта еще больше расстраивалась и замыкалась в себе. Один папа, например, подал объявление, что срочно безвозмездно отдаст кому-нибудь ротвейлера пяти лет, победителя региональной выставки. Даже стыдливую приписку про "хорошие руки" не сделал, гад. Он-то, конечно, отдаст, он и родную мать отдаст, с ненавистью думала Алиса, а каково бедному парню? Эти роты, они же полные дураки, они же хозяина себе выберут разок, а на второй их уже не хватает. Лучше бы усыпил, не отходя от кассы. Даже Вендетта после таких объявлений начинала переживать за свою судьбу и бежала к маме Зине за утешением. Алиса сгорала от ревности, когда та говорила огромной Вендетте: "Красавица моя, лапушка! Никому я тебя не отдам! " и трепала по большой грустной морде. Алиса, отпихивая Вендетту, тут же лезла к ней на колени, чтобы тоже в очередной раз убедиться в том, что и в ее жизни больше никогда не будет чужих развязных детей и одиноких ночлегов в туалете.
       И сомнения по этому поводу были у нее серьезные. Нет, вовсе не из-за Зины! Бабка эта ихняя ей просто житья не давала. Как придет с ревизией к непутевой Зине, так и начинает скрипеть про то, что от кассы с Алисой лучше было не отходить. Ну, погрызла чуток ножку стула, не смогла сдержаться, виновата, так что теперь? А бабушка говорила, что Зине навязали ее из-за полного отсутствия у Зинаиды характера, и не выкидывает она Алису из-за этой самой бесхарактерности. В характерах бабушка понимала глубоко, женщина она была образованная. До недавнего времени она почти сорок лет работала главной билетершей драматического театра и десять лет возглавляла у них там какой-то профком. На всех генералках главный режиссер только с бабушкой и советовался на счет раскрытия характеров другими, менее значительными работниками театра. Уж как она пробовала, как пыталась раскрыть характер в Зинке, но, если Бог чего не дал, так уж и взять будет неоткуда. При этом Зина была дура дурой и полной неудачницей. После ухода бабушки мама Зина всегда долго горевала на кухне и курила.
       Но житейским умом. Алиса понимала, что от бабушки им всем получалась большая польза. Во-первых, она всегда приносила девочкам что-то вкусное, а те, конечно, делились с Алисой и Вендеттой. А во-вторых, на Зинином "Запорожце" они ездили на бабушкин огород, где было много ничейных кошек. А еще там по всей округе паслись коровы, за которыми можно было охотиться часами. Мешала только Вендетта. Ползешь, ползешь на брюхе, а тут выбегает эта дура с жутким эсэсовским лаем! Такой рык с подхватом бывал у ротвейлихи только тогда, когда сосед по площадке в подпитии по ошибке скребся в их дверь... Да, выбегает она с таким лаем и принимается строить коров в шеренгу! Ну, какая после этого охота... Хорошо хоть, что козами и овцами Вендетта практически не интересовалась. Ну, и, конечно, главное достоинство бабушкиного огорода состояло в пище. Там росло много всяких приправ к мясу. И, скрепя сердце, Алиса соглашалась терпеть бабушку хотя бы только за тыкву, не говоря уж о морковке, картошке и прочей зелени.

    * * *

       Поздней осенью маме Зине позвонили из клуба служебного собаководства на счет Вендетты. Долго ругали маму за то, что из элитного щенка она вырастила диванную кошку. Вендетту клуб хотел выставить на региональном смотре, поскольку ожидались гости из Москвы. Экстерьер у нее был просто выдающийся. Поэтому любой гость при виде трехлетней Вендетты, не зная, что она целыми днями играет в Барби, с ума бы сошел от зависти! Но Вендетта и мама Зина очень боялись большого скопления людей, а тем более собак, и отчаянно стеснялись. Маме Зине строго приказали вывести Вендетту на кусачки, отработать все команды, а главное, психологическую устойчивость к учебным выстрелам. Иначе пригрозили больше не продавать маме кости и вынужденный забой, на которых в последнее время кормилась вся семья. Да как эту устойчивость отработать, если сама Зина панически боялась выстрелов? Они и от ракетниц дворовых хулиганов на пару с Вендеттой неслись к дому, как по команде "Пошла, сука, на хрен!"
       Вообще-то этот клуб, как считали мама Зина и Вендетта, никаких прав не имел им что-то указывать. Вендетточку Зина купила у заводчицы клуба из большого помета в одиннадцать щенков. Но та ее заверила, что родилось всего семь. И поэтому денег она потребовала с безответной мамы Зины по полное хохочу. С первых пометов заводчица купила себе видик и смотрела по нему исключительно боевики. Поэтому и имена щенкам давала самые грозные, уверяя, что на бойцовскую породу другие кликухи и не навесишь. Эта вязка у нее обозначилась в клубе на букву "В", а она как раз тогда увлекалась боевыми искусствами Шао-Линя, поэтому к этой букве отнеслась достаточно прохладно, но с определенной долей фантазии. Никто не сообщил Зине и про то, что ни сука, ни кобель не были привиты от лептоспироза, что в помете было три мертвых полуразложившихся щенка, а остальных пришлось откачивать. Строго говоря, даже самые лучшие щенки помета - Вендетта и Ван Дам, тоже родились бездыханными. Зина не знала тогда, что лептоспирозные щенки погибают позже, в три-пять месяцев, от неожиданной и страшной волны чумной лихорадки. Заводчица же решила быстренько избавиться от трехнедельных щенков, сообщив покупателям, что ей необходимо срочно уехать в другой город по личным обстоятельствам. Мама Зина сомневалась брать или не брать такую крошку, потому что ее ужаснул вид Вендеттиной мамы - измученной, но когда-то очень красивой суки Стэви. Заводчица не стала распространятся о том, что доканала свою суку непрерывными вязками и огромными пометами. Она соврала Зине, что суку ее недавно сбила машина, поэтому она и приволакивает так лапы, и это еще одна причина спешной продажи щенков. Зина все не решалась отдать ей с таким трудом собранные деньги, но Вендетта своими голубыми щенячьими глазками смотрела на Зину с такой надеждой, словно умоляла немедленно забрать ее из этого дома.
       Радости в маленькой квартире Зины от появления Вендетты не было границ. Штудировались все книги по содержанию собак, Вендетточке подсовывался самый лучший кусочек, каждая копейка экономилась на ежедневные сто грамм телятины для малышки. Вендетточка принялась быстро расти и превратилась в игривого презабавнейшего щеночка, когда прозвучал первый звонок. В два месяца на нее накатил необъяснимый приступ рвоты и поноса. С ним справились довольно быстро подручными средствами. Всю квартиру перемыли с хлоркой, чтобы устранить очаг возможной инфекции. Но это не помогло. Через месяц Вендетта резко погрустнела, забилась в угол, выходя из него только при рвотном кашле. Она ничего не ела и даже не пила воды, и из толстенького плюшевого непоседливого комочка на глазах становилась худым истощенным скелетиком, испачканным рвотой. В ветеринарке маме Зине сказали, что с удовольствием проведут вскрытие, чтобы она могла подать на заводчицу в суд, но дорогостоящее лечение Вендетты будет пустой тратой денег для неважно одетой полной женщины. Ей посоветовали изолировать от умирающей собаки детей и лучше купить на эти деньги им что-нибудь вкусненькое. Зинины девочки рыдали и изолироваться от Вендетты отказывались, а думать о вкусненьком при виде шатающейся собачки, захлебывающейся рвотой, совершенно не могли.
       Зина уволилась с работы на неделю, купила систему для внутривенных инъекций, а такие же глупые подружки притащили ей разные лекарства. Зинины подруги большими средствами, конечно, не располагали, но одна из них была постовой сестрой в онкодиспансере. Ее любовник, - ведущий хирург диспансера Слава, имел овчарку, много знал о болезнях собак и тайком оперировал их по ночам в операционной онкодиспансера для пополнения скудного семейного бюджета. После дежурств они приходили вдвоем к Зине с бутылкой водки и вливали Вендетте внутривенно какие-то коктейли, которые готовили вопреки всем требованиям ветеринарии. Потом он сидели за Зининой закуской, пили водку и целовались.
       Если бы не водка, то Славик добился бы в жизни всего, потому что он был очень хорошим врачом. И после третьей его капельницы Вендетта, качаясь на непослушных ножках, сама подошла к поилке и принялась осторожно лакать воду. Славик уверил плачущую Зину, что кризис миновал, и ее собака будет жить. Выздоровление Вендетты они отпраздновали через неделю двумя бутылками водки и сочной паровой котлеткой для страдалицы.
       После болезни Вендетта на законных основаниях навсегда переселилась на Зинин диван и спала теперь вместе с ней под стеганым одеялом у стенки. Этот факт возмущал кинологов клуба до крайности. Вендетта же для себя она решила, что она точно такая же Зинина дочка, как и Катя с Наташей. Просто выглядит немножко иначе, видно в папу пошла. Во время болезни она научилась кушать с ложки и пить из кружечки, поэтому стала незаменимой гостьей во всех играх девочек про Барби. Да после такой болезни и курить научишься! До Зины доходили слухи о гибели братьев и сестер Вендетточки, дольше всех сопротивлялся смерти славный Ван Дам. И из всего огромного помета к четырем месяцам в живых осталась одна Вендетта.
      
       На кусачки пошли всей семьей. Вендетта, заслышав отдаленный истошный лай, два раза останавливалась, садилась в снег, упрямо отказываясь двигаться дальше. Девочки обнимали ее за шею и мягко уговаривали сходить немножко озлобиться. Зина понуро тянула ее за поводок, а Алиса нервничала в дурацкой барашковой жилетке и очень мерзла. С трудом дойдя до площадки, Вендетта и Зина тут же принялись стесняться. К Вендетте с лаем бросались разгоряченные ротвейлеры из самых лучших соображений. Но, вместо того, чтобы состроить им глазки, притворно порычать и свирепо скакнуть на симпатичного нахала, эта дура пряталась за Зину. Алисе здесь, напротив было очень интересно, она даже мимоходом подклеила одного славного французского бульдога и весело скакала с ним среди обалдевших бассет-хаундов и овчарок разных видов. Они носились между желтыми ледышками собачьих писем и вместе с интересом читали их носом.
       Катя с Наташей опасливо жались у самого края из-за этих замерзших лужиц, потому что когти у них на ногах были спрятаны в сапожки и им было очень скользко. А между тем, инструктор в телогрейке бил большой варежкой Вендетту по морде и отскакивал назад. Этим он довел всю площадку по безумия, и мир утонул в оглушительном собачьем лае. Вендетта стояла совершенно обескураженная, с мукой глядя на Зину, а та в отчаянии кричала: "Фас, Вендетта, фас! "
       Маленькая Катя вдруг испуганно взмахнула руками и, подскользнувшись, скатилась прямо под ноги инструктора, остервенело бившего Вендетту. Нечаянно он попал разок и по Кате, которая разревелась от обиды.
       Как всякая собака, Алиса хорошо умела считать до пяти. Особенно, если надо было быстро сосчитать и мысленно разделить на всех сосиськи или куриные котлетки. Но в тот момент она не успела даже тявкнуть: "Раз, два...", как инструктор, истошно крича: "Убери собаку, сволочь! ", очутился под Вендеттой, приготовившейся вцепиться мелкими передними зубками в полоску обнаженной шеи. Его передние лапы в пластиковых латах были надежно зажаты мощным корпусом Вендетты, а задние - беспомощно сучили и выделывали в воздухе немыслимые кренделя. Чуткий нос Алисы тут же уловил, что инструктор, по собачьей привычке, решил все происшедшее описать в своем теплом мокром послании. Она подбежала к его ногам, чтобы прочитать его по подробнее, но мама Зина, оттаскивая Вендетту, отогнала и ее.
       Отдав потрясенному инструктору четвертной, мама решила больше Вендетту не водить ни на какие кусачки. Алиса всю дорогу домой бежала, восхищенно заглядывая Вендетте прямо в глаза. Это же надо! Ни истошного лая, ни рыка, ни одного звука вообще, и сразу вдруг весь мир перевернулся, и все вещи поменялись местами. Сильна подруга! Алиса даже навсегда простила Вендетте увлечение Барби и решила больше никогда не жрать у нее из тарелки. От греха подальше.

    * * *

       Среди зимы вдруг запахло весной. Конечно, люди этого еще не чуяли, потому что у них носы неправильные, но Алису и Вендетту перед каждой прогулкой охватывало непонятное волнение и беспокойство. По правде сказать, Алиса немного комплексовала в обществе подруги. К ошейнику Вендетты девочки повесили медальку за второе место, выданную на выставке, хотя ничего путнего Вендетта там, конечно, не изобразила. Но теперь все эрдели и сеттеры стелились перед Вендеттой, ласково заглядывая ей в глаза.
       На такую мелочь, как Алиса, никто даже и не смотрел, кроме бассета из пятнадцатой квартиры. Этот бассет, проходя мимо их двери, вдруг стал писать на половичке у Зининой квартиры теплые прочувствованные письма. И это было еще одним признаком пробуждавшейся весны.
      
       Однажды в дверь позвонили. В глазах у Алисы внезапно потемнело, потому что она услышала почти забытый голос заведующей: "Зин, опять у тебя кто-то на коврике нассал! Ну-у, здравствуй, собаченция! А где же наша негодная Алисия?" Алиска побежала прятаться под диван, но никто ее особо и не звал. Мама Зина даже ее ошейник в руки не взяла, а у заведующей было грустное, чем-то озабоченное лицо, и Алиса, похоже, ее совершенно не интересовала.
       - Тебе, Зина, девочки уже, наверно, рассказали? Просто ума не приложу, что делать... Мы, конечно, за копейки в клубе работаем, но у нас штат - семь человек, все с высшим образованием, у всех семьи.
       Зарплату не давали уже полгода, но мы надеялись... А тут...
       Клуб "Черепашка", располагавшийся в просторном сухом подвале жилого дома, содержался раньше жилищно-коммунальным отделом телефонного завода. И сам дом, как и множество других домов их микрорайона, находился на балансе этого завода. Когда-то у завода было еще и несколько садиков, две поликлиники, Дворец культуры. Потом жизнь переменилась, завод почему-то совсем перестал работать, а его недвижимость стала передаваться в городской бюджет. Путь этой передачи был сложным и извилистым, поэтому садики стали закрываться и капитально переоборудоваться под разные коммерческие структуры. Во Дворце культуры впервые под этот Новый год не стали устраивать елку с Дедом Морозом, хотя Катя с Наташей ждали этого гада весь год и даже писали ему письма. Это был такой мужик в балахоне, обшитом ватой. Катя сказала, что, наверное, Дед Мороз тоже ушел в коммерцию, потому что во Дворце культуры теперь поселились банк и два мебельных салона. А вот все подвальные и цокольные помещения жилых домов вдруг оказались в личной собственности наиболее прогрессивных граждан города.
       "Черепашка" оставался последним детским клубом района, где с детьми занимались бесплатно. Сам дом с малогабаритными темными квартирками был уже на балансе города, но его подвал с клубом почему-то все еще находился в ведении гибнущего завода. Педагогам клуба не платили зарплату, но они все ждали лучших времен и не увольнялись. Два раза клуб отключали от света и тепла, и заведующая уже не знала, куда ей обращаться. Подарков к Новому году не выдали, но заведующая нашла на соседнем заводе пластмасс залежи больших пикающих лягушек, оставшихся с тех времен, пока еще этот завод полностью не перешел на выпуск презервативов. Катя с Наташей были очень рады новогодним лягушкам, а Вендетта почему-то отказалась их грызть, и Алисе пришлось прикончить их в полном одиночестве.
       А сразу после Нового года в клуб пришли двое - совершенно бритый в кожаном пальто и наоборот, длинноволосый с хвостиком на затылке, в клетчатой куртке с замочком. Они сказали заведующей, что этот подвал теперь ихний, и что они даже заплатят педагогам сколько-то там... Чего должны, короче. Но всем теперь надо отсюда выметаться как можно скорее, потому что бритый и клетчатый будут здесь делать элитный спортивный клуб с саунами, тренажерами и каким-то шейпингом. Заведующая побежала на завод, но уже не обнаружила там никакого жилищно-коммунального отдела. Заводской народ сновал в чрезвычайном возбуждении и готовился к акционированию предприятия, поэтому дворовую затейницу послали куда подальше.
       Расписание работы кружков по прежнему висело на стенке, дети, как и прежде, водили по нему грязными пальцами и пририсовывали чертиков. Персонал клуба так же по прежнему выходил на работу и соблюдал правила внутреннего распорядка, но уже как-то машинально, поскольку не знал, чем же еще ему, персоналу кроме клуба заняться. Заведующая носилась по депутатам и высоким приемным, а жизнь клуба как будто текла по старому, но в некотором внутреннем напряжении.
       Потом клетчатый и бритый пришли с двумя омоновцами прямо посреди занятия народного хора и стали всех выгонять из клуба. Они трясли над головами какой-то бумагой и достаточно энергично требовали очистить помещение. Дети понесли по домам двух волнистых попугайчиков, бурундука и шесть морских свинок. Баянист приютил старую клубную кошку. Катя с Наташей принесли домой свое макрамэ, клубные герани и два красных ситцевых сарафана, подаренных им на память руководительницей хора.
       - Я пришла от этого депутата нашего сраного, подписи еще за него когда-то собирала, а тут - полный разгром! Стала все бумаги из своего стола выгребать, и вдруг увидела совершенно другими глазами вот эти бумажки. Я-то, дура старая, думала, что это накладные на шефскую помощь. Ты глянь, что здесь написано.
       Зина и заведующая уткнулись в бумаги. Алиса вообще-то не хотела выходить, но что-то, что было гораздо сильнее ее, тянуло ее из-под дивана к бумагам. Она робко вышла на палас и тихонько засеменила к Зине, державшей листочки в руках. Этот запах! Вся прежняя жизнь начала оживать в ее маленькой головенке...
      
       Вот папа кушает руками из баночки маслины, а возле него прямо на скатерти лежит соленый огурец, надетый на вилку. Прежняя мама заперлась в спальне, а за столом кроме папы сидят еще двое - очень неприятных, резко пахнущих одеколоном.
       - Да все путем, Пал Ваныч! Все подписи есть, ставьте свою почеркушку смело! Сейчас не хапнем, другого раза не будет! Игорь юридическую сторону проверил, я финансы просчитал. В чем проблемы-то? Давайте лучше выпьем за дружбу...
      
       Алиса подняла глаза на маму Зину. При полном отсутствии характера мама Зина была умная, как Вендетта. Она работала в отделе регистрации районного отдела милиции, и через ее руки проходили все уголовные и гражданские дела их района. Знакомые менты навешивали на нее и свои бумажные обязанности, нагло пользуясь ее бесхарактерностью. К ней в трудных ситуациях обращались все многочисленные знакомые. Зина долго молчала, а затем сказала, что, в принципе, здесь есть состав уголовки. Административное правонарушение им в суде не вытянуть, надо сворачивать на уголовку, но это очень опасно, очень. Клетчатого она даже помнит по картотеке, и мама Зина что-то зашептала заведующей, опасливо косясь на комнату девочек. Потом она стала писать какую-то бумагу, переживая, что у нее нет других очень важных документов, после которых вся афера с недвижимостью в городе была бы полностью раскрыта. А заведующая только заполошно кудахтала у нее над ухом: "Это же мафия, Зин! Это же организованная преступность, Зин! "
      
       Алиса очень колебалась и внутренне переживала. Нет, для Зины она вообще бы сделала что угодно. Но, наверно, если бы она сделала то, что тут же пришло ей в голову, то ни одна собака ее бы не поняла... Ведь все-таки с папой ей когда-то жилось неплохо. Почему это сделала с бывшим папой ее прежняя мама, Алиса даже понимала. Не то, чтобы одобряла, просто она по прежнему ее жалела. А теперь и папа этот - совершенно посторонний тип, а вместо мамы - Зина... И Алиса терялась в раздумье и не знала, как же ей быть?
       Если не принимать в расчет нравственные терзания такого незначительного члена общества, как Алиса, дело заключалось в следующем.
       Листочки, которые изучали толстая Зина и заведующая, были из тонкого черного конверта бывшего Алискиного папы, который ему подготовили клетчатый и бритый и передали под огурчики, водку и большое блюдо корейки.
       Потом папа, как был в штанах, так и заснул у разрушенного застолья с окурками среди остатков корейки. Те два листочка выскользнули из папки на пол из его ослабевших рук прямо на стоявшие там подарки избирателям.
       И тетя Дуся, когда ругалась, что совершенно не понимает - свиньи здесь кушали, или паны пировали, эти листочки так и засунула в коробку с печеньем для детского клуба. А с самой черной папочкой вообще непонятка вышла, полный секвестр. Папа ее утром не обнаружил, и решил, что ее прибрал клетчатый Игорь. Но это был вовсе не Игорь, а бывшая мама, которая, прочитав папку, разозлилась и долго била Алису, говоря, что этот гад уже готовит себе запасной аэродром.
       Ну, и когда бывшая мама повезла Алису в клуб, чтобы расстаться с ней навсегда, она черную папочку захватила с собой и спрятала ее в клубе за застекленным стендом схемы эвакуации при пожаре, чтобы держать папу на коротком поводке. Заведующая, конечно, этого не видела, а Алисе и смотреть не надо было. По правде говоря, она тогда на маму очень обиделась и вообще смотрела в другую сторону. Но нос-то не обманешь.
      
       После той бумаги, которую написали Зина и заведующая, к ним в дом стали звонить по телефону и подавать разные команды из прежней Алискиной жизни. Пожалуй, самым неприятным в этой истории было то, что в комнату девочек переехала бабушка с характером и раскладушкой.
       Ради внучек она была готова на все, она бы жизни не пожалела, особенно чужой. Именно из-за Кати и Наташи, а вовсе не ради всяких бритых ее поколение по шестнадцать часов у станка стояло. По телефону теперь отвечала только бабушка такими командами, что ей позавидовал бы прежний Алискин папа. Вендетту выгуливали один раз, днем. Вендетта и сама все понимала и не отходила от девочек ни на шаг. Но бабушка, глядя на нее, только презрительно фыркала.
       А у Зины все валилось из рук. Два листочка из черной папки она спрятала на работе в милиции в сейфе, ключи от которого были только у нее. Они часто разговаривали по телефону с заведующей, и очень жалели, что у них нет всех документов. А вот если бы они у них были, то весь бы этот кошмар тут же закончился, потому что этих гавриков замели бы в КПЗ до суда, уж эту-то меру пресечения Зина для них бы устроила.
       Вечером, когда Зина втайне от бабушки тихонько курила в кухонную форточку, балансируя полным телом на табуретке, Алиске стало ее жалко, просто не сказать как. Черт с ними, со всеми этими бывшими! Ведь дети и собаки - самое главное в жизни. И пускай дети поют в хоре, если хотят, а собаки гуляют по три раза, как бывало у них раньше с Вендеттой. Она забралась притихшей Зине на колени, засунула свою морду ей под мышку и решила завтра на прогулке с Зиной заложить свою бывшую маму, а папу сдать в КПЗ. И все у них тогда будет хорошо, просто замечательно, потому что весной Вендетта обязательно даст ей немножко поносить свою медальку.
      
       Ночью Алисе снилась весна. Каждую весну, которая, как водится, приходит сразу после зимы, всегда встречаешь как самую первую. Или последнюю. Но это уж как повезет. Когда на прогулку не надевают больше жилетку, а дома после улицы моют лапы в тазике - это уже весна. Ух, сколько разных запахов появляется весной! Иногда даже не успеваешь возле них поставить свою небольшую метку. Как славно они будут гулять вместе с Вендеттой этой весной! Так и видишь, как подруга озабоченно трусит рядом, и пока она сосредоточенно делает свои дела, тревожить ее нельзя. Весной хочется лаять на всех подряд. И тут уж то со счетов тебя никому не снять, потому что прямо за тобой - широкая улыбка Вендетты...
      
       Вечером на следующий день, придя после работы домой, Зина, первым делом, убедилась, что у девочек и бабушки все нормально. На прогулку она взяла одну Алису. Вендетту по-быстрому выгуляла днем Наташа, и она только грустно смотрела, как Зина надевает на Алису ошейник, и застегивает ремешки поводка. Она все понимала и даже не порывалась вместе с ними на прогулку.
       Выходя в дверь, Алиса почему-то обернулась. Вендетта стояла, прислонившись к дверному косяку, и ласково улыбалась им вслед всеми своими сахарными клыками. Алиса еще раз удивилась шутке природы, снабдившей такой мощью Вендетту, а не кого-нибудь другого, более достойного.
       Теперь у Алисы началась работа. Щуплой грудкой налегая на поводок, она упрямо тянула Зину к клубу "Черепашка". Обычно она наоборот по этой дороге ходить опасалась. Остерегалась, короче. Сами знаете чего.
       Удивленная Зина едва за ней поспевала. Несколько раз она заворачивала ее на другую дорогу, но Алиса твердо выводила ее в прежнем направлении.
       "Алиса! Ты куда? Да куда ты меня тянешь? Нет там никого, все закрыто! " - пыталась отговорить ее Зина, но раз Алиса решила, то она должна была сделать это. Клуб, вопреки словам Зины, был открыт, а из-под двери заведующей выбивалась узкая полоска света. Алиса стала на задние ножки, опираясь на стену, и залаяла на застекленный стенд. Она не давала Зине отойти, сосредотачивая ее внимание на деревянной раме стенда. Зина подошла к стенду, потрогала его рукой, и с легким шуршанием к ее ногам спланировала легкая черная папка. Вдруг из освещенной комнаты хриплый неузнаваемый голос позвал: "Зи-на! Зи-на! Это т-т-ты?" Заведующая сидела привязанная к стулу с окровавленным, разбитым ртом. Пиджак старого двубортного костюма был разорван, из него вывалились тощие сморщенные груди со свежими подпалинами сигаретных ожогов. Зина охнула высоким, срывающимся на визг голосом.
       - Не т-теряй в-время, Зи-на, они к-к т-тебе п-пошли. П-прости, я с-с-сказала п-п-п-ро листочки... Т-т-твой адрес они з-з-з-знают... П-прости меня! - устало просипела заведующая оцепеневшей Зине. Но Алиса, уже почуяв беду, завыла и рванула Зину за собой к выходу.
       Они забежали с Зиной в полутемный подъезд, и от запаха крови у Алисы встала шерсть дыбом. Их двери не было вообще. Тускло светила лампочка в коридоре. Зина протяжно застонала и опустилась у порушенного косяка, загородив полным телом весь проем. "Мама! Не плачь, мы тут все живые! Бабушке плохо, но она сказала нам до милиции в коридор не выходить, " - раздался тонкий голосок Наташи из маленькой комнатки.
       На голос девочки Алиска энергично ввинтилась в просвет между косяком и Зиной. Прямо перед ней лежал бритый в луже крови с вырванным горлом, а у порога валялась чья-то измочаленная кисть руки. И уже в последнюю очередь, в накатывающей дурноте Алиса увидела Вендетту, к оскаленной морде которой прилип оторванный рукав клетчатой куртки. Коридор был завален щепой и дверными обломками, а пол и потолок почему-то покрылись сажей. Все брюхо Вендетты было исполосовано ножом, а в широкой груди Алиса насчитала больше пяти пистолетных дырок. Дальше она считать не умела, но в очередной раз удивилась Вендетте, которая, наконец, выработала психологическую устойчивость к выстрелам.

    * * *

       Клетчатого обнаружили в приемном покое ближайшей больницы, где его срочно готовили к операции. Милиционеры на работе сказали Зине, что в зону он пойдет калекой. Если вообще оправится от травматического шока и большой потери крови. Алискиного папу упекли в КПЗ, но те же милиционеры честно сказали, что у него очень хороший адвокат, и еще что-то о мохнатой лапе в прокуратуре. Но черная папка, добытая Алисой, равнялась по эквиваленту десяти тоннам тротиловой смеси. Поэтому от бывшего папы Алисы сейчас публично открещиваются в печати не только самые высокие чины города, но даже кое-кто и в Москве. Скорее всего, что, при таком раскладе, папе до суда не дожить. Хотя кто знает?
       Заведующая вышла с больничного месяц спустя, но до сих пор немного заикается. Клуб стал муниципальным, педагогам начали даже платить деньги, хотя долги по зарплате так и не отдали. Но никто из них не теряет надежды, поэтому и хор народной песни, где с удовольствием поют Катя и Наташа, называется "Надежда".
       Дверь Зине поставили, потолок они с бабушкой побелили, а одна из подруг притащила со своей работы списанный линолеум. Красивый такой, хотя и потертый немного в некоторых местах. Младшая Катя только долго сикалась по ночам, но Славик ее полечил какими-то травками, и все прошло.
       Все прошло и все, вроде бы, по старому. Алиса аккуратно берет в зубы Барби и укладывает ее в колясочку. Ту-ту! Тетушка Алиса покатила всех Барби купаться. Большой берет Вендетты несколько великоват и все время сползает на нос, закрывая глаза, но на другой берет Алиса не согласная. Под ногами крутится маленькая Норма - точная копия Вендетты.
       Ротвейлеры упали в цене, и бабушка смогла сбиться на нее с одной пенсии.
       Она и покупать щенка сама ходила, предварительно наведя все необходимые справки. Бабушка теперь страстная поклонница ротвейлеров и считает, что у них есть характер. А это, как вы понимаете, чего-то стоит. Зина до сих пор ревет, глядя на Норму. Поэтому Алиса взяла ее под свое крыло. Молодежь зеленую всему-то учить надо....
       Алиса дремлет на коленях у Зины. Девочки спят, а Норма устроилась возле их диванчика на коврике. Алисе снится сон, как она бежит по росистым травам среди барсучьих нор, под писк полевых мышей. А рядом бегут Рэт Батлер Махно и Вендетта. Вокруг них выстроились в почтительную шеренгу коровы, но плевать им, по большому счету, на коров!
       И так им хорошо бежать вместе, ведь они счастливы, а сердца их полны любовью...
      

    ОГОНЕК

      
       То, что в бабинькину квартиру его больше не пустят, Васечка понял только тогда, когда дяденька Петров, который раньше был таким хорошим и добрым, вдруг отобрал у него ключ от большой железной двери от подъезда и сказал: Вали отсюда, дурак гунявый, а то хозяин вспомнит о тебе, так мало не покажется! Чтоб близко твоего духа здесь не было! Благодари Бога, что живой остался, и хозяину на глаза не кажись! Если хозяин узнает, что ты живой, то он во мне первом дырку сделает! Но тебя я все равно успею замочить! Понял? Пошел, пошел, убогий!
       Васечка очень испугался этих слов и побежал от дяденьки Петрова. Он бежал очень долго, а когда устал, то вспомнил, что забыл надеть зимние ботинки, шарф и варежки. Возвращаться домой было теперь нельзя, Васечка знал, что дяденька Петров говорил правду. Он очень боялся хозяина дяденьки Петрова и был благодарен, что тот оставил его в живых, но как теперь жить в домашних тапочках Васечка не знал. Он хотел вернуться домой и попросить вернуть ему хотя бы ботинки, но не хотел, чтобы в дяденьке Петрове кто-то делал из-за него дырку.
       Почему же бабинька померла? Как она могла оставить его одного? Раньше она всегда следила, как Васечка одет, давала кушать и читала сказки перед сном. Раз в месяц ей приносили деньги, на которые она покупала крупу и молоко. Деньги приносила всегда тетя Маша, и бабинька ей говорила: Вот, Васечка, опять про нас с тобой вспомнили! Ах, какую кашу варила бабинька! Васечка даже сглотнул слюну и вспомнил, что очень давно не кушал. А кашу он вообще не кушал с тех самых пор, как бабинька утром вдруг не проснулась. Васечка тогда долго ее будил, пока не понял, что она уже не поднимется.
       Предательская смерть бабиньки снова сделала боль в Васечкиной голове. Боль разрасталась, и он понимал, что ему надо куда-то с ней притулиться, иначе он упадет прямо на улице. Он хотел зайти в какой-нибудь подъезд, но на всех домах стояли черные железные двери, а ключей у Васечки не было. Он, покачиваясь от боли, подошел к одной такой двери и поковырял ее ногтем. Она, конечно, не поддалась, но тут к подъезду подошли мужчина и женщина.
       - Вы, из какой квартиры, мужчина? Если ни из какой, то идите-ка отсюда! Давай, давай, вали! Мычит еще! - сказала женщина, отпихивая Васечку от спасительного тепла.
       - Тань, ты, в натуре, не просекаешь ситуации, - внезапно оборвал ее мужчина. - Видишь, мужик - в тапках. Покурить вышел мужик! А то, что мычит и не в себе малость, так это же очевидно - пятницу отметил мужик. Я правильно, мужик, рассуждаю? А тут какая-то жаба, Тань, извини, вроде тебя, дверь у подъезда захлопнула! А мужик расслабился и ключи не взял, верно? А если ты, Тань, еще возникать будешь, то я и в ухо могу... Заходи, мужик, не стесняйся!
       Васечка робко зашел в подъезд и быстро стал подниматься на самый верх. Супружеская пара отстала где-то на третьем этаже. Васечка успел устроиться у батареи и погрузился в свинцовые волны боли...
       Директор средней школы 8 Заварзина Наталия Ивановна возвращалась с работы домой, как всегда, в одиннадцатом часу вечера. Возле стояка центрального отопления шевелился какой-то мужик. Лампочку на этаже опять кто-то свинтил, и в лунном свете Наталия Ивановна увидела на шишковатой голове большие глаза, в которых стояли слезы.
       - Я в туалет хочу и кушать,- неожиданно высоким голосом пятилетнего ребенка сказал мужчина и заплакал.
       Проклиная все на свете, Наталия Ивановна повела это чудо за собой, потому что понимала, что не сможет просто закрыть дверь, зная, что на площадке сидит голодный и обсиканный человек.
       За ужином Васечка, как мог, рассказал Наталии Ивановне свою историю. Довольно осмысленно он просил только об одном - не сдавать его в больницу, потому что ему там - бобо. Но и оставить его жить у себя дома она не могла. В сущности, домой Наталия Ивановна приходила только переночевать. Единственное, что она могла для него сделать - это тайком поселить в небольшой школьной подсобке, где второй год тайно от комиссий санэпиднадзора и ГОРОНО обитал хитрый школьный пес Пират. Эта мысль нравилась ей все больше и больше. Действительно, Васечка в целом, кроме некоторых незначительных деталей, производил приятное впечатление. А они все равно не могли найти на нищенскую ставку воспитателя группы продленного дня у младших классов. Да и бдительный дежурный в блоке малышей по нынешним временам был совсем не лишним. Глядя, как он аккуратно подбирает крошки со стола, Наталия Ивановна решила, что в принципе, Васечка вполне может прокормиться вместе со школьной уборщицей Кузминишной, также жившей при школе, и Пиратом кашей и котлетками, остававшимися после первоклашек. Кузминишна второй год уговаривала Наталию Ивановну из-за этих котлеток завести поросенка, ну вот Бог бабе и послал...
      
       - Нет, нам ведь своих дураков мало! Мы их будем по подъездам у батарей собирать! Мы тут скоро сами свою фамилию с этими придурками позабудем и адрес свой домашний! Мы только мычать начнем и всех дядями и тетями называть! А на кого пенять, если сама я - тоже дура окаянная? Ведь звал меня в работницы Владимир Сергеевич, звал! На все готовое звал! Так я на комнату польстилась, на обещание, что пенсию оформят и в богадельню пристроят. В деревне надо жить! В деревне! Там хоть все дураки при деле, по улицам не шастают! Иди опять воду меняй! И тряпку надо вот так выжимать! Сильнее!
       Кузминишна хоть и орала для порядка на Васечку, но быстро оценилала выгодность его безропотной подмоги, тем более что наряды закрывались только ей, поскольку бездокументного Васечку никто и не посмел оформить на работу официально. А через неделю она обнаружила в нем массу необходимых в хозяйстве талантов. Дурак дураком, а руки у него помимо головы прекрасно справлялись и с плотницкой и со столярной работой. Да и сам он был здоровый мужик, а у Кузминишны уже начинала разламываться спина от тяжелых мусорных бачков. Поэтому она принялась ревностно следить за тем, чтобы буфетчица Дуська не зарывалась и делила с ними поровну оставшуюся от младших классов снедь. Со старших взять было нечего, они все школьное питание сметали дочиста. Вот только с одеждой на Васечку была большая проблема. В школу его Наталия Ивановна привела в разношенных женских сапогах, на складе они нашли ему старые лыжные ботинки, но всей проблемы это не решало. Васечка начинал покашливать, поэтому огребаться от снега во двор Кузминишна его не пускала.
      
       - Вот садись здесь, Васечка и следи, чтобы никакие сволочи и хулиганы в блок младших классов не проникали! - сказала Наталия Ивановна, а и из-за ее спины на Васечку фыркнула учительница младших классов Светлана Петровна - молодая веселая тетенька. Потом все ушли, и Васечки остался в коридорчике младших классов один. Он неловко сел на колченогий стул и с ужасом стал ждать прихода хулиганов и сволочей. Он не знал, чем мог бы помочь Наталии Ивановне и другим тетенькам, которые развели галдящих ребятишек из столовой по классам, в случае, если сволочи все-таки нагрянут. Но героическим усилием воли он старательно принялся просить бабиньку, которая все равно должна была его слышать, как не раз обещала при жизни, чтобы она проследила этих сволочей и дала бы ему знать.
       До первой переменки сволочи не пришли. До третьего урока без звонка в коридор вообще никто не выходил, и Васечка приободрился. А вот на третьем уроке дверь 1 д распахнулась, из класса вышла Светлана Петровна и, хмуря брови, сердито сказала: Ты горюшко мое, Черепанов! Я у тебя маму вызову в школу! Шалишь без конца, который урок срываешь! Ухи бы тебе оборвать, вот чего! Иди в свой туалет, безобразник!
       Васечка внутренне опять напрягся, но из-за спины Светланы Петровны вышел маленький печальный человек. Он был очень рыжим и совсем не страшным. С облегчением Васечка понял, что Черепанов - совсем не та сволочь, которой так опасалась Наталия Ивановна.
       Черепанов поднял понурую оранжевую голову и с интересом поглядел на Васечку. В переменку ему надо было сделать много дел, поэтому он и не заметил тогда нового взрослого, дежурившего у них в блоке. Этот дядька был здоровский, с двумя шишками на голове. У Черепанова тоже была шишка после Элькиного портфеля, но только одна. На этого взрослого можно было долго смотреть, он был бесконечно интересен. Черепанов даже на минутку забыл, зачем это он в классе настойчиво тряс поднятой рукой и просился у Светланы Петровны в коридор.
      -- Я в туалет хочу, - застенчиво улыбаясь, сообщил он Васечке.
      -- А... а как тебя зовут? - осмелился спросить его Васечка.
      -- Черепанов. Вася Черепанов.
      -- Васечка? - обрадовался странный взрослый. - Ты иди, Васечка, скорее, а то вдруг не успеешь дойти! Только не беги, Наталия Ивановна топать не разрешают!
       Черепанов ушел в туалет, а Васечке вдруг стало хорошо. Он понял, что теперь с ним ничего страшного уже не случится до самого вечера, пока он не останется один на один Кузминишной мыть коридор перед актовым залом.
      
       На самом деле Васечка видел все немного иначе, чем остальные, совсем чуточку, но из-за этого панорама действительности получалась нечеткой, расплывчатой, а сквозь нее проступали тени каких-то иных созданий. В этом Васечка чувствовал большую схожесть с Пиратом, с которым у него практически сразу установились отношения благодушного приятельства. Пират сразу оценил преимущества нового соседства. В подсобку притащили старый топчан, тумбочку, два одеяла, а Васечка не возражал, когда по ночам Пират, у которого на полу зимой отчаянно болели суставы задних лап, устраивался с ним на топчане у стенки. И, может быть, из-за того, что топчан так сблизил их физически, через некоторое время Васечка стал ощущать и некоторую духовную близость. Он стал неожиданно находить мысли Пирата у себя в голове. Они были разные, но очень простые. Не примитивные, а именно простые, потому что обычные слова Васечке еще надо было перевести на язык образов, а от некоторых слов очень болела голова. А Пират говорил сразу образами, без слов. Иногда Васечка не обращал внимания на разные образы, теснившиеся у него в голове, и тихим поскуливанием Пират просил обратить на него Васечкины мысли. Он как-то мог узнавать и то, что думал Васечка, вставляя в трудный мыслительный процесс товарища понятные им обоим образы. По своей инициативе Пират вообще стал следить, чтобы у Васечки стало меньше прорех в голове, а некоторые жалящие болью мысли, например, про дяденьку Петрова и хозяина, он по собственному почину выгрыз из Васечкиной головы, как мелких досадных блох.
       И еще Пират хорошо понимал про огоньки и был в этом полностью согласен с Васечкой. Этого Васечка не решился бы сказать никому, но Пират без слов оценил Васечкину методу. Она как-то совпадала и с мировоззрением самого Пирата. У каждого человека на уровне подбородка Васечка видел небольшой огонек. Огоньки были различных цветов, оттенков, разной силы, но Васечку пугало не это, больше всего он боялся людей, у которых огонька не было вовсе.
       У Васечки Черепанова огонек был розовый, теплый, но нестойкий. Когда в переменку с шумом распахивались двери и дети выбегали в коридор, Васечке казалось, что вместе с детьми в коридор вылетает стая разноцветных любопытных светлячков. Васечка очень тогда боялся за детей и наседкой кидался их опекать, потому что светлячки у всех деток были легкие, задуть их могло любое неловкое слово или даже обычный сквозняк. Детей следовало беречь, и Васечка строго проверял ребячье снаряжение перед прогулкой, утешал обиженных и каждого малыша перед уходом домой ласково трепал по голове. Он видел в этом большую практическую пользу, потому что огонек и после мимолетной ласки начинал гореть ровным теплом.
       В Светлане Петровне, хоть она и частенько занудно ворчала на детей, Васечка был уверен, потому что у нее сильным светом горел ультрамариновый огонек легкого душой человека. У Наталии Ивановны огонек был самым красивым. Это был тонкий сиренево-фиолетовый цвет, полный напрасных сожалений и несбывшихся надежд, смирения, страсти и горечи. Цвет нес в себе разочарование от открывшихся истин, стремление к действию и беспомощность в самых простых, известных даже Кузьминишне, вещах. В школе огонек горел почти у всех, даже у Кузминишны. Вот только у физрука такой огонек Васечка почему-то никак не мог разглядеть, как когда-то и у почти забытого дяденьки Петрова.
      
       В тот день на горке, которую всю ночь поливали Васечка и Кузминишна, было особенно шумно. И Васечка, как мог, наводил порядок в ребячьей толкотне, когда неожиданно рядом заскулил Пират. В Васечкиной голове возник странный человек с клыками и заросшими шерстью руками, он тянул к себе Танечку из 1б. Васечка тут же заспешил за Пиратом. Он увидел, как вполне приличный пожилой дяденька вел Танечку к автобусной остановке. Автобус уже выруливал из-за поворота, и Васечка испугался, что не успеет добежать.
       - А-а-а... Танечка-а-а... - отчаянно закричал он, размахивая руками. Клыкастый старичок обернулся, но клыков Васечка в нем сразу не заметил. От этого старичок был не менее страшным, потому что Васечка не увидел в нем не только огонька, но и глаз, глубоко утопленных в череп. Таня остановилась, хотя старичок настойчиво тянул ее к подходившему к остановке автобусу. Пират был проворнее Васечки и с разбегу вцепился в худую ногу старичка. Тот на минутку выпустил руку Танечки, и она, понурив голову, медленно пошла навстречу Васечке вдоль школьного забора. Старик откинул Пирата и рванулся за ней, он добежал бы до Тани гораздо раньше Васечки и мог бы еще успеть в автобус, если бы Васечку не остановил тихий свист. На верхушке забора сидел Черепанов.
       - Дядя Вася, пригнись, - сказал Черепанов, целясь огромной каменюкой в лоб ощерившемуся старичку. Васечка тут же пригнулся, потому что знал, что Черепанову в этом деле лучше не мешать. Камень просвистел прямо у самого уха, над головой растерянной Тани и поразил цель, в чем, в общем-то, сомневаться не приходилось, имея даже непродолжительное знакомство с Черепановым. Старичок коротко взмахнул руками и опрокинулся на спину, Васечка схватил ревущую Таню и потащил ее обратно на школьный двор. За ними, хромая, плелся Пират.
       - Ну и пусть бы, что это не мой дедушка-а! - в голос ревела Таня. - У меня все равно никакого дедушки нету-у! А он мне Барби подарить обеща-ал! Как у Эльки-и-и...
       Васечка знал, что в словах такому горю утешения нет, поэтому он подошел к Эльвирочке из 1д и, стесняясь, попросил ее дать ему насовсем поиграть какую-то Барби. Эльвира вытаращила на него глаза, но, открыв портфель, выбрала из трех штук самую фактуристую.
       - Ты для Таньки что ли? - спросила она у оцепеневшего Васечки.- Могла бы и сама попросить. Так она у меня просить боится, а к старику этому идти так... Пусть берет, мне папка еще купит. А здорово его Черепанов приложил, правда?
       Вечером Васечку нашла какая-то плачущая тетенька. Она вцепилась ему в рукав и силилась что-то сказать, но голос у нее прерывался. У нее были Танечкины глаза, поэтому Васечка так и понял, что это ее мама, которая обрадовалась, что Таня не ушла к чужому дедушке за Барби.
      
       - Ты это, мужик, иди сюда! - сказал однажды Васечке у школьной раздевалки высокий хорошо одетый мужчина. Огонек горел у него прерывистым красноватым пламенем внутренних противоречий, поэтому Васечка его не очень испугался. А Пират тут же спрятался под скамейку, просигналив Васечке, что этот мужик - не кто иной, как Эльвирочкин папа.
       - Спасибо за Эльвирочку, короче, мужик, не знаю как тебя там по батюшке. Носки она носить не любит и варежки. Которую зиму с соплями мучаемся. Воспиталкам в садике еще одну зарплату платил, и все без толку. А тут из школы приходит, так даже шарф на месте и все пуговки. Ты, конечно, мужик, с одной стороны, зря на английское пальто за четыре куска ей зеленую пуговицу нашил, хотя я тоже не какой-то там, ваши трудности понимаю. Но ведь Элька эту пуговку спарывать запретила. Вот ведь дело-то какое! Понимаешь?
       Васечка, по правде, ничего ровным счетом не понял, но согласно кивнул головой. Мужчина достал яркую коробочку и протянул ее Васечке.
       - Просьба к тебе, мужик, такая от меня будет... Таблетки Эльвирочке для здоровья по одной после еды, ладно, а? Стоят - страшно сказать сколько, а она не жрет! Согласился я на эту вашу продленку, но ты, мужик, и уроки домашние за ней проследи, лады? Я тебя в накладе не оставлю! На вот, на первое время! - сказал мужчина и протянул Васечке какую-то бумажку, очень похожую на деньги. Но такой бумажки Васечка раньше никогда не видел. На ней было слишком много нулей, такие бумажки тетя Маша раньше никогда бабиньке не носила. И Васечка с недоумением посмотрел на мужчину, который вдруг чего-то застеснялся.
      -- Ты, короче, мужик, в голову-то не бери, я же от души предлагаю... Фу ты, черт!
       Как всегда, выручила Кузминишна, которая во время разговора терлась рядом.
       - Владимир Сергеевич, ему деньги без надобности, он у нас тут как у Христа за пазухой, на всем готовом. Вы вещички какие для него ненужные соберите, а то он тут у нас обносился немного. Он ведь с ребятишками на горку ходит и так, по двору. А одежку ему мы старенькую собрали, ношеную. В театр с первыми классами его уже вывести не в чем, а Васечка переживает.
      -- Я Снегурочку хочу посмотреть, - доверчиво прошептал мужчине Васечка.
      -- В чем проблемы-то, братан? Обязательно увидишь, раз так приспичило. Понял я, короче, основное направление действий. Бывайте тут без меня! Спасибо за наводку, мамаша!
       Владимир Сергеевич, как оказалось, слов на ветер не бросал. Уже вечером два коротко стриженных хлопца доставили в школу несколько коробок с еще вполне добротной одеждой. Отдельно Кузминишне отдали в руки старенькие тикающие офицерские наручные часы. Рассудив, что Васечке часы ни к чему, Кузминишна взяла их себе насовсем. Она была так довольна часами, что впервые позвала его вечером пить чай с баранками. Васечка явился на чаепитие при полном параде: в новых брюках, в свитере с вышитым орлом и почти не ношенной пыжиковой шапке.
       - Ты бы еще перчатки надел, - захихикала Кузминишна.
       А за чаем она вспомнила, что в коробках было несколько пар перчаток, и сказала, что парочку у него позаимствует огребать снег от школы, иначе скоро их с крышей засыплет. Васечка сидел еще в новых ботинках на меху, и счастье не помещалось у него на личности, потому что ему казалось, что его ноги вдруг поместили в две мягкие печки с сухим ровным теплом.
      
       В театр кукол на спектакль Снегурочка Васечку собирали Кузминишна и Светлана Петровна, отказывавшаяся одна идти в театр с Черепановым без Васечки. И когда Васечка вышел в светло-зеленом, шелковом двубортном костюме, то провожать их в театр высыпала вся учительская. По признанию физички, Васечка выглядел в костюме из коробки Эльвирочкиного папы просто отпадно. Но когда он надел еще и вполне приличный китайский пуховик с пыжиковой шапкой, то сопровождать детей в театр ринулись все учительницы младших классов.
       В театре перед спектаклем Васечка угостил учительниц фантой и пироженым в буфете, на деньги, выданные ему Эльвирочкиным папой на карманные расходы перед культпоходом. Учительницы улыбались, кушая пироженое, и Васечке было очень хорошо. Дети носились по театру, им было весело, но Васечка был спокоен, потому что перед входом в театр стояли строгие тетеньки - отрывальщицы билетов, и уж они бы, конечно, не допустили бы в это безопасное место никаких старичков. Но сам спектакль произвел на Васечку настолько неизгладимое впечатление, что он принялся громко рыдать, когда Снегурочка растаяла навсегда... Дети и растерявшиеся учительницы обступили его плотным кольцом, а Черепанов прервал поток гадких домыслов театральной обслуги: Горе у человека! Не видите, что ли? Лопатник у него в автобусе увели, а он только сейчас хватился! Триста долларов коту под хвост из-за вашей гребаной Снегурочки!

    * * *

       - Васечка... Ты это... Ты в подсобку днем не заходи, а? - запинаясь, сказала Светлана Петровна. - Мне там с человеком одним надо увидеться. Очень надо. И Пирата туда не пускай, ладно?
       Васечка растерянно переглянулся с Пиратом, который давно ему говорил, что от Светланы Петровны в последнее время подозрительно пахнет физруком. Почему-то он точно знал, что, на самом деле, Светлане Петровне совсем не надо быть наедине с физруком в их с Пиратом подсобке, но слов не было, и Васечка только хлопал пушистыми ресницами, глядя на сконфуженную Светлану Петровну. Он повернулся и побрел в группу продленного дня. Пират бежал за ним, на ходу посылая ему в голову ужасные образы, как физрук два раза прижимал Светлану Петровну к расстроенному школьному пианино, а от самого при этом пахло женой и двумя детьми. Помочь мог только рыжий Черепанов, но Васечка боялся, что тогда Светлана Петровна окончательно обозлится на красноголовика.
       Черепанов мучился над задачей, ожидая, когда ее можно будет просто списать у Эльвирочки, а та решать не торопилась, взахлеб играя с Таней и еще несколькими девочками в Барби. По лицу Васечки и печальной морде Пирата Черепанов почуял что-то недоброе.
      -- Дядь Вась? Ты чего? - спросил он у Васечки.
      -- С ним наша Светлана после уроков шепталась, сам знаешь чего, - подала голос вездесущая
       Эльвирочка. - Ты, Черепанов, если туда сунешься, тебя из школки вышибут, молчи уж. И Светку закладывать нельзя. Вот Васечка и мучается.
      -- А может, физрука того? Ты, дядь Вась, только всем скажи, что я отсюда не выходил никуда, ладно? - сказал Черепанов, направляясь к выходу. - Эль, ты бы кончала сачковать и задачку-то решила бы все-таки, а то ведь завтра меня обязательно спросят.
       Эльвирочка проводила задумчивым взглядом Черепанова, оставила своих Барби девочкам и с рвением кинулась к урокам. Васечке, который, не находя себе места, неприкаянно бродил по кабинету, она сказала: Васечка! Если ты сядешь на стул и будешь ждать Черепанова тихонько, то я после уроков почитаю тебе книжку не страшную, не про Снегурочку!
       Черепанов появился минут через двадцать. Эльвирочка оторвала голову от книги и вопросительно посмотрела на него.
      -- Порядок, - сказал Черепанов. - Больше не сунется.
       Они до самого вечера читали книжки и сидели тихонько даже тогда, когда к ним заглядывала рассерженная Наталия Ивановна.
       В сущности, ничего такого особенного не произошло. Просто Черепанов стащил у школьной фельдшерицы несколько спичечных коробков с анализами кала первых классов. Он аккуратно выложил их содержимое в карманы брюк и ботинки физрука, полоскавшегося в душе после тренировки перед самой свиданкой. Расфасовка анализов была очень удобной, поэтому, когда их подозрительно обнюхивала Наталия Ивановна, в очередной раз забегавшая к ним с проверкой, от Черепанова ничем не пахло, в отличие от оравшего на всю школу физрука. Он потом в отчаянии громко обвинил во всем Светлану Петровну, приревновавшую его таким образом к жене и деткам. Наталия Ивановна тут же пригласила его в свой кабинет, откуда он вышел с красными пятнами по всему лицу.
       Светлана Петровна неделю ходила по школе тихая, чем-то расстроенная, но к Черепанову не прикалывалась. Огонек в ней тогда был совсем небольшой. К субботе Наталия Ивановна собрала весь педагогический коллектив младших классов вместе с Васечкой на чаепитие и подарила ей и еще одной учительнице крем для глаз, по большой коробке конфет и по паре колготок. Все учительницы их поздравили, и Светлана Петровна тоже немного пришла в норму, правда, в тот вечер она долго плакала в раздевалке. А Пират проникся бесповоротным уважением к Черепанову и радостно вилял всем телом, встречая его у школы.
      
       - Я, дядь Вась, по правде, хочу стать интернетом, - признался как-то в задушевной беседе Черепанов Васечке. - Светлана Петровна сказала, что в школу скоро компьютеры привезут. Если это правда, то есть смысл жить дальше. Меня на компьютеры нигде не пускают. Не-е, не из-за этого... Там деньги нужны, а мамка просила меня не воровать. А Светлана Петровна обещала меня научить. Эльке хорошо, у нее дома есть компьютер, поэтому он ей и даром не нужен. Она все смеется, что я и так интернет. А какой я интернет без компьютера?
       Васечка мало что осознал в сбивчивой речи Черепанова, но со своей стороны решил проследить, чтобы Черепанов обязательно стал интернетом. В кладовую рядом с подсобкой на неделе действительно должны были доставить компьютеры. Но вот сам класс у них с Кузминишной был еще не готов. Васечка проверил стенки, подбил полы, укрепил подоконники, прошпаклевал и покрасил двери, вставил в косяки металлические штыри и накладки, но ни оконные решетки, ни железные полотнища дверей Владимир Сергеевич в школу еще не привез. А из РОНО Наталию Ивановну требовали принять компьютерный класс немедленно, иначе угрожали передать другой школе. И почему-то все эти настойчивые требования передавались ей через физрука. Но это вообще-то было понятно, поскольку он был единственным, кроме Васечки, мужчиной в школе, и разгружать компьютеры со страшеклассниками предстояло ему. Но Пират докладывал Васечке, что физрук подолгу беседует с какими-то неприятными типами у большой заграничной машины, которая поджидала его в переулке возле школы. Почему-то Пират полагал, что речь там идет как раз о компьютерах, хотя ни он, ни Васечка компьютеров не видели ни разу.
      
       Привезли компьютеры в среду под самый вечер, после группы продленного дня, поэтому выгружать заставили и Васечку. В рейсах к машине и до кладовой его сопровождал Пират, шерсть на нем стояла дыбом. Он подслушал телефонный разговор физрука, в котором были только слова Сегодня после двенадцати, и ничего хорошего для них не ждал.
       Все ушли, а довольная Кузминишна позвала пить чай с ликером, который подарил ей физрук за ударный Васечкин труд. Васечка отказался, сказав, что у него очень голова бобо. Больше он говорить не мог, потому что у него действительно невыносимо болела голова от тяжкого предчувствия. Кузминишна выпила одна и тут же заснула за столом, и Васечка с Пиратом остались совсем одни. В двеннадцатом часу ночи Васечка не выдержал, спустился в группу продленного дня, нашел домашний телефон Эльвирочки, записанный в тетрадке, висевшей на стенке, и впервые в жизни попробовал воспользоваться телефоном на вахте, пытаясь вспомнить недавние объяснения Светланы Петровны по этому поводу. С третьего раза ему все-таки удалось набрать номер. Трубку долго не брали, а когда спросили Алло, Васечка сквозь слезы стал кричать дяденьке Владимиру Сергеевичу, что Черепанову надо стать интернетом, а компьютеры сейчас заберут дяденьки физрука, а Кузминишна спит после ликера, а Пират говорит, что они уже идут...
       Когда приехала милиция, двери школы были распахнуты настеж, у здания уже стояла карета скорой помощи. У раздевалки их встретил заспанный мужчина с несколькими крепкими пацанами. Он сказал, что их вызвал сотрудник школы, но бандитов они не застали. Но товарищ успел заложить местного физрука, так что концы в воду этой суке кинуть не удастся. Навстречу милиционерам вынесли Васечку с залитым кровью лицом, он в забытьи звал какого-то дяденьку и Пирата. Пирата он звал уже напрасно, тело неказистого песика обнаружили там же, где и Васечку - у кладовой, с перебитыми лапами и вывернутой на бок головой...
      
       - Дело заводить надо, хотя и компьютеры целы. Дай Бог, выживет ваш учитель, а так ведь - убийство форменное налицо. Героизм, наверно, даже. Как фамилия-то у товарища?
       Наталия Ивановна, в принципе, понимала, что пожилой милиционер воспримет ее слова не совсем адекватно. Она видела, что он всерьез настроился на описание подвига Васечки в отчете, достал бумагу, карандаш и сочувственно приготовился к ее показаниям. Но, честно говоря, ей было уже все равно. Она тихо ответила: Не знаю я, как его фамилия. Васечка он, при школе жил, в подсобке. Он умственно отсталый, поэтому фамилию свою не помнил, а документов у него не было
       - Та-а-ак... Чокнутый, значит, без документов, - устало выговорил милиционер, складывая листок и карандаш обратно в папку. - А потом мы вдруг удивляемся, гражданочка, с чего бы вдруг это в школу среди ночи лезут компьютеры воровать! Совсем уж с ума посходили! С катушек съехали!
      
       Бог не дал, и Васечка не выжил. Но перед самой смертью у него вдруг перестала болеть голова. В больнице, в пять утра еще было тихо-тихо, и Васечка очень удивился и обрадовался тому, что возле него вдруг оказалась бабинька. Она приложила старенький сморщенный пальчик к губам, дав понять ему, чтобы он не выдал ее присутствия задремавшей нянечке, нанятой специально для него Владимиром Сергеевичем. Васечка с готовностью протянул бабиньке руку и с облегчением понял, что сейчас они наконец-то пойдут домой...
      
       Начальник городского РОНО Поперечный В.К. проверил документы в папке. Он просто не знал, что с этими школьными бабами делать. Они давно уже сели Поперечному на голову и цедили из него кровь стаканами. В прошлом году они организовали три забастовки и все требовали зарплату с него, Поперечного. Все это они делали, конечно, исключительно назло городскому РОНО и ему лично. А в двух школах недавно эти мерзавки три недели лежали перед телекамерами в школьных спортзалах голодными в знак протеста. Разве нормальный человек смог бы три недели лежать голодным на матах? Нет, они там точно все с ума посходили, и только он мог немедленно поставить всему этому массовому сумасшествию заслон. Поперечный еще раз прочитал рапорт районного РОВД о проживании прямо в школе 8 душевнобольных без паспортов и фамилий, и кровь опять кинулась ему в голову. Предписание о снятии Заварзиной Наталии Ивановны с занимаемой должности лежало у него в папке, но вот только в данный момент некого было поставить на ее место, потому что сын Валерии Степановны из главка еще не закончил университет. Хоть бы она этого дурака на годик позже взяла, и все было бы по уму. Нужен им там крепкий мужской кулак, давно, видать, по нему тоскуют. А сейчас придется опять бабу временным исполняющим ставить - ихнюю физичку, а она у них тоже того. С приветом.
       Подъезжая на служебной Волге к восьмой школе, Поперечный увидел толпу, и все в нем похолодело. Он понял, что гнилая городская общественность раньше него разузнала о происходящем в школе беспределе и явилась выразить свое недоумение лично Н.И. Заварзиной. А он еще не успел ее снять, поэтому влетит и ему, Поперечному В.К.
       Поперечный не знал, что это просто были Васечкины похороны. А поскольку башлял их Владимир Сергеевич, то народу, венков и цветов было очень много. Но рыжий Черепанов рассудил по-своему. Светлана Петровна давно всех предупреждала, что у него с головой бобо еще почище Васечки будет, и они еще все обольются от этого Черепанова слезами. Перед похоронами он залез в школьный музей боевой и трудовой славы и, обливаясь слезами, временно реквизировал награды покойного военрука школы, который брал Берлин и форсировал все реки вместе с Первым Белорусским фронтом. Поэтому девчонок с бархатными подушками с медалями и орденами Черепанову пришлось построить не парами, а аж по три штуки в ряд. Поперечный подъехал в тот самый момент, когда грянул прощальный марш в исполнении нанятого Владимиром Сергеевичем городского симфонического оркестра, и девочки по главе с Эльвирочкой понесли по команде Черепанова медали и ордена. Поперечного опять прошиб пот. Увидев орден Красного Знамени, он снял шапку, а на орден Великой Отечественной войны Ш степени - растерянно перекрестился...
      
       Физрук так и пропал с концами. Пирата похоронили в школьном дворе, а на кладбище к Васечке Наталия Ивановна повадилась ездить каждый день, потому что Владимир Сергеевич давал ей свою машину. И вот не прошло еще сорока дней после Васечки, как она, придя в школу, обнаружила в холле возле раздевалки толпу журналистов. Они сразу же все вместе закричали на нее: Расскажите, как это Вам пришло в голову сделать из нормальной средней школы приют для умственно отсталых? Это как-то влияет на творческий педагогический процесс? Как реагируют родители учеников, которые имеют тесный контакт с этой категорией граждан?
       Наталия Ивановна никак не могла собраться с противоречивыми мыслями, которые пришли у нее в полный беспорядок из-за событий последних дней. Нервы ее были на пределе, поэтому она просто по привычке заорала на журналистов, как на безалаберных пятиклассников: Я с вами тут ля-ля фа-фа говорить не буду! Шапки снять немедленно! Натоптали еще тут на линолеум! Вы в школу пришли, а не в кабак! Кузминишна, чо смотришь? Гони эту шоблу отсюда!
       Она повернулась от враз притихших журналистов с микрофонами и телекамерами и неровной походкой пошла к себе в кабинет. Спиной она ощущала, как эти журналисты, вспомнив, видно, детство золотое, тихонько на цыпочках спешили к выходу.
       Руки у нее дрожали, поэтому она не сразу попала ключом в дверной замочек своего кабинета. Она села за свой стол, включила настольную лампу и подняла глаза на стенку напротив. Там, за шкафами, скрытно от глаз случайных посетителей, висел портрет Васечки, выполненный прославленным школьным художником Юрой Морозовым из 7 б. Васечка, как и в жизни, имел на этой картинке большую шишковатую голову и пару оттопыренных фиолетовых ушей Он, как всегда, улыбался щербатым ртом, а за его спиной Юра нарисовал два белых, как у голубя-дутыша, крыла. И впервые за всю свою педагогическую творческую деятельность Наталия Ивановна по-бабьи завыла на весь кабинет, и слезы наконец-то пришли к ней. Она рыдала, сморкаясь в вафельное казенное полотенце, и чей-то шепелявый голос восхищенно шептал ей прямо в душу: Какая же ты все-таки тетенька, Наталия Ивановна! Самая красивая и добрая на свете!
      
      

    МЫ СИДИМ НА ЛАВОЧКЕ...

      
       Клава была толстая. А если честно, то очень толстая. Дома, когда она жила в деревне у бабки, это не очень бросалось в глаза. Но в деревне была только начальная школа, поэтому перед четвертым классом Клава переехала к мамке в город. Да там такой город был, что на всю округу только один светофор и сиял, как Луна, посреди единственного перекрестка. Школа, правда, была добротная, в три этажа, она была очень похожа на городской вокзал - или, на местный манер, "железку". У этих двух зданий были одинаковые колонны и высокие окна с ложными портиками в довоенном стиле и масса других архитектурных излишеств. Школа, как и вокзал, была покрашена в светло-зеленый цвет. Оба здания с облупившимися фасадами настолько напоминали друг друга, что вокзал называли "железка один", а школу - "железка два".
       В буфете вокзала работала мамка. С работы она приносила копченую колбасу, балык и многое другое, от чего Клаву еще больше раздвигало в боках. Заняться в этом городе было нечем. Ни овечек, ни корову мамка не держала, у нее даже огорода не было. Жила она перекати-полем, в одной надежде на бабкины харчи. После работы, поев Клавкиного борща, мамка без ног валилась на тахту и до ночи дремала у телека. Иногда она уходила на работу, наоборот, с вечера, и Клаве становилось совсем тоскливо. В такие одинокие ночи ей вспоминалась бабка, которой теперь совершенно некому было помочь по хозяйству.
       Раньше, в деревенской школе Клаву хвалили и ставили четверки. У нее за три года учебы в деревне накопилась целая пачка похвальных грамот за прополку свеклы и шефскую помощь на ферме. А в теперешней трехэтажной школе строгие учительницы говорили с Клавой сухо, едва сдерживаясь. И, получая тетрадки с очередной двойкой, Клава обреченно думала, что бабка была права, когда говорила, что в городе ей долго не протянуть. И класс у них раньше был дружный, они повсюду шли с песнями. А как весело было с ребятами под мелким дождиком выбирать из борозды картошку, зная, что вечером обязательно будут костер до неба, песни и страшные сказки про покойников. Наверно, и сейчас ее подружки так же идут с песнями в школу шесть километров поселковским большаком, но уж только без Клавы... Мамка ее, видите ли, пожалела, что далеко будет в школу ходить, а ведь говорила ей бабка свои резоны, говорила! Но мама так просила Клаву переехать к ней, пообвыкнуть, а Клава так скучала по маме, когда она долго не приезжала за картошкой и яйцами...
       В новом классе никто не захотел сидеть с Клавой, потому что она была толстая. Поэтому ее посадили с худенькой девочкой с испуганными карими глазами и двумя иссиня-черными косичками. Звали эту девочку Хиля. Она была почти круглая отличница, у нее только по физкультуре и труду были тройки, а по рисованию - четверка с натяжкой. Весь класс перед уроками списывал у Хили математику, а она сидела при этом такая грустная, что Клаве было стыдно тоже попросить у нее заветную тетрадку. Почему-то раньше никто из деревенских ребят не называл Клаву жирной, она как-то и не задумывалась о своих габаритах. Но, впервые придя с большой охапкой георгинов в новую школу, Клава тут же услышала за спиной хихиканье и перешептывание. От этого она терялась на уроках и стеснялась выходить к доске. В деревне они всегда подсказывали друг другу, а здесь ребята только шептали ей: "Жиро-мясо-о..." Хиля тоже подсказками не баловала, она все больше помалкивала, и нутром Клава чувствовала, что она ее боится. Да, раньше Клавку просто любили, а теперь ее почему-то все ненавидели и боялись, хотя она как была Клавкой, так ею же и осталась.
       Через две недели таких терзаний Клава сказала мамке, что ей надо бы вернуться домой. Мамка принялась плакать, просить прощения за то, что сбросила Клавку в младенчестве на бабку, а потом стала угрожать, что если Клавка от нее съедет, то она кинется в петлю. И Клава поняла, что ей надо как-то приживаться в этом поганом городе.
       После уроков Хиля все возилась возле Клавы со своим ранцем и громко сопела носом. Выходила она из класса поздно, уже когда с шестого урока к Клаве приходила математичка, чтобы заниматься с ней неправильными дробями. После уроков Клаву оставляли теперь каждый день, и она с тоской глядела в окно на улицу, где под старыми липами весело галдели мальчишки из их класса. Но потом у Клавы случилась радость - заболела математичка. Она выскочила вместе со всеми из школы, радостно махая огромным кожаным портфелем, купленным бабкой прошлым летом в кооперации за три сотни свежих яиц. Под липами мальчики лупили Хилю. Она стояла с трясущимся подбородком среди разбросанных тетрадок и закрывала голову руками от ранцев одноклассников. Портфель у Клавы был тяжелый, но она очень переживала за его хрупкий золотистый замочек. Поэтому ей пришлось бить мальчиков руками, аккуратно приставив портфель к стволу липы на сухое место. Мальчики оказались очень легкими, и вначале Клава била их вполсилы, жалея. Но потом Шмыков, по прозвищу Хмырь, ударил ее по животу. У Клавы сперло дыхание, и потемнело в глазах. Она стала драться всерьез, забыв все неписаные правила, внушенные ей в деревне. После ее двух прямых ударов по чьей-то морде драчка как-то сама собой закончилась, и Клавка осталась одна возле ревущей на земле Хили. Она с огорчением увидела синяк на Хилином лбу и подумала, что Хмыря придется встретить и завтра, а может быть и еще пару раз, лишь бы математичка поболела с недельку. Клава потянула Хилю с земли за пальто, но в той будто что-то надломилось от ее неожиданного вмешательства, поэтому она не поднималась, захлебываясь слезами от боли и жалости к себе, такой несчастной и побитой.
       - Ты, Хилька, вставай! Тебя на грунте сейчас мигом прохватит! Будешь потом сопли на кулак мотать, как наша математичка. Давай, давай, Хиля! Ни чо! Им тоже досталось! Ну-ну, будет тебе... Я вот все спросить хотела, что это у тебя, Хиля, имя такое странное? Вы не из татар, случаем, будете? Уж шибко ты черноголовая, подруга.
       - Вообще-то меня Рахилью зовут, - пропищала Хиля. - Мы, Клава, из евреев будем. Ты же слыхала, как меня мальчики жидовкой обзывают...
       - Ну и что? Да лучше бы меня тоже жидовкой называли, чем так... Видишь же, какая я толстая. Просто не знаю, как жить дальше. Бабка обещала, что я потом израсту, да какое там! Только раздаюсь в плечах. В мамкино пальто уже не влезаю. Ты давай, поднимайся! Давай, давай! Ну, не реви, Хиля. Обопрись на меня, и пойдем понемногу. Вот так, так... Ты, Хиля, плюнь на всех. Знай себе, шевели копытами.
       Хиля со стоном поднялась, но опираться на Клаву стеснялась. Тогда Клавка собрала ее учебники и карандаши с земли, сложила их в ранец и навернула его себе на спину. На широкой Клавкиной хребтине Хилин самошитый ранец совершенно потерялся. С охами и ахами Клава принялась отряхать Хилино пальтишко от налипшей грязи.
       - От, Хиля, и влетит же тебе от мамки! Глянь-ка, не оттирается, сволочь! Ты шмыгни в дом мышем, а пальто в сенях спрячь. Я назавтра перед школкой зайду к тебе со скребком. Нет такого пальта, чтобы не поддалось пионерам!
       - Брось, Клава, пустое это занятие. Они же меня завтра опять побьют. Замаешься пальто чистить.
       - Вот ж гады! А чего же ты им математику списывать даешь?
       - Да жалко мне их, они же ни-ичего не понимают. Я все думаю, что может они, потом что-нибудь поймут?
       - Нет, Хиля, не поймут, ежели им мозги не вправить. Я как-то трошки раскисла в ваших местах, какая-то безразличная стала. Но ничего, ты положись на меня, я теперь этим лично займусь.
       - Правда? Ой, Клавочка, а ты завтра не передумаешь?
       - Да я тебе не какая-нибудь, не переметнуся. Мое слово - кремень. Хочешь, сейчас жменю земли сожру?
       - Нет, Клава, не хочу. Как я хотела бы быть такой же сильной! И красивой такой же, как ты!
       - Да ты чо, Хиля, белены объелась? Тебя, может, этот Хмырь слишком сильно по голове вдарил? Он мне за все ответит, говнюк!
       - Нет, правда... Коса эта твоя пшеничная... Глаза такие голубые... Ты настоящая красавица, Клава! - обзавидовалась костистая Хиля.
       - Не врешь?
       - Что ты, Клава! И полнота тебя совсем не портит, - взахлеб лепетала Хилька. Растроганная Клава приняла нестойкую в ногах Хилю под руку и старательно следила, чтобы она не вляпалась в лужу.
      
       * * *
       А у Хили тоже бабка была - большая уютная старуха. Она ласково встретила Клаву в прихожей, с трудом ступая на разбухшие ноги со вздувшимися венами.
       - Внуча! К тебе подружка пришла! Проходи, Клавочка, не стесняйся!
       В доме вкусно пахло чем-то печеным, и Клава опять с огорчением вспомнила, что ей надо бы по меньше жрать. Бабушка со слезой стала просить Клаву провожать Хилю из школы, а то она совсем обезножила, а зиму и вообще, наверно, не переживет. Потом она с надеждой стала кричать в сторону туалета, где заперлась Хиля, что Клава обязательно на нее повлияет, потому что Хиля - "анархыстка". Кто такие анархыстки Клава не знала, но, на всякий случай, повлиять обещала. Из совмещенного санузла вышла чистенькая умытая Хиля. Клава догадалась, что она в туалете затирала свой синяк цинковой мазью.
       - Пойдем, Клава, уроки подучим, а? Совсем немножко, чуть-чуть!
       Впервые в школу Клава пошла с теплым чувством, что она не совсем дура. Хиля проверила все ее домашние задания, исправила ошибки и доходчиво объяснила устные уроки. А за обедом Клава с бабушкиных слов даже узнала, что анархыстки - это те, которые, как Хиля, не едят творог. И Клава поддержала отрицательное отношение Хилиной бабки к этой категории людей, совсем не соображающих, что, если творог сразу не скушать, то он закиснет, и его придется свиньям скармливать. Почему-то, услышав про свиней, бабушка нахмурилась, а Хиля захихикала в салфетку.
       Пришли они в школу ко второму звонку, и ребята не успели списать у Хили уроки. На математику, вместо заболевшей учительницы, пришел сам директор. У Клавы в журнале были самые плохие оценки, поэтому с домашним заданием он позвал ее к доске первой. Хотя задачку Клава написала совершенно правильно, он поставил ей четверку, выразив надежду, что она скоро совсем исправится. Окрыленная и обнадеженная она пошла на свое место. А в Хилю уже летели бумажные шарики с требованиями тетрадок и прямыми угрозами. Она сразу вцепилась в рукав Клавкиной формы. Директор шарил пальцем по журналу, терять мальчикам было уже нечего, в широкую Клавину спину народ в отчаянии тыкал циркулями и шипел: "Эй, ты, жирная! Скажи жидовке, чтобы тетрадки нам отдала. Сама списала, а нас сейчас спросят! Мы тебя на пионерском сборе по косточкам разберем, деревня косая!" Клава не реагировала на болезненные уколы, потому что директор мог ее выставить из класса, а тогда бы Хилька осталась совсем одна. Кроме Клавки с Хилей у директора в тот день получили двойки почти все, поэтому Клаве пришлось большой деревянной линейкой объяснять на переменке мальчикам, что давать списывать уроки Хиля им не обязана, это даже не по-пионерски. Отдельно им влетело за "жирную", "деревню косую" и "жидовку". Хмырь поимел наглость утверждать, что жидовкой он называет Хилю совершенно правильно, потому что так ее обзывает физрук, когда Хиля висит соплей на брусьях и на маты прыгать боится. На что Клава сказала, что до физрука, конечно, ей далеко, но Хмырь-то рядом, всегда под рукою. Вопрос был исчерпан, поскольку рука у Клавы была тяжелая.
       Зря Хмырь про эти брусья вспомнил. У Клавы после этого вдруг испортилось такое хорошее настроение. Брусья в новой школе были необыкновенно красивые - с лакированными перекладинами и хромированными блестящими винтами, в которых можно было увидеть свое лицо - совершенно худое, с впавшими щеками и глазами навыкате. Залезть на брусья физрук Клавке еще ни разу не позволил, отсылая приседать в дальний угол зала.
      

    * * *

       Клава никогда не думала, что жизнь может перемениться в один день. Это надо же, сунула кому-то в рыло - и вдруг все разворачивается перед тобой, как на скатерти самобранке! Теперь она засыпала совершенно счастливая из-за того, что у нее есть Хиля. А утром надо было только прибрать волосья, покидать тетрадки в портфель и, наскоро позавтракав, мчаться к подружке. После школы они с Хилей еще ходили в хоровой и рисовальный кружки. Правда, рисовала Клавка плохо и посещала кружок только ради Хили, которая теперь наоборот все рисовала и рисовала. Она изрисовала даже обои в квартире, за что ей влетело от ихней бабки. Бабушка очень просила Клаву проследить, чтобы Хиля больше не рисовала в тетрадках, учебниках и дневнике. Но Клаве очень нравились Хилины рисунки, она обижалась на учительницу рисования, когда та только укоризненно вздыхала, если, вместо невзрачной восковой груши, Хиля, по доброте душевной, рисовала ей невиданные райские плоды. Клава стащила у мамки старые журналы "Огонек" и выдергала из них все цветные картинки для Хили. Таких картинок у них собрался уже целый ящик, и они подолгу рассматривали его вдвоем перед школкой. Особенно Клава любила смотреть на грустную, заплаканную царевну Лебедь с синяком под правым глазом. Лебедь была нарисована еще до встречи с царевичем, поэтому ей здорово доставалось тогда от коршуна. Она была до ужаса похожа на Хильку. И как-то на природоведении Клава даже сама попробовала нарисовать Хилю в перьях. Творчество так захватило ее, что она даже не заметила, как между ними просунулся с задней парты Хмырь. Да он у них теперь все время подглядывал и списывал Клавин вариант на контрольных.
       - Клавка! Чо это, а? А чо это Хилька в короне? - заинтриговано зашептал он.
       Сюрприза не получилось. Хиля тут же сунулась к Клаве в тот момент, когда у нее еще не были пририсованы крылья и месяц под косой. Клава испугалась, что Хилька обидится, но она вдруг громко, на весь класс рассмеялась. Ребята замерли, и даже их училка с удивлением уставилась на девочек, впервые услыхав счастливый, заливистый Хилин смех.
       А на седьмое ноября они с Хилькой выступали с хором перед ветеранами третьей жилконторы и на "бис" спели вдвоем "По Дону гуляет казак молодой". За это их сфотографировали в пионерских галстуках у переходящего знамени района, а фото пропечатали в городской газете "Гудок Октября". Хотя большую часть фотографии заняла Клава, Хилина бабка все равно вырезала ее из газеты и вставила в рамку под стекло, где у нее было множество маленьких довоенных фото других Хилиных родственников из Бердичева. Клавке было не жалко вырезки, потому что у нее теперь над кроватью висел Хилин рисунок, где на лавке среди яркой летней зелени сидели две девочки: одна худая, обутая в большие ботинки, как Хиля, а другая - по-взрослому крупная, с толстой пшеничной косой. Под рисунком Хиля сделала надпись в стихах: "Мы сидим на лавочке, я и моя Клавочка."
      

    * * *

       Сколько раз потом, годы спустя, Клава не задумывалась о счастье, это счастье всегда рисовалось у нее в воображении яркими Хилиными красками, хотя, вроде, все дни, что они были вместе, выпали, как на грех, на пасмурную неласковую осень и мозглую раннюю зиму. Но если бы Клавку подняли среди ночи и спросили бы о самом счастливом дне жизни, она бы, не задумываясь, сказала: "Тридцатое декабря одна тысяча девятьсот семидесятого года, среда." Они тогда с Хилей ездили перед Новым годом к бабке в деревню за картошкой и салом, потому что мамке было некогда. Вторую четверть Клава закончила совсем без троек. Под конец ноября уроки она уже учила самостоятельно, с удовлетворением сверяя свои ответы с Хилей. Впервые и у Хили вышла четверка по труду, потому что Клава взяла ее под крыло при шитье фартуков и вышивании салфеток гладью. Вот только с физической культурой у Хильки по-прежнему было слабовато, поэтому Клава и решила в тот день устроить пеший поход от поселка до родной деревни. А с Клавой Хиля была готова топать куда угодно, с ней она теперь ничего уже не боялась. До поселка они ехали в переполненном рейсовом автобусе, а до деревни так и шли с песнями шесть километров. Хиля громко восхищалась природой, а Клавка все переживала, что одежка у Хильки хлипковатая, того и гляди, что на этой природе простуду схватит. Она навялила сверху многострадального пальто подружки свою пуховую шаль, так что Хиля ни капельки не замерзла.
       Из сарая с коровой Зорькой и овечками Клавка с бабкой вытащили Хилю уже в самую темень, когда в небе сияло множество звезд, и с Хили упала шапка, когда она принялась искать Большую медведицу. Бабка с опаской сказала, что в их местах медведиц лучше зимой не искать, не приведи Господи. А то вот выйдут сами голодные из лесу, так сами их и найдут, если им Зорьки не хватит. Потом, когда Хиля, намаявшись, спала без задних ног на атаманке в горнице, Клавка с бабкой сидели у керосинки и говорили про жизнь.
       - Клав, это что за имя такое странное - Хиля? Они не из татар, случаем, будут? Уж шибко она черноголовая по нашим местам.
       - Не-е, бабань. Хиля - еврейка, Рахиль по-ихнему. Хорошая девка, в математике мне помогает. Да по всей учебе меня подтянула. Мы же тут почти не учились, все на уборке да посевной вкалывали, а Хилька у меня все пробелы ликвидировала!
       - Ты подумай-ка, Клав, какой эти евреи живучий народ,- одобрила бабка.- Видишь, даже у нас прижилися. А вот намедни сын к Макаровне приезжал, тот, что на три года на Камчатку на рыбную ловлю завербовался. Так он рассказывал, что даже у них два еврея в порту работают! А Мишка Косой говорил, что сам лично знал еврея, который летчиком-истребителем в войну был! Вон как! А по подружке твоей видно, что башковитая. Ты бы приметила все, да нахваталась бы у нее умишка малость. Глядишь, в жизни все сгодится. А у мамки твоей позаимствовать нечего, неудачная она у меня вышла, дай ей Бог счастья.
       Бабка шепотом рассказывала все деревенские новости, Хиля сопела рядом, в доме стоял запах борща с гусиными потрохами, и этот день Клава долго помнила до краев наполненным счастьем.
       * * *
       После Нового года все пошло наперекосяк. Мамка проворовалась в своем буфете, и ее посадили. Все имущество у них описали и увезли, а один понятой дяденька забрал себе Клавкин портфель. С февраля Клава уже училась в интернате, куда ее отвезла чужая неприветливая тетка. До вокзала Клаву провожали Хмырь и Хиля. Они старались держаться весело и обещали все время писать письма. На прощание Хиля подарила Клаве книжку "Два капитана", а Хмырь сунул мятую десятку. Спер, наверно, где-то.
       Размышлять о превратностях судьбы времени у Клавы на новом месте практически не было, у них там почти каждый день были разные мероприятия, а рассказы о прежней жизни персоналом не поощрялись. Да хорошо там жилось Клавке, грех жаловаться. Пальто на вырост даром дали с цигейковым воротником, а на воле-то им с мамкой на него еще надо было сбиться. Только вот ходить со всеми в баню, Клава очень стеснялась. Промыть голову сама она не могла, и косы ее состригли, уговаривая, что когда-нибудь они обязательно обратно отрастут. С девочками в интернате у Клавы никак не получалось сдружиться, они знали друг друга давно, а некоторые даже поступили из одного Дома ребенка. Но на хоздворе жили два поросенка, и Клава стала проводить возле них все выходные, за что ее прозвали "свинарка". Она не могла понять, что обидного или смешного в этом прозвище, втайне она им даже гордилась. У бабки в деревне надо было не один порог обойти, чтобы стать свинаркой. Свинарки были самыми зажиточными и завидными невестами района. Только они могли утянуть с колхоза мешки с комбикормами и молочных поросят к празднику.
       Писем от Хили почему-то не было, воспитатель давала Клаве только распечатанные мамкины письма из тюрьмы. Мамка все просила Клаву слушаться старших и не ходить по кривой дорожке. Два раза, пока не померла, приезжала бабка. Она смотрела на стриженую Клаву, мелко крестилась и плакала у забора.
      

    * * *

       Как только строгая тетенька в форме загнала Клавочку в вагон, у Хили искривилось лицо, и закапали крупные, с горошину слезы. Хмырь тоже как-то посуровел, взял Хилю за плечо и сказал: "Не плачь, Хилька, я тебя больше бить не буду". Но Хиля плакала не поэтому, она с ужасом представляла, как Клава, которой только летом исполнится одиннадцать лет, будет жить совсем одна без мамы, бабушки... До этого у подружки тоже был неполный комплект близких - у нее не было папочки и никаких двоюродных братьев, а теперь... И Хиля громко заревела на всю улицу.
       Дорогу до дома она видела сквозь пелену слез, заславшую глаза. Не раздеваясь, она обессилено повалилась на диван в гостиной. В комнате быстро темнело, но ее никто не трогал. Она слышала только, как Хмырь, кушая печенье с чаем, на кухне, оправдывался перед бабушкой: "Вы не думайте, я Хильку совсем не бил, это она из-за Клавки воет".
       Письма она писала каждый день, но ответа от Клавы не приходило. А уже весной почтальонша, позвонив в дверь, вернула ей все письма разом со штампом "Адресат выбыл". Хиля проверила адрес на конвертах, он был именно такой, как сказала Клаве та тетка. Значит, Клаву услали куда-то не туда. И вдруг до Хили дошло, что написать ей Клава не может, ее адрес она могла и не знать, потому что домой к ней они ходили совсем без адреса, ориентируясь по уличным фонарям и магазину "Спортивные товары".
       Летом папа получил новую квартиру. Хиля просила новых жильцов обязательно ей передавать письма, если они все-таки придут, но новоселам было не до нее, они все следили за папой и мамой, чтобы те не свернули с дверей бронзовые ручки-капельки.
       Учеба в школе шла своим чередом, по физкультуре вышла четверка, а по труду даже пятерка. Хилю избрали в редколлегию школы, и она вовсе стала уважаемым человеком. А летом папа, мама и Хиля ездили к морю, оттуда Хиля привезла цветные камушки, ракушки и двух сушеных крабов. Пока они отдыхали, с бабушкой жили тетя Мила с сыном Мариком, а позже приехал дядя Лева из Владимира. Дома их встретил радостный родственный бедлам, и каждый день до конца августа теперь заканчивался большим застольем. И только поздно вечером, засыпая, Хиля очень жалела, что не сможет послать одного крабика Клаве. По привычке она иногда еще писала письма в большой тетрадке, начиная со слов "Здравствуй, дорогая Клава!", но потом начался пятый класс, ее выбрали председателем пионерского отряда, забот навалилось очень много и письма как-то незаметно отошли на второй план. А с ноября у нее начались новые переживания, потому что ей вдруг на уроках стали приходить записки без подписи с печатными буквами "Я тебя люблю". Хиля очень волновалась и переживала, ей почему-то непременно надо было узнать, кто же пишет такую гадость, они обсуждали эту тему с девочками после уроков, громко хихикая неестественными деревянными голосами. И поезд с Клавой уходил все дальше, в туманные долины забвения...
      

    * * *

       Мамку выпустили после восьмого класса, когда Клава уже поступила в училище на штукатура в их городе и жила в общежитии. Все вышло не так, как мечтала когда-то по ночам в интернате Клава о возвращении мамы из узилища. Комнату их бывшую не дали, даже швейную машинку не вернули. Обратно в буфет мамку тоже не приняли, но она устроилась в вагон-ресторан к какому-то своему прежнему хахалю и каталась в поездах по всему Союзу. Клава ее месяцами не видела. Поэтому Клаве никто не помешал купить на первую получку в училище на барахолке почти новый кожаный портфель с золотым замочком. А потом мамка почти все ее деньги пропивала, потому что в училище Клаве все равно давали талоны на еду и рабочие ботинки.
       На стройке Клава стала хорошо зарабатывать, ей даже комнату дали, как выпускнице интерната, но она по-прежнему очень боялась бесшабашных мамкиных наездов. После интерната Клава вообще стала какой-то пугливой и несколько заторможенной. Никто там Клаву, конечно, не бил, но кричали частенько. Да и сама обстановка там была какая-то нервная. А как Клава на стройку поступила, то такой мат пошел, такой крик... "Клавка! Шевелись, стерва! Бетон пришел!" То бетон придет, то прораб, то проверка безопасности на голову свалится. И все почему-то Клаву донимают, а ей бы тишины и покоя, потому что у нее стало все дрожать внутри с тех пор, как бабка померла. А как мамка в рейс уйдет, то их комнату и запирать уже нечего - ни утюга, ни куртки ватной, ни пальто зимнего...
       Хорошо, что в Клавкиной бригаде было шесть бабок из старых кадров, а с молодыми крашенными тыркалками Клава никак сойтись не могла. Бабки приглашали ее к себе в гости по праздникам, с ними она ходила на обед, вставала в одну захватку. У всех старух уже имелся букет строительных болячек, начиная с радикулита и кончая циститом, поэтому зимой им очень были нужны некоторые комфортные условия. И Клавка, входя в их трудное положение, помогала, как могла. Она разворачивала над тетками свой огромный бушлат, когда они корячились над ведром, и под его защитой их не доставал пронизывающий холодный ветер. Молодые девки смеялись, что старухи оседлали Клавку, а той и невдомек. Но Клава, по молодости лет, могла и без напарниц раскидать машину бетона, пока те, обессиленные, дымили папиросами в теплом закутке. А на затирке бабки Клаве сто очков вперед давали! Любо-дорого было посмотреть, когда они хватали свои полутерки и, щедро промачивая подсохший намет, с матом накидывались на работу. А разве мог кто из молодых протянуть такие русты? А чистенько вывести лузку и фаску? Да Клава только за науку была готова до пенсии таскать за ними ящик с инструментом. У некоторых из них даже были мужья - как правило, плотники из смежных бригад. А иные так просто, без штампа по детенку от тех же плотников настрогали, чтобы их в молодые года не услали целину поднимать. Но огороды у всех были ухоженные, с добротными домишками, что стояли, разукрашенные деревянной кружениной, в память давней дружбы штукатурок и плотников. Клава любила копаться в земле, и бабки охотно звали ее в выходные на свои маленькие дачки. И еще Клаве бесконечно повезло, что самая пожилая бригадная старуха, ей уж за пятьдесят перевалило, была ее соседкой по коммуналке. Ее звали Харитоновна, она пользовалась большим авторитетом в коллективе, поэтому, для простоты обращения, все звали ее по-свойски Херовной. У нее Клава прятала некоторые вещи во время мамкиных запоев. Но самым большим удобством такого соседства было то, что Харитоновна утром будила Клаву на работу, потому что будильники у Клавки в хозяйстве не держались, их мамка пропивала в первую очередь.
       В бытовке прораба жила старая приблудная сука, которая переезжала вместе с участком с объекта на объект. Клава вначале ее тоже боялась, а потом она стала приносить ей остатки ужина по утрам, собака ее полюбила и перестала с лаем кидаться под ноги.
       И в аккурат после Клавкиного дня рождения, которое они со старухами праздновали у тети Маши, потому что домой к Клаве водку нести было нельзя, их бригадирша срезала Клаве коэффициент. Бригадирша у них была довольно пожилая - тридцати пяти лет, но совершенно без понятий. Ее один мужик из треста выдвигал, у них там было что-то с этим мужиком. Она все у него в каморке сидела, а в бригаде и мастеру говорила, что, мол, они наряды с Васильичем заполняют. Появится, как красно солнышко, делов наделает и айда обратно к Васильичу, наряды заполнять. И в тот день Клава с таким хорошим настроением на работу пошла! Накануне они так душевно посидели, муж у тети Маши на гармошке играл, а они все пели... Правда, гармошку после интерната Клава не любила, их там под гармошку заставляли петь песни с непонятными словами - на языках народов СССР, а ни одного языка, кроме русского, Клава не понимала. А тут так душевно все получилось, Клаве от всех старух на восемнадцать лет чайник со свистком подарили. Правда, тетя Маша его себе оставила, чтобы мамка не пропила. Даже по домам провожали всех с гармошкой! Очень душевно прошло. И вот приходишь в таком душевном состоянии на работу, а тут тебе эта крыса и говорит: "Я тут наведу порядок! Вы у меня по стенке ходить будете! Мне от треста в депутаты райсовета нынче избираться, поэтому трудовые темпы надо наращивать. У лодырей и прочих пиявок коэффициенты трудового участия будут снижены!"
       И только Клава с бабками настроились, что уравниловка закончится, что ихнему звену сделают честный коэффициент, а лодырям и пиявкам фигу выкрутят, как депутатка эта продолжает:" Вот твое звено, Тимохина, излом да вывих! С обеда ползете, так едва ноги волочите, тунеядки хреновы!" И как поперла на тетю Машу Тимохину! А, дескать, лярвы эти молодые, которые на самом-то деле только зенки красят и с солдатней хороводятся, вкалывают, оказывается, за них за всех в поле лица. А она, бригадирша-то, по указке сверху будет теперь молодежь выдвигать. Девки-то и рады, скалят старухам зубы. Тетя Маша хотела пристыдить бригадиршу, ведь та с соплюшек у нее в подсобницах начинала, из простых лягушек проквакалась! А бригадирша тогда почему-то на Клаву кинулась. Мол, ходит, сволочь жирная, на работу не за просто так, а с директорским портфелем, как прораб или еще там кто! А на нее, бригадиршу, Васильичу в тресте пальцем тычут, что она бригаду распустила, что они там все жиром заплыли и портфели завели! Тут Федоровна и Петровна как с матом подцепятся, как понесут! Кричат: "Не тронь Клавку, шантрапа подзаборная! Она и так жизнью битая! У нее всего-то имущества энтот портфель! Как его дома оставить, если его мать на толчок снести может?" Мат, конечно, через каждое слово. Как вдруг все заорут! А глотки у всех луженые, поори-ка на морозе "Майна-вира"! Тут плотники к ним в бытовку заскочили, помирить баб хотели по-доброму, даже пива банку трехлитровую захватили. Но в то время Херовна уже вцепилась в волосья бригадирши. Бригадирша от нее брыкнулась да и раскола банку с пивом об пол нечаянно. Плотники взярились, они за пивом долго в очереди стояли, и по той причине немного помяли бригадиршу. Та заверещала от обиды на весь участок. Короче, мастер с прорабом ворвались. А факты-то все на лицо... В бытовке от пива дух такой, что на закуску тянет. Это, глянь-ка, в рабочее время штукатурки с плотниками в зюзку напились и драку учинили, а их партейная бригадирша с треста вернулась и фонарь под глаз заработала. И правильно, ты поменьше по трестам шастай, а то уже забыла, как мастерком говно месить!
       После такого скандала бригаду лишили премии, а Клаве, как главной зачинщице, и старухам за компанию срезали коэффициент. При той же работе Клава стала получать на треть меньше. А мамку все чаще теперь гнали с дальних рейсов, и домой она стала возвращаться все чаще. Теперь прорабской собаке Клаве по утрам и подать-то было нечего, когда она с надеждой обнюхивала ее портфель. Но собака все равно Клаву не разлюбила и издали махала ей хвостом. Под конец лета старухи стали кумекать, как им сообща пережить еще одну зиму. Растворный узел зимой почти не работал, мокрая штукатурка шла плохо из-за морозов, метлахских полов им хватало только на осень, а всю глазурованную плитку тыркалки себе захапали, хотя на их швы мастер слова приличного найти не мог. Зимой всю их бригаду частенько кидали на копеечную шпаклевку в помощь маляркам с их вонючими флягами. Бригадирша у малярок была стерва та еще, так что зима предстояла голодная. Картошкой и капустой Клаве и Херовне, не имевшим своего огорода, старухи обещали помочь, но вот с деньгами у них самих было туго. А у Клавки из-за мамки даже одежды зимней не осталось. Одежда на Клавку была дорогой, потому что на нее шло гораздо больше материала, чем на щуплую тетю Машу.
       По финансовым проблемам старухи советовались с плотником Авдеичем, которому полностью доверяли. Он был такой же старый, как и они. Клава его очень стеснялась. Он приходил на работу с сильным запахом водки, до вечера пел матершинные песни и все время норовил ущипнуть Клавкину задницу. Но это не мешало ему одним топором вязать рамы на окна без всякого КПП, которое в последнее время гнало гольный брак. При этом он громко матерился на начальника КПП и кричал на весь участок, что в разведку он с их участка ни с кем, кроме Клавки, идти не желает. Когда до получки оставалось еще три дня, Клаве стало совсем туго, и она впервые отказалась идти на обед, уверяя старух, что кушать ей совсем не хочется. Они силком потащили Клаву с собой. Харитоновна купила ей большой пирог с яйцом и луком на вечер. Клава обрадовалась до слез, она второй день ломала голову, чем же кормить мамку, которую, похоже, окончательно списали на берег. Она это поняла по тому, что та впервые приехала из рейса трезвая, а теперь все сидела на последнем табурете у окна и глядела в одну точку.
       На другое утро ее встретил Авдеич у бытовки с каким-то молодым мужиком и сказал: "Вот, Клава, этого у нас Мишкой зовут. Ему давно хорошую напарницу надо было по шабашкам ходить. Смотри, Мишка, какую кралю от сердца отрываю! Сам бы с ней куда хочешь двинул, хоть в разведку, но староват я стал для такой бабоньки. Это же такой нежный фрукт! Таких уже нынче не производят. Ты, Михаил, понимать должен, что такие роскошные девушки без аванса на шабашку с тобой, сопляком, не пойдут". Клава и Михаил краснели и стеснялись смотреть друг другу в глаза. Наконец, Михаил выдавил из себя вопрос: "А сколько Вы, Клава, авансом берете?" Клава испугалась до слез, а Авдеич строго одернул Михаила, что такие, как Клава, меньше тридцати рублей в аванс не берут. Клаве стало страшно, что Михаил откажется, она хотела сказать, что пойдет работать и без всякого аванса, но Михаил уже сунул ей в ладонь три красненьких.
       В субботу утром Михаил встретил ее на остановке, молча взял из рук портфель, и они отправились куда-то в центр города ремонтировать частную квартиру.
       * * *
       В институт Хиля, естественно, в первый год не поступила. Во-первых, она решила быть юристом, что несколько покоробило ее родственников. А сразу на юриста поступали только грузины, а остальные, как водится, шли на юридический с горячим стажем, или после армии, или из деревни. Девушки вообще редко шли, только с рабфака. В основном, парней туда принимали. А такие, как Хиля, вообще никак не шли, даже если брали мамину фамилию Шпак, а не папину - Видергузер. А ведь кроме национальности в анкете абитуриента надо было еще писать про дядю Леву из Владимира, который к тому времени взял да и перебрался в Израиль. Поэтому после Хилиного провала в институт был собран большой семейный совет всех Шпаков и Видергузеров. И, после огромной порции бабушкиной коронки - рыбы фиш, двоюродный папин брат предложил такой ход, что все экзаменаторы юридического факультета должны были при виде Хили прослезиться и понять, наконец, что ни Шпаков, ни Видергузеров им голыми руками не взять. Хиля с мамой весь вечер подавали и подливали, но Хиля, ввиду расстройства, из-за своего провала, путала национальные кулинарные термины, поэтому, чтобы не делать родственникам лишний раз больно, она так и спрашивала: "А хочите, дядя Хаим, еще рыбки с морковкой? Это сама бабушка делала!"
       Горючая слеза должна была прошибить экзаменаторов при виде Хилиной анкеты, которую брал на себя дядя Хаим, работавший начальником снабжения автопарка. С понедельника она должна была стать там сменным слесарем. Тут все женщины, сидевшие за столом, сделали круглые глаза, поперхнулись рыбой и дружно ахнули. Но в том-то и была самая изюминка. Слесарем Хиля становилась только в трудовой книжке, а на самом деле работать слесарем Хилю дядя Хаим вовсе не заставлял. Она у них должна была за стеклянным окошечком сидеть в тулупе, в цивильной культурной обстановке и отмечать путевки автопарковским водилам.
       * * *
       Что такое счастье? Это что ли, просто когда есть деньги? Когда можно поздно вечером купить даже зимнюю лисью шапку-формовку, о которой давно мечталось, у старого, сильно пьющего скорняка, что с лета торговал тайком возле продуктового магазина? Или, когда мамка почти не пьет и служит нянечкой в больнице, принося оттуда восемьдесят семь рублей и дармовые лекарства от сердца? Это, наверно, все вместе. Счастье, когда с двух авансов, Клавкиного и мамкиного, не дожидаясь окончаловки, можно купить телевизор. Не цветной, да и не в магазине, конечно. И, конечно, добавив деньги с шабашек. Счастье и то, что теперь Клава ремонтировала квартиры у заскладом магазина "Мебель" и грузчиков магазина "Товары для дома", ведь ей столько всего надо было купить. У нее ведь даже занавесок раньше не было! А может счастье, это когда в доме есть новые табуреты и занавески? Какая же тонкая эта штука - счастье...
       У Миши были густые темные ресницы, Клаве хотелось смотреть на них долго-долго, но это было очень неловко. Поэтому она кидала на Мишу короткие, но внимательные взгляды до следующего раза, когда на него можно будет посмотреть еще раз. И еще Миша, по подсказке Авдеича, считал, что раз Клава теперь его кадра, то он, кроме аванса и окончаловки, обязан ее кормить. Он разламывал булку и передавал ее Клаве. Их пальцы соприкасались, и оба краснели. А потом Миша доставал Клаве бутылку кефира, и их пальцы соприкасались снова... Миша носил еще хромированную стремянку, которую сделал для Клавы один сварщик, друг Авдеича. Она была очень красивая, почти такая же, как брусья в школе, на которые ей не давали взбираться. И совершенно напрасно, стремянка ее выдерживала. Миша помогал ей взбираться, обнимая за талию, и они опять краснели. А ведь после воскресной работы, Миша приглашал Клаву в кино на последний сеанс! Такого ей даже не снилось ни разу за всю жизнь!
       И началось у Клавы счастье. Оно было тихим и неприметным, как пушистый, несмелый первый снег. Может быть, оно бы исчезло, растаяло бы в слякотной октябрьской оттепели, но старухи и Авдеич ревностно берегли его от чужого недоброго глаза. Ох, какое же это было счастье! За все, про все и на все времена...
       * * *
       Вот и пролетели две зимы и два лета. Отпуск даже давали - один раз, осенью. И просидела Хиля ровно два года за окошечком в дежурке, засыпаемая автодорожными комплиментами и шоколадом. Все два года она аккуратно отмечала путевки и читала книжки про милицию. С такой анкетой она тут же поступила на рабфак, а потом, наконец, стала-таки студенткой юридического факультета к неописуемой радости бабушки, папы, мамы и всех прочих Шпаков и Видергузеров. После триумфа родственники Хили обзванивали всех знакомых: "А наша Хилечка, да вы ее знаете - дочка Раи и Самуила, поступила на юридический! Ай, вы сами не понимаете, как нам всем пришлось над этим подумать! Так Вы сами представьте теперь, как нам надо для домашней воспитанной девочки место юристконсульта! А еще, например, бывает место у Исаака Израйлевича нотариусом. Может, вы знаете кого-нибудь, кто бы взялся об этом подумать?" Так они и звонили, и думали все пять лет, пока Хиля не закончила университет и не распределилась в районное отделение милиции. Папа вообще переносил удары судьбы гораздо мужественнее мамы. А у мамы нервы были слабые, она сидела у бабушки на кровати, и они вдвоем в голос ревели и извинялись перед всеми сынами Израиля и дочерьми Сиона, что не смогли из-за коммунистической пропаганды воспитать нормальную еврейскую девочку. Потом был собран большой совет Шпаков и Видергузеров, на котором решили, что через полгода Хиля одумается, встанет на торную дорогу и пойдет в нотариусы или адвокаты. А милиция, утешил бабушку дядя Хаим, это даже интересно. Потому что в милиции хорошо принимают в партию, а без этого Хиле не работать у них в главке. А под конец вечера, когда они еще выпили, мамин брат - дядя Наум всем показывал кукиши и кричал, что евреи - героическая нация, что это скоро все поймут, когда они полетят в космос, а этого дня осталось ждать уже недолго, раз Хилька записалась в милицию.
       * * *
       - Ты чо, девушка, с катушек съехала? - оторопел начальник отделения, полковник Алексеев, разглядывая Хилин диплом с отличием. - А-а... Ты, наверно, в аспирантуру метишь! Ты материал собрать хочешь! Так все с тобой ясно, отправляйся к девчонкам в канцелярию!
       Но Хиля шепотом заверила полковника, что с самого детства мечтала об оперативной работе и просит назначить ее согласно распределения. Хиля выросла в красивую черноглазую девушку, при этом она почти не красилась и держалась скромно. У Алексеева было своих таких двое девиц дома, и он с ужасом представил, что они вот так же вдруг с понедельника приходят к нему в отделение на работу, и он садит их в раздолбанный газик и посылает с развязными операми на бытовое убийство какой-нибудь старухи по пьяной лавочке. Он смотрел на Хилю и думал, как она станет буквально через полгода после дежурств пить водку не закусывая и смолить сигареты одну за другой в ожидании судмедэксперта возле протаявшего по весне трупа.
       - Вот что, дева! Там мы с тобой посмотрим, что делать, но пока опыта набирайся в отделе... Бумаги нас просто душат! Допросы поможешь снимать и еще там чего, по мелочи. А мои коз... ребята, то есть, на эти бумаги плюют! А если проверка? Вот!
       Засадив Хилю за бумаги, Алексеев твердо решил ее из отдела убрать. Но убрать он решил ее в хорошее, подходящее для такой девушки место. В силу профессиональной ограниченности кругозора, полковник представлял себе такое место только в прокуратуре. А еще, в глубине души, полковник очень опасался, что кто-нибудь из его отчаянных сотрудников непременно закрутит с Хилей шуры-муры. Девка она видная, а оперы у него все самого кобелиного возраста. А потом - здрасте! Давай, Алексеев, разбирайся с мамами-папами, женами-детьми и прочими матерями-одиночками. У него в отделении их и так уже двое - сидят, вон, инспекторами в паспортном столе, за стенкой. Конечно, операм удобно: стукнули девкам в стенку, и айда водку пить. А потом? Сопли, слезы и прочие тюти-мути. А ему на партактиве за моральное разложение коллектива куда надо вставляют. Докажи им, что работа тут такая - морально разлагательная.
       * * *
       Прокурор Приходько почему-то был резко настроен против евреев в прокуратуре. Он был уверен, что если только допустить хотя бы одного еврея в прокуратуру, об остальной ихней нации можно уже не беспокоиться - она просочится в это строгое учреждение совершенно самостоятельно. Еврейский вопрос особенно донимал его в нетрезвом виде. В определенной стадии алкогольного опьянения ему начинало казаться, что все его усилия пошли прахом, и евреи уже просочились. Непослушным языком, но по-прокурорски строго он задавал собутыльникам неизменный вопрос: "Т-ты е-е-еврей?" Это было традиционным сигналом к завершению застолья и вызову служебной машины.
       Полковник Алексеев, естественно, в прокурорских попойках не участвовал. Между ментами и следаками из прокуратуры сложились нездоровые отношения взаимного неприятия и антагонизма. И когда Алексеев из самых благих побуждений попытался пристроить Хилю в прокуратуру, он обратился, по неведению, непосредственно к товарищу Приходько.
       Приходько молча рассматривал документы Рахили Самуиловны Шпак, а потом долго, не мигая, смотрел в глаза оробевшего полковника Алексеева.
       - Что же ты, Алексеев, врешь, что девка хорошая и такая вот отличница, если она - махровая еврейка?
       - А чо, евреи не люди, а? - попытался дерзить Алексеев. - Поймите, я ее даже на детство посадить не могу. Куда я Манохина дену? Уволить его нельзя, он - ветеран. Да и работу он знает, может и прикрикнуть, и ухи надрать при случае. Не могу я девчонку послать вместо него по подвалам клей нюхать!
       - Я, пока живой, ни одного еврея, даже бабу ихнюю в прокуратуру не допущу! - ткнул пальцем Приходько назад себя, прямо в портрет Дзержинского.
       - А чо, Феликс-то железный тоже был того? Еврей? - опешил Алексеев.
       - Не знаю, я с ним не пил, - пошутил Приходько.
       - Жалко девчонку, пропадет она с этими колото-резаными бытовухами, ей бы в аспирантуру. Ну, хотя бы в ОБХСС взяли! Так мест там нет, все чо-то туда нынче рвутся. А какая она башковитая! Все бумаги в порядок за неделю привела! Проверка из управления назад себя упала!
       - Раньше надо было думать! Иш, в прокуратуру навострилась! Ладно, я не какой-нибудь там сионист, приду как-нибудь, посмотрю на нее.
      
       Хиля и не подозревала о своих попытках просочиться в прокуратуру. Ей и в отделе было хорошо, а иногда даже весело. Особенно, когда ребята садились за последний стол у окна выпивать после дежурства. Они рассказывали разные забавные истории, которые им сообщали подследственные, и дружно хохотали. Хилю не приглашали и водки не наливали, но не потому, что она была еврейкой, а потому что полковник Алексеев пообещал им чего-то там оторвать, если они начнут ее клеить. Иногда с проверкой появлялся и Приходько. Он так пристально рассматривал Хилю, что она не знала куда деваться. Он пыхтел и с сожалением шептал Алексееву: "Да, Алексеев, не дурак ты, полковник! Я бы и сам с такой с удовольствием записался бы в евреи, как ты!" А записной еврей Алексеев суетливо стряхивал окурки со стола и подсовывал стул растроганному прокурору. "Ну, так что? Возьмете?" - каждый раз с надеждой спрашивал он, но непреклонный прокурор только вздыхал, пялился на Хилю и шепотом поражался коварству еврейской нации.
       И Хиля все продолжала работать в отделе, хотя Алексеев почти каждый месяц грозился перевести ее в прокуратуру, если она только вздумает закрутить тут шуры-муры. Но у Хили и без этого работы хватало. А если серьезно, то в то время вокруг нее рушились стенки, ограждавшие ее от жизни. Даже не стенки, а железобетонные стены, возводимые вокруг нее с младенчества заботливыми мамой и бабушкой. Впрочем, Хиля помнила, что эти стены не помогали ей когда-то давно в детстве в начальной школе, это уже ведь потом ее перестали дразнить. Стены не задерживали и косых взглядов, в которых Хиля читала боязливое любопытство напополам с брезгливостью. Но теперь эти стены были не нужны ей вовсе. Ветер бил ей в лицо, с каждым днем она чувствовала себя в отделении еще больше своей, все более нужной когда-то таким далеким от нее милиционерам. Это было здорово! Все чаще парни, вбегая в комнату, запросто кричали: "Хилька! Где ты? Выручай! Тащи вчерашнее дело и всю экспертизу!" Так же уверенно и спокойно чувствовала она себя только когда-то очень давно, когда у нее была такая милая, большая подруга, она даже помнила ее имя - Клава. И вот теперь, спустя столько лет, Клавино лицо всплывало из рек забвения, и сердце обжигало волной острой боли. Лицо это было живым и почти осязаемым, совсем не таким, как на выцветшем газетном фото, вставленным бабушкой в рамку с фотографиями родственников из Бердичева. Каждую субботу осмелевшая в перестройку бабушка ставила перед этой рамкой тонкие свечки в крошечных блюдцах и в их свете читала нараспев старинную антисоветскую литературу на идиш. Когда у Хили не было дежурства, она сидела с бабушкой по субботам и очень надеялась, что бабушкина вечерняя молитва дойдет и до девочки с пшеничной косой, принесет довольство и спасение в грядущую и все последующие недели, а главное, ободрит и утешит ее в горе. Со своей работы Хиля вынесла глубокое убеждение, что нет ни одной женщины, у которой бы не было горя. А если пока еще не было, так это только вопрос времени.
      
       * * *
       Какая же тонкая эта штука - счастье. Оно приходит тихо, неприметно.
       Вначале бывает покой на душе, а только потом начинаешь понимать, что это и есть счастье. Мамку на ночь Херовна брала к себе в комнату с раскладушкой, и они с Мишей оставались одни. По обоям с крупными цветами разбегались блики от дальнего света запоздалых машин, и опять становилось тихо. Слышно было только, как стучит, не умолкая, собственное сердце, задыхаясь, не справляясь с небывалым счастьем. Ночью Клава долго не спала, глядя на пушистые девичьи ресницы Миши, мирно спящего у нее на груди. Она боялась ненароком потревожить его сон. Эти минуты ночного затишья были очень нужны ей, чтобы поверить своему счастью. И ребенок, что не тревожил ее среди дня, почему-то в эти часы начинал ворочаться в животе, будто стараясь плотнее прильнуть к спящему отцу.
       А по воскресеньям у них собиралось все их звено, приходил и Авдеич, а тетя Маша Тимохина прихватывала своего мужа с гармошкой. Да они давно уже все стали своими. Они и на свадьбе Клавы и Миши гуляли с Тимохинской гармошкой до самого утра. "Что стоишь, качаясь, тонкая рябина?" - душевно выводила тетя Маша, и все их старушечье звено дружно подхватывало песню, разворачивая ее так, что дрожали стекла, а душа пряталась пятки. Ох, как же ложилась ихняя песня под плотницкую гармошку! А еще по воскресеньям Херовна с мамкой пекли на всех пирожки, а Авдеич захватывал поллитру, чтобы так, чисто символически, отметить встречу. Клава, конечно, не пила, но ее мамку не обижали, не попрекали прошлым и отмеряли ту же стопку, что и всем.
       Много чего у них там было веселого. Вдруг старухи возьмутся со смехом припоминать, как их трест был раньше передвижной механизированной колонной, как они по молодости в растворных узлах с крысами ночевали, как стройбатовские солдатики их обворовывали и драки с плотниками учиняли... Смех, да и только! Прям, почище телевизора будет!
       Ах, какая же тонкая эта штука - счастье. А где тонко, там и рвется. В тресте стали собирать бригаду на ликвидацию аварии в Чернобыле, ну и, конечно, первым Мишу записали. Без ихней бригадирши и ее Васильича сраного тут, конечно, не обошлось. Клава с Авдеичем в трест ходила, со стыда чуть не померла с животом-то. Сначала обещали оставить в покое, потом опять записали, они снова ходили везде, тогда им пригрозили, что из очереди на жилье выкинут. А тетя Маша Тимохина рассказывала, как бригадирша кричала на участке: "Ничего, пожила эта толстомясая замужем, пускай, как мы теперь потопчется!"
       * * *
       Перед самым концом дежурства, в пять утра Хиля кемарила в газике, мчавшемся по тряской загородной дороге к массиву дач высокопоставленных работников. Рядом привалился к плечу Леха Годунов, пить он совсем не умел, меры не знал, вот и маялся, бедный, с похмелья. Так всю ночь и проблевал в дежурке. Хиля с тревогой размышляла, что Леху после этой поездки на месте происшествия окончательно развезет, и ей придется разбираться с компанией пьяных отморозков одной до приезда всей группы.
       Ехали они по звонку сторожа массива, который обнаружил в лесопосадке тело девушки, приехавшей сюда вечером вместе с компанией на дачную попойку. Переживала Хиля не зря, за время работы в отделении у нее выработался ментовский нюх, шестое чувство, если хотите. Этот нюх ее еще ни разу не обманул. А в этот раз нюх ей подсказывал, что дело это будет грязным, гнилым, вонючим. Что соберут они всю картинку с Лехой из кусочков, но прокуратура им это дело развалит, а после - им же еще и по шапке даст. Само местонахождение трупа о многом заставляло задуматься. А еще этот Алексеев в прокуратуру ее уговаривал пойти. А может сразу на панель? На "железку один"?
       Но когда машина свернула к озеру, на берегу которого и располагался дачный поселок, Хилю тревожило уже только одно - удастся ли им с похмельным Лехой сцапать убийц на месте?
       Сторож ждал их у развилки. Он выскочил на дорогу и принялся махать руками. Хиля вышла из машины к нему навстречу, а бесчувственный Леха свалился на освободившееся место, лишившись подпорки.
       - Ой, мать твою! Просил ведь, чтобы мужика прислали! Как я тебе такое, девка, покажу? С тобой-то никого нет?
      -- Есть, но ему плохо, он с суток, сейчас оклемается на свежем воздухе. Ты, дед, показывай давай, и быстро веди к бандитам. Они еще там?
      -- Там, там! Куда они денутся, если в стельку пьяные? Они ключом в зажигание не попадут! - сказал сторож, раздвигая перед Хилей пушистые лапы елей. В водоотводной канаве с прелой листвой, прямо напротив ворот дачного поселка "Сосновый бор" лежала абсолютно голая девушка, исцарапанная, вся в синяках. Чья-то пятерня отпечаталась у нее и на горле. Жидкие светлые волосенки на затылке слиплись в кровавый колтун.
      -- Это они ее, видать, головенкой о прутья кровати колотили, кровати там у них такие никелированные, с шариками на спинках. Вот какие дела тут, девка. Разное тут бывало, но такое - впервые. И все с Синютина из райпотребсоюза началось! Как купил дачу покойного начальника ДОСААФ, так его сынок тут притон целый организовал. А эта-то дурочка сидела вчера в машине веселая! Радовалась, наверное, что в высшее обчество приняли! Она с подружкой сюда ехала, подружку-то нашла себе проходимую. Я еще поглядел на нее, подумал:" Куда же ты поперлась, милая?" Поди-ка и замуж за этих выйти хотела, да вот тут какие нынче дела...
       Хиля вздрогнула, когда подошедший сзади Леха тронул ее за плечо: "Иди в машину, Хиля, нечего тебе здесь стоять. Сейчас эксперты подъедут и труповозка. Ты дыши глубже, помогает. Посиди с Серегой в машине пока... Брать их сейчас пойдем."
       Все время перед глазами стояло лицо этой девушки с глуповатым, удивленным выражением. Казалось, она так до самого конца и не поверила, что все это происходит именно с ней.
       История и без того получалась удивительно глупая. Трое парней, упакованных под полную завязку, пользовались услугами одной девушки, торговавшей шашлыками на точке, принадлежавшей через подставное лицо папе одного из этих ребят. Девушка никуда не смогла поступить учиться и, не смотря на свой веселый образ жизни, несколько комплексовала перед школьной подружкой - скромной невзрачной студенткой техникума. А той, наоборот, хотелось отведать кусочек запретного плода жизни шашлычницы. Ей нравилось стоять у прилавка подруги, когда та громко хохотала с тремя красивыми парнями. И когда ее позвали на чей-то день рождения на дачу у озера, то она, наверно, подумала, что
       и ей, наконец, улыбнулась удача. Вот только почему-то ее школьная подруга сразу заперлась в бане со своим другом, оставив юную протеже на закуску двум в дымину пьяным парням.
       Хиля собрала вещи покойной, аккуратно уложила их для экспертов, и, пока Леха крутил руки именинникам, осмотрела место происшествия. Было видно, что хозяева съехали с дачи до весны - на кровати, где истязали покойную, не было даже матраса. На обоях виднелись выцветшие квадратики от вывезенных ковриков, а стол поражал скудостью сервировки.
      -- Все, хана этому делу, - сумрачно сказал ей Леха на обратной дороге в город.
      -- Так все ясно, вроде. И эти козлы не отпираются, - возразила Хиля.
       - Это ты тут в прострации ходила, а опера сказали, что все материалы и задержанных Приходько к себе требует, прокурорский надзор осуществлять. Деток этих не в капусте нашли, тут тебе и горком партии, и райпотребсоюз. А тот ханыга, что в бане со своей бабой отсиживался, так он вообще сын судмедэксперта из области. А потом снова начнут всех собак на ментуру вешать. Нет, делу - хана!
       И сколько таких ханыжных дел уже повидала Хиля за время своей работы! Подчерк Приходько был известен на всю округу. Шашлычницу и ее кобеля выпустят, конечно, до суда. Горкомовского паренька освободят прямо в зале суда, выделив из дела какую-нибудь бытовуху. Потом дело отправят на доследование, потом оно потеряется, а потом выпустят и последнего насильника. А к Хиле опять так и будет полгода таскаться мать потерпевшей, ругая ее матом через мутное стекло дежурки: "Сука ментовская! Жидовка! Всех отпустила! Они же мне в лицо смеются! Как мне жить-то теперь?"
       Если б знать, как жить, так что же и не жить? А откуда бы знала это Хиля, разве она жила? И после этого дежурства Хиля впервые осталась пить водку с Годуновым.
       * * *
       Вспугнули Клавкино счастье. Оно, счастье-то легким на подъем оказалось. Уезжал Миша в Чернобыль с розами на щеках, а вернулся, когда Клава уже Петюнечку родила, так весь серый какой-то, даже глаза выцвели. Работать он почему-то совсем не мог, он и шабашки забросил. А месяц спустя у него стремительно стали выпадать волосы, и первыми поредели его густые девичьи реснички. Перед Новым годом его положили в больницу, и он радовался только тому, что теперь его не заставят работать, что в больнице ему можно будет лежать на кровати сколько угодно. Так он устал, так измаялся сердешный, что Клава, забирая его тело из больничного морга, порадовалась спокойному, счастливому выражению исхудавшего Мишиного лица.
       Без старух Клава бы с этими похоронами и поминками просто пропала. Она надеялась, что хоть Мишина мама приедет из деревни, поможет, сын помер все-таки. Телеграмму ей отбила, да все без толку. Мама у Миши даже на свадьбе у них не была. А когда молодые приезжали на сенокос и картошку, его мама только ругалась на Клаву последними словами.
       Нет, Миша не плевал в потолок, когда Клава тихонько плакала у его мамки в амбаре, он что-то тихо и зло ей выговаривал, Клава его слов не слышала. Из деревни они вообще с Мишей всегда рано уезжали, впопыхах, и Миша тогда все злился, огрызался на Клаву, а Клаве так хотелось еще немного погостить на природе...
       И вот тем самым вечером на сороковой день, когда Клава вернулась домой, проводив старух и Авдеича после поминального застолья, она застала у себя в комнате сердитую Мишину маму. Мишина мама рылась у них в гардеробе, а Херовна и мамка с Петюней на руках растерянно топтались в дверях.
      -- Глянь, Петюнечка! К тебе баба из деревни приехала! - прогулила мамка, желая привлечь внимание Мишиной мамы к внуку.
      -- Они еще свое отродье мне суют! Извели Мишеньку, погубили сыночка! Он, до того как с этой девкой связался, по двести рубликов мне посылал! - сорвалась на крик Мишина мама.
      -- Оно и видно было по нему, когда женился! Ни трусов, ни маек, ни рубашек, не говоря уж о ботинках! Мы перед свадьбой с Клавкой с ног сбились, жениха одевали! А это мама родная с него тянула! А на кой тебе в деревне двести рубликов-то? С трактористами гулять? Шалава старая! - подцепилась Херовна.
       - Не надейтесь, Мишины вещи все с собой заберу, - со слезой сказала Мишина мама, складывая в Клавкин портфель ее лисью формовку.
       Клава с трудом оттащила Херовну от Мишиной мамки, запихала ей в котомку Мишин жениховский костюм, почти не ношеный плащ и ботинки и пошла провожать ее на вокзал. Всю дорогу Мишина мама дулась на Клаву за портфель и формовку, а на посадке в электричку сказала, что все равно подаст на алименты.
       Дома Клава долго сидела за столом у закутанного в мамкин халат теплого чайника со свистком. Петюнечку старухи уложили с собой. По стенам так же гуляли ночные всполохи от редких машин, но счастье уже покинуло Клаву, и ничто, кроме ее ремесла, не могло принести ей покоя. Даже когда Миша лежал в больнице, Клава на шабашки не выходила, хотя деньги ей были очень нужны. Она все надеялась, что вот-вот и они пойдут вместе, как в те далекие прекрасные времена. Но чуда на ее долю не хватило, поэтому на следующий день она со старухами произвела полную ревизию хранившегося в антресолях инвентаря. Сидеть в декретном отпуске, сложа руки, она не могла, а молока после смерти Миши у нее и так почти не было.
       Клава хотела предложить Херовне пойти к ней в напарницы, но у той распухли ноги, да и боялась Клава оставить Петюнечку одного с ненадежной мамкой. Ну, и как ее звать с собой, если на семейном совете Херовна кричала, чтобы Клавка вообще дома сидела, что с ее пенсией им хватит, да и Авдеич со старухами не последний кусок доедают, помогут, в случае чего.
       Не понимали они, что сидеть дома Клава уже не могла. У нее внутри все дрожало дома, наверно, сердце. Дома ей уже до пенсии не усидеть, потому что память об утраченном счастье гнала ее из дому куда-то в чужие, еще не обихоженные ее руками квартиры.
       Первая шабашка прошла хорошо. Мамка оказалась замечательной ответственной бабкой, и Петюня с ней даже не прихворнул. У мамки с Херовной Петюнечка вообще получился нарасхват, они и Авдеичу под стопочку наперебой доказывали, кого из них он больше любит.
       А потом пошло-поехало... Утро-вечер, потолки-стены, двери-окна, деньги вперед... "Выпейте, Клава, не стесняйтесь!" "Нет-нет, я не пью, у меня ребенок грудной! Да я ему по утрам в бутылочку сцеживаю..." "Ну, тогда возьмите с собой!"
       Через неделю после Мишиных годин Клаву вызвали в суд и приговорили выплачивать Мишиной мамке по тринадцать рублей с копейками в месяц. Мамка его в суде кричала, что Клавка нетрудовые доходы по шабашкам зашибает, но доказательств у ней нее было, а свои руки, с обломанными ногтями и вьевшимся в кожу цементом Клава прятала от судей в карманы старенького пальто.
       * * *
       Нет, евреи в космос не полетели. Нечего в космосе делать нормальному еврею. Да и от участия в локальных региональных конфликтах психически полноценный индивид еврейского происхождения постарался бы уклониться. Вежливо, но твердо, как накануне учили Хилю мама и бабушка. Но это учение не пошло Хиле впрок, потому что она, в глубине души, очень сердилась на мамочку. После папиной кончины и трех месяцев не прошло, как мама и дядя Хаим решили расписаться и уехать из страны в самый ответственный для перестройки народного хозяйства момент. Бабушка сказала, что раз мама еще живая, то она и должна думать про живое, но Хиля чувствовала, что со смертью папы что-то очень большое и теплое умерло в ней. А когда мама начала собирать чемоданы, громко размышляя о живом, и уложила с собой даже бабушкины золотые сережки, то бабушка перестала давить на Хилю и на все махнула рукой. Ничего теперь Хилю дома не держало, она вдруг всего перестала бояться и записалась в командировку в Абхазию.
       Что в этой Абхазии делать, кого там с кем мирить, и чем отличаются друг от друга грузины и абхазы, Хиля так и не поняла до конца командировки. В спокойные дни ей нравилось бродить по Сухуми, но стояла жара, а в городе ей не продавали даже сока, говорили, что сок им очень нужен самим - поить защитников. По этой же причине Хиле не продали и босоножки с блестящими бусинками на ремешках.
       Два раза их отряд все же купался в море. А большую часть времени они лежали на полу школы, в которой их разместили, за мешками с песком, укрываясь от шальных пуль. Рядом с Хилей все ложился капитан милиции из Новосибирска, а потом он уехал раньше ее и больше даже писем не писал. В общем, когда Хиля вернулась домой, аборт делать было уже поздно.
       Уехать с мамой и дядей Хаимом Хиля все равно бы перед Абхазией не смогла из-за бабушки, которая, хоть и уверяла всех перед маминым отъездом, что протянет недолго и уже на днях предстанет перед ликом Господним, перекидываться на тот свет что-то не торопилась. А потом стал заметен живот, и бабушка, оплакивая участь домашней еврейской девочки, загубленной советской милицией, шила распашонки и деловито готовила приданное.
       От всего отделения Хиле подарили коляску, а паспортистки заверили Хилю, что после декретного отпуска, они обязательно возьмут ее к себе. Полковник Алексеев все виновато вздыхал и, подписывая больничный, избегал глядеть Хиле в глаза.
      
       Из роддома Хилю с дочкой менты встречали на газике, с цветами, а персонал за ее спиной шептал ставшее уже ненавистным для Хили слово: "Ментура!" Но никто ей даже не вспоминал, что она - еврейка, не спрашивал как на допросе с пристрастием о нашем папочке. Более того, они все, кто еще сегодня утром орал на нее: "Мамычка! Кидай сюда пеленки сраные! А ссаные подсуши, нам на твое ссанье не настираешься!", расступались перед ней, как море перед Моисеем. И когда Хиля уже уходила из отделения с дочкой, кое-как завернутой ею в скользкое атласное одеяльце, на ее горбоносом личике с острым взглядом черных глаз c гордостью светилось только это слово, ну, которое о ней шептал персонал роддома у газика.
       И глядя в запотевшее окошко машины, она с необычайной душевной легкостью решила для себя и дочки мучительную проблему с папочкой: Ой, Лорочка! Ты мене не тревожь душу своими расспросами! Ты же совсем не в состоянии понять эту трагедию! Погиб твой папочка в региональном конфликте, как есть, совсем погиб. Мешок с песком нас тогда сильно подвел...
       Дома бабушка, углядев, как Хиля пыталась перепеленать младенца и чуть было не утопила маленькую при купании, решила пожить на этом свете еще немного. С ворчанием она отослала Хилю от дочки готовиться к непременному родственному застолью. Готовились они целую неделю, обсуждая с бабушкой меню до ночи. Однако родственников собралось совсем немного, ветер перемен позвал их в далекие края. Но места за большим овальным столом не пустовали. Пришло почти все их отделение во главе с полковником Алексеевым, даже паспортистки были.
       Вначале разношерстая компания чувствовала себя неловко. Хиля тоже очень стеснялась, потому что дядя Яша и дядя Фима проходили именно у них в отделении по одному делу. Но размеры там были не особо крупные, а на ряд эпизодов вообще не хватило доказательств, поэтому после второго тоста за пополнение клана Шпаков-Видергузеров последовал третий - за дружбу народов с советской милицией. И даже надувшиеся паспортиски остались очень довольны, поскольку молодая мужская поросль Шпаков и Видергузеров усиленно наполняла их стопочки, пощипывая тугие коленки.
       Полковник Алексеев помогал бабушке на кухне и все просил у нее прощения, что Хилю не уследил, а бабушка его утешала, что ребенок - это вообще-то счастье. А то, что у правнучки папа - милиционер, так это даже еще лучше, значит, малышка будет здоровенькой. Папу ведь перед милицией, поди-ка, на медкомиссии проверяли от мужской части до головы! Заставь-ка жениха какого перед женитьбой так провериться! Бабушка усмотрела положительный момент и в том, что Хиля осталась без мужа. Ну, судите сами, для их дружной семьи и одного милиционера многовато, а вдруг бы их двое тут в фуражках сидело! Куда остальным-то Шпакам деваться? А ежели вдруг Хиле счастье привалит, то ребенок ему помехой не будет. Оставайтесь спокойны, граждане подследственные! Бабушка Видергузер решила еще немного пожить! И после суматошной жизни милицейских лет, после короткой любви под пулями у теплого моря, после переживаний и даже отчаяния последних дней, все вдруг утряслось, все встало на свои места. Эта крохотная девочка, что спала рядом, вдруг напомнила пусть не очень счастливое, но, как еще недавно казалось ей, навсегда ушедшее детство. Ее милое личико было так похоже на маленькие фотографии бабушкиных родственников, к которым бабушка добавила и фото папочки, что, глядя на него, Хиля невольно улыбалась. От ее души потихоньку отлетали все печали и стенания. И, провожая однажды с бабушкой субботу молитвой "Бмоциэй йойм мнухо", Хиля поняла, что все всегда возвращается, и ни что не покидает нас навечно. Их молитва возносилась к Богу, ко всем несчастным Видергузерам из Бердичева, к папочке, к далекой мамочке и к полной девочке с пшеничной косой. После молитвы душу окутывал покой, а в глазах ни с того, ни с сего начинала светиться надежда на счастье.
      
       * * *
       Маленькой Лорочке еще не исполнилось двух лет, как однажды вечером к ним постучал полковник Алексеев.
       - Все, Хиля, больше не могу! Выручай, иди ко мне на работу!
       - Да я же все уже забыла! И еще меня тут родственники в нотариусы устраивают...
       - Нотариус - дело хорошее, ничего не скажешь. Огромную деньгу зашибают нынче. А мы из этих дел по нотариусам выплыть не можем. Одни трупы, одни трупы после этих нотариусов, - простонал Алексеев, растирая виски.
       - А ребята? Они ведь давно о настоящем деле мечтали! Они-то где?
       - В п...де! Вот где! Прости за выражение, конечно. Платят нам немного, вот они и подались по банкам и коммерческим структурам в охраннички. Смешно сказать, только старики остались. Манохин все еще пашет, из него уже песок сыпется. А кадр он - бесценный! У него на нынешних подонков вся картотека в голове, он их с малолетства всех знает. У меня в отделении нынче либо дурики молодые, необстрелянные, сразу после школы милиции, идеи у них, видите ли! Сами на пулю лезут! Либо такие, которых ни в охрану, ни в нотариусы не берут. Ни украсть, как говорится, ни покараулить! А начальство все бумажки требует! Выходи, Хиля! Я тебе место под гараж выделю, под коттедж, милиционеров на субботник там тебе организую. Я же понимаю, что тебе с ребенком да без мужа на такой работе без помощи не выжить. Садик тебе выбъю, путевку какую-никакую, "Мать и дитя", например... Выходи! Бабка-то твоя жива?
       - Жива.
       - Вот и дай ей Бог еще пожить, а ты - выходи!
       Проводив Алексеева, Хиля даже не знала, как такое сказать бабушке. Но бабушка, конечно, все слышала, прильнув ухом к двери. Она к старости хуже слышать стала, раньше она бы слышала все и в кухне у плиты.
      -- Ох-хо-хо, Господи, направляешь ты стопы сыновей своих на дороги неведомые, - со вздохами молилась бабушка. Потом она обернулась к Хиле и сказала ей со слезой: "Лорочку в садик не отдам! Катитесь вы со своим Алексеевым в..."
       Хиля бросилась к бабушке на шею, и они долго плакали у нее на кровати.
      
       И стала Хиля настоящей ментовской сукой. Алексеев приставил к ней под начало двух смешных заполошных пацанов - Сашеньку и Вовочку, только-только вышедших из школы милиции. Поначалу она очень злилась на молодых недоумков. Это надо же, прямо из отделения с допроса упустить подследственного! Бегай потом за ним по оврагам, обрывай дефицитные колготки! Она даже отчаивалась иногда, полагая, что никогда ей не вырастить из молодняка настоящих оперов. Она даже уговаривала их в охрану перейти. Но как-то с ними постепенно все образовалось, и ребятишки постепенно становились не только полезными, но и незаменимыми, особенно в бумажных делах, к которым Хиля с возрастом совсем потеряла интерес.
       Только благодаря своим мальчикам Хиля вновь поставила оперативную работу отделения на должную высоту, соединила ее с бумажной, восстановила сеть источников информации, расставила всех по своим местам. И она слышала, как ее мальчики за спиной называли Алексеева "батей", а ее - "мамой Хилей". А по другому ее тут никто не называл. Она бы знала, она бы это шкурой почувствовала.
       Но сказать, что этой шкурой она чувствовала себя здесь совсем комфортно, было бы неправильно. У Алексеева появился неизвестно откуда новый заместитель - Лагунов. Придраться вроде бы было там совершенно не к чему, все, что он ни делал или ни говорил, было совершенно правильным, он и на праздниках пил со всеми наравне, шутил, но этой самой ментовской шкурой Хиля чувствовала в нем чужака, а в холодных глазах она безошибочно читала одно короткое слово: "Жидовка!" Алексеев и сам с оторопью иногда смотрел на него, виновато подмигивая Хиле. И с тоской она ждала того момента, когда Алексеева выставят на выслугу, а Лагунов во всю развернется у них в отделении.
       * * *
       Ну, не смогли они тогда быстро развинтить это дело с убийством продавщицы из ларька. Как говорится, бывает. И кто же знал, что голову ей сожитель из ревности проломил, а не конкуренты начудили. У них столько проблем с этими ларечниками было, вот и не подумал никто о бытовухе. Но про Алексеева тут же написали в газете, что он не может идти в ногу со временем. Какая-то своя сука подсуетилась. Факты налицо, как говорится.
       После буйного отходняка, на который пришли проводить бывшего начальника в последний путь и старые оперы, Алексеев позвал Хилю в свой кабинет. Выгребая ящики стола, он сказал: "Не хочу подставлять тебя, Хиля, но вот это спрячь. Лагунов этих папок видеть не должен."
       Хиля сунула две красные дермантиновые папки под китель и втихую укрыла их у себя в сейфе. Развозили их по домам на огромных джипах бывшие оперы, которые взахлеб хвалили свою нынешнюю работу. Но Хиля видела неприметный огонек тоски во взглядах, которые они из-под тишка кидали на молодых пьяненьких оперов, восторженно трогавших лаковую поверхность их огромных машин.
       Утром Лагунов обживался в новом кабинете. Он явно что-то искал. И это было слишком явно. Хиля с презрением подумала, что никогда она не сможет мысленно приставить к его фамилии теперешнее звание. Он был какой-то слишком штатский, по нему можно было с точностью определить каким завтраком накормила его жена и какие щи ждут его к обеду. Нет, придурком в зоне представить Лагунова она могла, а полковником милиции - ни в какую. Сейчас этот тюфяк начнет своих сдавать, тут, главное, не проморгать. Поэтому, не смотря на загруженность, все утро она ждала его вызова, намеренно попадаясь ему на глаза. Она не ошиблась.
      -- Рахиль Семен...
      -- Самуиловна.
      -- Да... Товарищ Шпак, Вам полковник Алексеев ничего не передавал?
      -- Конечно, передавал. Два последних дела - еще две недели назад, а на неделе - те бумаги, что в канцелярии лежат. Я с ними еще не разбиралась, очень загружена по литейному цеху.
      -- Я понимаю, но надо все срочно... Привести в порядок все надо. Я... Вы поставьте туда кого-нибудь...
      -- А кого? У нас все загружены, да и кого попало не сунешь.
      -- Я согласен... Знаете, Вы поручите это Коротаеву и Петрову.
      -- Есть.
       Были и такие у них - Коротаев с Петровым. Дважды над их головами собирались тучи за кое-какие делишки, и дважды чья-то умелая рука их рассеивала, вновь открывая чистый небосвод. В милиции, как у Ноя, каждой твари по паре. Вот и эти все на пару бродили. Если кому надо было жесткий допрос провести, ну, когда все уже всем ясно было, а какая-то сука запираться вдруг решала, то это надо было к Коротаеву с Петровым обращаться. А вот на обыск без подкладки их брать было нельзя, с ними уж точно не только ничего не найдешь, но и своей сумочки не досчитаешься. Нет, если кому пистолет или порошок подложить в воспитательных целях, то ловчее их в отделении не было. Хиля прямо обрадовалась, когда про них услыхала, втайне она так боялась, что Лагунов назовет ее мальчиков, Сашеньку и Вовочку. И Вовочка в тот день так подозрительно смирно сидел за своим столом. На обход дома с разбойным нападением он не торопился, говоря, что пойдет позднее, когда народ вернется с работы. А Сашеньку она утром с трудом в литейный из отделения выперла, он тоже почему-то хотел остаться протоколы пописать.
       Господи, она столько души в них вложила, что просто бы не пережила, если бы сейчас, после стольких трудов, их бы назвал Лагунов.
       Да, поработала Хиля над своими подопечными не впустую. Вот если человек - опер, пусть и молодой, то он, не поднимая глаз, носом все учует и все нитки молчком свяжет. Ведь ничего она им про Алексеевские папки не говорила, а проследили ведь, топтуны малолетние!
      -- Рахиль Самуиловна, - шепотом сказал ее Вовочка, - наши гоблины бумаги полковника к Лагунову поволокли. Вы бы тоже папочки-то отсюда эвакуировали. Это по делу Владимирской, его на допдоследование вернули, а Лагунов очень им интересовался. Бумажкам этим самое время пропасть, поэтому домой Вам нести это нельзя.
      -- Без сопливых. Вова, ты один эти папки видел?
      -- Я ведь, Рахиль Самуиловна, нарушитель-то малолетний. Раз я видел, то мог и еще кое-кто увидать. Вы бы хотя бумажки оттуда достали, а в папки другое что положили. Впрочем, мне ли Вас учить сопливому-то?
      -- Давай два дела по-грязнее, и чтобы обязательно там авторитеты маячили. А банкиршу Владимирскую мы отсюда вынесем, только вот куда?
       И Алексеев куда-то за город укатил, картошку копать, черт! Но в принципе она знала куда можно спрятать бумаги покойной банкирши так, что никто бы в жизни не догадался. Начальником отдела безопасности в этом самом банке работал как раз бывший их опер Леха Годунов, который на проводах Алексеева совал ей свою визитку и намекал на то, что очень хотел бы побывать с ней в самых горячих точках страны или, на худой конец, их города. И еще до проводов Алексеева как-то Хиля заходила к нему банк, не по поводу убийства его банкирши, конечно, а так, прокачать ситуацию. Он, вроде, в неженатых у них с паспортистками числился.
       Старого они тогда не вспоминали, у обоих и нового было повыше ноздрей. Леха поил ее хорошим кофе в своем роскошном кабинете, подсев к ней на мягкий диван, а сейф там был такой, что и слона в нем можно было спрятать. Но когда она, под пристальным взглядом Вовочки, перезвонила Годунову по одному из его телефонов, то узнала, что вынос тела Алексея Григорьевича состоится в пятницу. Бумаги начинали жечь ей руки.
       Положив трубку, она долго смотрела в одну точку. Вовочка только спросил: "Замочили?" И Хиля устало кивнула головой.
      -- Конечно, там сверху его показания лежат.
      -- Вовочка! Сколько раз просила не рыться в моих бумагах!
      -- Вы теперь в шестерку звоните, к организованным нашим. Дело-то, в сущности, ихнее! Прокуратура на дурика в уголовку его спустила. Вот номер телефона, держите!
       - Давай.
       Хиля договорилась о встрече, и они с Вовочкой кинулись было за машиной, но дежурный выложил им журнал, где надо было заполнить весь маршрут, ознакомив с приказом Лагунова по этому поводу. До Лехи Годунова Хиля бы этот журнал, конечно, заполнила, не дрогнув. Но тут она решила, что лучше им пешком прочапать. Тем более что идти-то всего два квартала. Вовочка уже навострился ее сопровождать, но тут в дежурку зашли Коротаев с Петровым и позвали его к Лагунову в кабинет. Вовочка беспомощно обернулся к Хиле, и она ободряюще кивнула ему головой, мол, держись до последнего, а я - как-нибудь сама.
       Она рысью неслась ясным осенним днем по городу, крепко вцепившись в целофановый пакет с папками. Вовочка все держался, поэтому до шестерки Хиля допилила без приключений. Там она ринулась к университетскому однокашнику Лехи Годунова, чтобы уж быть совсем уверенной в ходе расследования.
       Первым делом она попросила его вызвать по телефону к себе для дачи показаний Вовочку, но дежурный ему ответил, что старшего лейтенанта Морозова только что госпитализировали с сердечным приступом в нейрохирургию. Тогда этот следак скоренько перелистал папки и тут же вызвал машину с группой. В кабинет вошел его друг в пятнистой форме и черной маске на лице с дырками для глаз, носа и рта. В дырочке для рта у него дымилась сигарета. Посоветовавшись, они решили немедленно задержать Лагунова и еще там пару-тройку пацанов по этому делу. Предложили даже ее сперва до дома подкинуть. Но растроенная Хиля сказала, что домой она пойдет пешком, что ей надо подумать обо всем и побыть на природе. Следак пожал ей руку и посоветовал на работу в ближайшие дни не ходить. А Хиля совсем уже разочаровалась в своей работе и решила туда больше совсем не ходить.
       По дороге домой Хиля зашла в магазин и купила хлеба, молока и сметаны. Хуже всего было то, что осенняя красота уходящего дня никак не вязалась с ее внутренним состоянием. Что же это такое происходит? Ведь не было этого раньше с народом. Раньше и Лагунов этот, как ей Леха Годунов рассказывал, в управлении все на партийных собраниях со слезой выступал о расхитителях социалистической собственности. А сейчас своим же готов за бандитскую копейку башку проломить... И все в природе вроде бы по старому... Вот ее старая школа, вот липы... Стоят, как прежде, смотрят на все под заполошные крики ворон.
       Вот тут и она увидела, наконец, всех троих. Коротаева, Петрова и ее Сашеньку. Они курили под липами и даже не смотрели на нее. Но ментовскую суку не обманешь. Она сразу поняла, что здесь они ждали именно ее. И тогда Хиля впервые за всю жизнь мысленно обратилась к бабушкиному Богу с мольбой о посильной помощи, но не из-за себя, а только ради маленькой Лоры и беспомощной бабушки Видергузер...
       * * *
       Вечером Клава возвращалась с шабашки. Клиент попался очень занудный, из новых русских. После работы, сунув Клаве бутылку водки с собой, он долго ругал ее работу и требовал сделать ему какое-то золотое сечение. Клава с трудом вынесла сорок минут его жалоб. Выйдя из подъезда, она с шумом вздохнула воздух, чистый от запахов строительной пыли, шпаклевки и обойного клея. Осень раскрасила золотом деревья и устраивала им свое сечение до самой весны. Недалеко от бывшей ее школы, под нестареющими липами какие-то мужики лупили Хилю. Это точно была она. Хиля стояла с трясущимися губами у раскиданных молочных бутылок и двух буханок хлеба и старалась прикрыть голову руками. Разбираться было некогда, поэтому Клава ударила ближнего мужика прямо портфелем. Замок тут же жалобно хрустнул и сломался, а может это хрустнуло что-то у мужика, но было уже поздно, Клава уже расстроилась из-за портфеля. Этого мужика она еще ударила сверху кулаком по голове, и он обмолоченным снопом свалился ей под ноги, другого - коленкой между ног, а самый последний сразу бросился бежать.
       Клава собрала затоптанный хлеб и сложила его в Хилин пакет с голой по пояс блондинкой. хотя этот хлеб сейчас оставалось только свиньям скармливать. Хиля прижимала руки к груди и тоненько выла. Подхватив портфель и пакет, Клава потащила невменяемую Хилю прочь от медленно приходящих в себя налетчиков.
      -- Хиля, только не пищи! Шибче шевели копытами, Хиля! Энтот ведь за подмогой побежал! Давай хоть в подъезде укроемся. Да не вой, ты! Я и так в растройстве из-за портфеля. Прям, убила бы гадов! Сколько годов вещь служила! А какая красота эта кожа свиная... Не действуй мне на нервы, не ной, у меня нервы ни к черту собачьему нынче.
       Все увещевания Хилю не пронимали. Плотно сжав зубы, она издавала тонкий, ни к чему не относящийся визг. Клава потащила ее во дворы, знакомые им с детства, завела ее в ближний подъезд и усадила на широкий подоконник. Сбегав до арки и осторожно выглянув на улицу, она увидела, как к месту драчки подъехала какая-то большущая машина. Вышедшие из нее парни потоптались рядом, пробежались по улицам туда-сюда, высматривая их с Хилей, и, погрузив боевых соратников, уехали прочь. Потом за первой машиной подъехала вторая с другими мужиками в черных шапочках на морде с дырками для глаз и сопаток. Клава опасливо прижалась к стене, укрываясь от этих страшных мужиков в пятнистой форме. Они чего-то сказали по рации и быстро вдарили по газам.
       Клава невольно прониклась уважением к безобидной с виду Хиле, которая смогла-таки вляпаться в такое крупное дело. Эх, что за жизнь! Проходит мимо... А как содержательно устроила ее себе Хиля! Нет, молодец она все-таки!
       Поднявшись на полуэтаж к Хиле, Клава поняла, что дела у той совсем плохи. Хилю била крупная нервная дрожь. Клава порылась в портфеле - бутылка, к счастью, оказалась целехонькой. Она свинтила ей голову и принялась поить Хилю мелкими глотками. Потом Хиля приняла бутылку у нее из рук и стала пить сама. Водка была в "бескозырке", а пробки у Клавы с собой не было, поэтому она тут же допила оставшуюся после Хили водку. Спрятав пустую бутылку в портфель, Клава столкнулась со взглядом черных Хилиных глаз. "Этого не может быть," - раздался ее шепот. Клава, услышав первые осмысленные слова, обрадовалась, что Хиля вышла из ступора.
      -- Да уж, нынче, не то, что раньше... Пройти, сволочи, по улице не дают. Прям, самой тоже не верится, до какой низости народишко докатился! Тоже иногда пот прошибет - не может этого быть! Глаза бы не глядели!
       - Ты откуда явилась ко мне, Клавочка?
       - Да я тут рядом жлобу одному евроремонт делаю. У тебя что-то пальтишко неважное, Хиля. А у меня напарницы нету. Нынче обои со сложным рисунком идут, а сами тяжелые такие, сволочи, никакой клей их не держит! Мне теперь даже рулоны помочь раскатать некому. Старухи наши строительные совсем в тираж вышли, изработались. Хочешь в напарницы ко мне? Я - фирма известная! Одно слово - Клава! - принялась хвастать захмелевшая Клава.
      -- Видно, придется пойти. Судя по всему, я нынче осталась без работы... Хотя ты и приглашаешь по доброте душевной. Какая я тебе напарница в жопу? Я ничего руками делать с детства не умела, ты же помнишь!
       - Ты только не передумывай, Хиля! У нас получится! Сегодня мне этот говнюк про золотое сечение все песни пел и дизайн требовал, а ты ведь рисовала у нас?
      -- Ну...
      -- Баранки гну! Я тебя дизайнером буду представлять, а ты с этими про золотое сечение беседовать будешь. Не могу я про это слушать, я от этого в сон впадаю! Ничего-ничего, хоть на польты заработаем! У меня ведь сынок, Хиля. Без папки поднимаю...
       - А у меня девочка... Тоже мужа нет.
      -- Ой, как хорошо! То есть, без мужа-то не шибко славно, ну, сейчас у некоторых такие мужья пошли, что иной раз лучше без них. Ты теперь на такие дела меня с собой бери, сегодня мне так понравилось: одна машина за другой! Фары горят, мужики с черными мордами скачут! Сметаной все липы измазаны! Как в кино по телеку! А иногда мы с тобой на шабашки ходить будем, а куда еще ходить, если стройка встала нынче намертво... Пойдем домой понемногу, а то меня мамка с Херовной заждались. Я тебя до дому доведу...
       Клава заботливо спустила Хилю с подоконника и приняла под свое крыло. Хиля почувствовала, что давившее весь день напряжение куда-то уходит и заплетающимся языком прошептала: "Клава, а ты больше никуда не исчезнешь?"
       - Да куда я денусь, Хиля? И чо мне станется? Ну, не реви... Давай-давай, шевели копытами...
       Они шли по городским улицам, и народ в темноте в испуге шарахался от этой странной парочки. Конечно, с виду они были просто двумя сильно пьяными женщинами. Знакомые без труда опознали бы в одной ментовскую суку и жидовку, Рахиль Самуиловну Шпак, силящуюся обнять нечто совершенно необъятное - огромных размеров бабищу затрапезного вида с выбившимися из-под платка седыми патлами. Но если заглянуть глубже, то это были просто две десятилетние девочки, снова нашедшие друг друга. И, судя по их счастливым, остекленелым от водки взорам, перед ними расстилалась вся жизнь, и где-то в сиреневой дали уже маячила Земля Обетованная...
      
      
      
      
      
      
      
      
  • Комментарии: 12, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Дедюхова Ирина Анатольевна (ira.de@eudoramail.com)
  • Обновлено: 16/10/2002. 169k. Статистика.
  • Сборник рассказов: Проза
    • Оценка: 7.57*18  Ваша оценка:
    Все вопросы и предложения по работе журнала присылайте Петриенко Павлу.
    Журнал Самиздат
    Литература
    Это наша кнопка