САЛОН


Eugen Maul

Маргинальные узоры


Деревенские будни

Сидим – тужим, в тужурку закутались, в тулуп глядим, а чё толку?! Где нам деревенским за конями угнаться? Блохи не кусают, да и зубы, того и гляди, выпрямятся. Вот токмо желудёвые холмы опустели, да чё говорить… Идут порой, глядят, а чаво глядят – хто их знает?! Забродила в бочке медовуха, да на корню и засохла. Всё гайки пересыпаем из мешка в мешок, того и гляди грачи все валенки слопают. С ярмарки обозы тянутся, потому как лебеди в прудах начисто обнаглели: семечки тыквенные по лесам закапывают… И куды токмо рыбаки смотрят?! Всё бы ничаво, да вот деда–бобыля, ёлки–палки, с прошлой зимы встретить некому. Да и немудрено: молодняк деревенский токмо и знает, что Фёклу по кладовкам тискать – бабу с Ерофеевки, дочь Косого Поликарпа, энто который в прошлом году как–то раз после изрядных возлияний в бане подарил свои кальсоны конюху Ермолаю. Ермолая опосля жена егоная за энто в будку к псу ихнему Арчибальду не неделю поселила. Так ведь баб по кладовкам тискать – особливо умишка ненадобно, сосед мой эвон тоже давеча огород вскопал. А что у нас в реке жуки майские нерестятся – так энто всё брехня, небылицы. Шмели мохнатые – да, мечут икру, да так мечут, что у ежей от страха иголки отпадают, а майские жуки у нас яйца величиной с куриные в медвежьих берлогах откладывают. И что коровы наши квас заместо молока дают – враньё, где энто видано, чтобы коровы квас давали, компот они у нас дают, не скрою, крыжовниковый, охлаждённый, а про квас энто всё выдумки… Да и что наш коновал Флоризель рассудком помешался – будто залезает он по ночам на навозную кучу и крякает там до рассвета, – тоже всё враньё. На гноище он и вправду залезает, но не по ночам, а по утрам, и не крякает он там, а квакает и ишо порой хрюкает. Так что, не верьте вы наветам вражьим, брехня всё энто, цель имеющая сделать Ёлкидыкино, деревню нашу, посмешищем на всю чернохаринскую округу. А особливо в сочинении небылиц энтих, знамо дело, сморчковцы, лиходеи стараются, всё норовят посмеятся над нами, вот и выдумывают истории, в которых село наше чудаковатым и нелепым показывают. А необычайного у нас уже давно ничаво не происходит. Вот в бытность прадедов наших кажный день, ядрёна Матрёна, чудеса случались. Об энтом таперича лишь два–три седовласых старца поведать могут. Вот бывало старину засеют мужики поля укропом, а к зиме там пашеница, кукуруза или дубовая роща, где заместо желудей грейпфруты висят, вырастет, энто из укропа–то! А нонче, чаво уж там скрывать, ничаво сверхъестественного у нас в деревне не встретишь. Скукотища… В леса скоро подамся – как токмо мизинец на ноге, крокодилом из чмурдякинского болота укушенный заживёт да борода по осени отвалится (такая длинная она выросла, что токмо шаг сделаю – наступаю на неё и на пол падаю, да так, что уже четыре шишки на лбу набил, так что я таперича токмо ползком передвигаюсь). Вот, ёлки–палки, и сижу, от скуки зимней порою каракульки вывожу. А пурга сносу не даёт: снегом заметает и воет дико, ну да нам–то ничаво, мы привыкшие, она токмо верблюдов в лесах напужать могёт… А надысь мужики приходили из Митрофановки… вонять! Стали посреди села и давай вонять чё есть мочи; я им из окна кричу: „Хоть бы совесть поимели, супостаты окаянные! В тундре ведь баобабы плесенью покроются!“ Да, ядрёна Матрёна, вотще горло надрывал, рукой на них махнул и дальше из валенка кашу овсяную уплетать стал. Пущай творят, чаво хотят. Всё бы ничаво, да вот сидеть, в тверёзом состоянии пребываючи, не шибко благостно как–то на душе. А всё мухи поганые виноваты – ведро самогона в кладовке вылакали и улетели. Вовремя они, кстати, смылись, а то бы я на них пса своего натравил – он бы их всех покусал и искалечил. А в остальном терпимо всё в целом, вот токмо Нюрка, супружница моя дражайшая, баба то бишь чавой–то захворала. Послевчерась как прилегла, так до сих пор и лежит–горюнется, лапти в уши запихивает. Вот ежели бы хто ушицу да чарочку из дальнего дупла притащил…


Деревенские перипетии

Намедни бороду мою мыши съели, причём, начисто, как серпом скосили. Ну, думаю, в дорогу к тайнику пора, пока новая не отросла, да и на мизинце, крокодилом из чмурдякинского болота укушенном, рана затянулась. Встал из–за стола я, ноги онучами обмотал, кеды обул, натянул тулуп поверх фуфайки, из дому вышел и отправился за ухой да за чаркой, энто которые я в дупле старого ясеня в Диком Лесу припрятал. Иду по дороге столбовой, картофельную кожуру жую, дождь голову седовласую мочит, улитки с юга на север ползут, меня обгоняют, коровы мычат, пастух в кустах нужду справляет, весна скоро. На дорогу полевую свернул, в грязи да снеге по пояс увяз, хорошо люди добрые помогли – Антип со Спиридоном, ратаи наши из Ёлкидыкино, махоркой угостили и газету „Чмурдякинская брехня“ почитать дали, – а через неделю, как снег сошёл, да грязь высохла, я и вылез. Дошёл, значит, до развилки в Диком Лесу, гляжу, куды чаво: налево – чухонские деревни Выыплиин, Гыыдее, Уууух, Куумаар, прямо – Чудо–Огнь, энто где огневорожители обитают, направо – Любомудрово, там любомудров пруд пруди. Повернул я направо, до Волчьего Ключа добрался, водицы испил, мох пожевал и дальше в путь, по гати через Хмарное Болото. До коряги у Лосиного Оврага дошёл, зрю: ясень мой чуть поодаль на пригорке стоит, ветвями голыми качает, меня, значит, приветствует. Я в дупло глядь, а там пусто… Видать, нашёл, думаю, какой–то пройдоха тайник мой и умыкнул горшок с ухой да чарку с водкой. Сел я на пень подле дерева, цигарку свернул, закурил… Эвон оно как вышло, говорю себе, добрались таки вороги–лиходеи, до моего сокровища… Посидел, посмолил да отправился ни солона хлебавши восвояси. Иду, всё размышляю, хто энто мои уху и водку упереть мог… Наверно, думаю, здесь шайка чмурдякинских разбойников постаралась, у них там известный всей округе чудодей Африкан верховод. Африкан энтот как–то знахарь был знатный, крестьян из колхоза Чирьяково пользовал. Они, чирьяковцы то бишь – или чиряки, как их в народе звали, – издревле чирьями да прыщами мучались, а Африкан их слюной своей лечил: становился супротив имярека и в лицо ему на чирьи плевал. А через день исчезали чирьи и больше не появлялись. Получил Африкан прозвище „Чудотворная Слюна“ . Но энто по весне дело было, когда дождь да сырость, а как лето сухое наступило, так зачесались лица у чирьяковцев, куды им Африкан плевал, да так зачесались, что до крови расцарапывали они лица себе. И прозвали потом в чернохаринском районе деревню энту Чесоткино, а еёных жителей – чесоткинцами, а ещё Кровавыми Харями. Как уразумели чесоткинцы, что Африкан Чудотворная Слюна в ихнем недуге виноват, враз собрались у егоной избы, чудодея к ответу привлечь замысливши. А он, почуяв недоброе, из окна сиганул и побёг, что есть мочи в лес. Бежали долго за ним чесоткинцы, до самой Гнилой Топи в Заколдованном Лесу, знахарь, недолго думая, туды прыг и по кочкам поскакал, а преследователи егоные побоялись в болото сунуться, потому как место энто нечистое, по ночам здесь свечение зеленоватое наблюдается, и вой жуткий слышится. У Рябого Игната волосы егоные смоляные туды улетели: он во двор как–то вышел, а там ветрище свирепствовал, волосья выдрал у него с корнем и прочь понёс, прямёхонько в болото энто, Игнат их до туда преследовал, а дальше идти побоялся. Через неделю волосы егоные сами к нему вернулись, седые полностью… испужались, видать, шибко. А ишо сказывают, что в тамошнем лесу леший морок насылает, особливо на молодок черновласых… Ну так вот, спутался опосля чудодей Африкан с лихими людьми из Чмурдякино; шайка ихняя всё больше в Буях да в Колдыбино разбойничала: воровали у селян укроп с огородов и на базаре в Хвощах продавали… А от того леса до Буёв рукой подать, вот и подумал я, что энто они уху мою да водку умыкнули. Пересёк я Полынную Ляду, к сосняку приблизился. Вдруг на меня из–за деревьев мужики выходят… зраком зловещи: бороды длинные, одежда рваная, в руках пилы огромные. Ну, думаю, не сдобровать мне, видать энто разбойники чмурдякинские. Подошли они ко мне вплотную и говорят, что я их мол не должон бояться, они де грибники, подберёзовики ищут. Ну я им и показал тополиную рощу у Змеиной Реки, там энтих грибов, вестимо, навалом, я со своей бабой в энтой роще как–то зимой ажно четыре телеги подберёзовиков набрал. Покуда до дому добрался, стемнело. В сарай вошёл, смотрю: Нюрка, баба моя в кокошнике нарядном козу доит. Я её вопрошаю, ты чаво, мол, энто так вырядилась. А она мне ответствует, что де праздник сегодня, День цитрусовода, и вчесть энтого указ второго заместителя четвёртого скомороха колхоза нашего вышел, по коему козы весь день самогон заместо молока дают, а Чвакающее Болото щами горячими людей потчует. А ишо, мол, из Африки нашему селу полный вагон апельсиновой кожуры прислали. Ну так вот, дальше она молвит, самогона, уже цельное корыто надоено, а за щами сходить надобно, так что беги, говорит, покуда односельчане не слопали всё, а то могёшь не успеть. Ну я мигом до болота добёг, а там, кажись, вся округа чернохаринская собралась, ступить некуда. Ох и охочи, думаю, соседи до добра нашего. Растолкал я кого–то, к берегу протиснулся, глядь: пол–болота уже, супосты чужеземные, выхлебали. Ну и я ведро закинул, щей зачерпнул – они горячие, ажно дымятся. А дома мы с Нюркой трапезу славную устроили, праздник ведь всё–таки, токмо щи немного тиной болотной отдавали, а самогом – сеном. И заначку я сделал: горшок щей да чарку водки, всё как положено… вот токмо тайник понадёжней найти осталось.


Подлёдная рыбалка

День выдался на редкость жарким. Гусеницы, намазанные вазелином, ползали по комнате из угла в угол, беспрестанно сморкаясь в областную газету. Будучи виолончелистом на виноводочном заводе Игнат заболел: у него на ушах вдруг появились бородавки. Врачи определили геморрой и наложили ему гипс на левую руку. Вечор Панас Иоганович опять не накормил аквариумных рыбок, поэтому и немудрено, что гупята из холодильника докторскую колбасу утащили, а барбусы все баклажаны в огороде слопали. Четвёртому помощнику пятого заместителя бригадира слесарей Черсупаю Африкановичу Хлебайборщ сбросили на сотовый сообщение, что юродивые из Кочумари пробираются по ночам в казино через дымоход и призывают посетителей собирать в земной юдоли иверни инаковства. А из бюро находок пропала намедни уборщица, хотя предпочитающие маргинальную поэзию оленеводы перестали рисовать в тундре ягель. Сторожиха баба Клава, заразившая Нила Артемоновича на Первомай чесоткой, сообщила на экстренном заседании парламента, что в День мелиоратора, когда закудахтают на ристалище суягные матки, учитель трудов Долото Стамескович Штангенциркуль вернётся с каторжных работ, на которые он был направлен за то, что чистил зубы веником и брился арбузной коркой. Пять лет назад группа грибников ушла в горы и пока ещё не вернулась. Руководительница кружка по вязанию крючком Элеонора Тимофеевна начинает подозревать, что с ними что–то стряслось, из–за чего несколько волнуется и слегка потеет; говорит, что надо, мол, отправляться на их поиски. Но я лично полагаю, что треволнения её напрасны: они, наверняка, нарвались на какое–нибудь грибное место. Семь лет назад тоже был подобный случай: приехал к нам из Чебурекинска нелегке Никодим, друг Митрофана, обутый в синие бурки. Ему здесь очень понравилось, вот только он свои фиолетовые галоши стоптал. Так что я думаю, что с грибниками всё обстоит благополучно. Да и четыре пачки концелярских кнопок у них с собой было. А это, как известно, в хозяйстве вещь нужная. И за углом, между прочим, не валяется – можете сами у Панаса Иогановича спросить, коли не верите.




Оставить отзыв
В Салон

TopList