На "Опушку"
В "Лукошко"

Рукопись, найденная на антресолях

(новеллы из ИРОИ-КОМИЧЕСКОЙ ПОЭМЫ)

Отца своего не помню. Еще бы, ведь он ушел от мамы в год, когда я родился. В течение какого-то времени заглядывал к нам, потом пропал без вести. "Заболел и умер", - объяснила мне мама. А на естественный для ребенка вопрос: "Кем он был?" ответила: "Штурманом дальнего плавания".

Штурманом мама сделала папу для того, чтобы я мог им гордиться (в детстве я мечтал стать моряком).

Однажды (было мне тогда лет тринадцать) затеяли в нашей квартире ремонт, меня попросили забраться на антресоли и снять оттуда какие-то коробки-картонки (от которых исходило лунное нафталиновое сияние), и вот среди коробок этих я обнаружил завернутую в лоскут парусины толстую клеенчатую тетрадь с инициалами О.М. на обложке.

Стал перелистывать страницы, кое-где уже и пожелтевшие, - и всюду натыкался на английский текст! Почерк был мелкий, неразборчивый, но с лупой и словарем я разобрал-таки первую фразу: "Древнейший наш предок Флинс..."

В результате дальнейшего изучения мне удалось установить, что это жизнеописания череды предков некоего сэра Оливера М. Каково найти в обычной ленинградской квартире подобный манускрипт! Но самым удивительным было другое - за жизнеописаниями рыцарей, мореплавателей и проч. следовала биография таинственного О.М., - и снова тот же неудобочитаемый почерк, только текст уже русский!

Я показал находку маме. Она побледнела и отвернулась.

"Выдумщик был твой отец, - глухо сказала мама, глядя в стену. - Штурман дальнего плавания и выдумщик."

"Так это папа все написал?" - воскликнул я вне себя от восторга.

Больше ничего не пожелала сказать мама об отце моем. Уважая ее чувства, я и не приставал с расспросами.

Полгода пыхтел над рукописью и выяснил следующее: родители мои были (обалдеть!) англичанами, причем отец происходил из очень древнего, с шотландскими даже корнями, рода. На свою беду придерживался либеральных взглядов, вследствие чего вынужден был под давлением реакционных сил перебраться вместе с молодой женой на континент Но это еще не все. Помимо того, что был чуть ли не лордом, был еще и литератором. Да-да, сочинял, и в разных жанрах (правда, известность получил лишь благодаря двум поэтическим сборникам). А на хлеб зарабатывал спортивной журналистикой (на родине, до отъезда) и преподаванием английского в странах, где пытался укорениться. Бедствовали, конечно, мои родители, кочуя по континенту - жить везде дорого, если считаешь для себя невозможным поступиться принципами.. В начале тридцатых Советский Союз предоставил им политическое убежище.

Вот что узнал я из рукописи, найденной на антресолях, и, разумеется, преисполнился и возгордился. Я же в ту пору зачитывался романами Вальтера Скотта и Стивенсона. И вдруг оказалось, что предки мои мечами двуручными мочили сарацинские сонмища! И в ристалищах рыцарских умели отличиться! И ходили на парусниках по всем синим семи морям! В общем, не такими они были, как у сверстников-ровесников, а покруче, покруче...

Но, конечно, трудно мне было уверовать безоговорочно в подлинность содержания отцовской рукописи, да и прочитать ее толком я не мог, для этого требовалось капитальное знание "родного" языка, изучать который я ленился. К тому же мама продолжала утверждать, что "отец все выдумал, никакие мы не англичане"...

ФЛИНС

Древнейший наш предок Флинс родился где-то в скалах Скоттии. Похоже, род Мак-Шеллов был тогда не последним по значимости в историческом процессе, если в рыцари посвятил Флинса не кто-нибудь, а сам Макбет, коему юноша и присягнул на верность.

Из исторических источников известно*, что Макбет отметил недюжинные умственные способности юного рыцаря, внял его просьбе и отпустил учиться в Ирланд, в спецшколу по подготовке друидов.

Флинс однако проучился лишь семь лет из положенных двенадцати, - Макбет призвал его, желая видеть в свите. В Рим собрался Макбет, в Рим, грехи замаливать. **

Делать нечего, Флинс сел на корабль и отплыл в Скоттию. А надо сказать, что тогда в море Ирландском водились гигантские агрессивные гады, и вот один такой хвостищем разнес корабль в щепки. На еще большее количество кусков изрубил гада разъяренный Флинс, барахтаясь в ледяной соленой пучине. А потом (в кольчуге и в шлеме!) сутки вплавь добирался до суши. Выбрался на берег Альбиона. Подбежавшие рыбаки сообщили последние международные новости: Макбет подло убит, королем Скоттии стал Малькольм, сын Дункана.

Возвращаться на родину не имело смысла. Близкие да и дальние его родственники были кроваво репрессированы, замок его, отчий дом его, разграбили соседи. Самого Флинса ожидала плаха - Малькольм преследовал приверженцев Макбета. И не было средств, чтобы вернуться в Ирланд и завершить образование.

Устроился на службу к английскому королю Эдуарду. Нет сведений о том, чем занимался, но почему-то думается, что не предался отчаянию, не пустился в естественный для обманувшегося в надеждах разгул, стиснул зубы и продолжал помнить заученное в школе, прочитывал каждый, даже самый скучный свиток, какой попадался на глаза и в руки.

В битве при Гастингсе сражался на стороне Гаральда, а потом вместе с Хервардом отступил в болото, откуда в течение лет досаждал норманнам партизанскими вылазками.

А теперь представим себя на его месте. Вы как хотите, а я попробую. Талантливый, пытливый, пылкий, с незаконченным (не по его вине!) высшим образованием, замечательно подготовленный физически (безукоризненно выполнял сложнейший удар gae bulga, мог взобраться по воткнутому вертикально копию и стоять на острие, ну, а как он владел мечом и плавал - мы знаем), - и вот вместо чаемого, залитого вечно золотым воздухом средиземноморья очутиться в северном суровом болоте!

Да-да, не забывая ни одного из ста пятидесяти огамических знаков, ни строки из трехсот с лишним заученных в школе поэм, подбадривая себя цитатами из Вергилия или Эуригены, годы и годы проваливаться по колено, по грудь в коричневую кашу, дышать гнилостными испарениями, изнывать в обществе воинов, безусловно доблестных, однако не слыхавших, увы, ни о Вергилии, ни о друидах, спать в заржавленной кольчуге на сыром мху. Представляете, просыпаешься: и лишь прозрачные фаллические хвощи на уровне очей.

Когда норманны, наконец, догадались поджечь лес вокруг болота, Флинс во главе своих воинов пробился сквозь дым и пламя, пробился посредством вот какого изобретения: одел себя и товарищей в комбинезоны из саламандровых кож, очень эластичных и хорошо растягивающихся, так что небольшое количество саламандр и потребовалось-то. Это было первое волшебство моего пращура из череды прославивших его.

Вышли из болота и сразу попали в окружение. Бой был неравный, полегли все соратники Флинса, ему однако удалось прорубиться сквозь неприятельский строй и скрыться в овсяном поле. Трое суток лежал на спине, дышал свежим воздухом, вглядывался в небо, то мглистое по-английски, то по-ночному звездное.

Потом встал, пришел в Лондон и добровольно сдался завоевателям. Король Вильгельм был потрясен видом молодого героя: красная от ржавчины кольчуга, красная борода до пояса, а в синих глазах - такая тоска! Устал парень, устал.

Флинс был прощен, более того, откомандирован в Нортумбрию, - "оборонять северные рубежи". В самом деле, знал нравы населения тамошнего по обе стороны границы, климат был ему привычен с рождения.

Но сначала вернулся в Ирланд и экстерном - за месяц - завершил образование. Что-то подозрительно быстро? Так ведь мудрые способны... ну, в общем, на многое они способны.

Привез из Ирланда на корабле несколько зеленых каменных глыб, "зачарованных", как сообщали корабельщики собравшимся на берегу ротозеям. Эти глыбы стали краеугольными в основании замка Шелл-Рок.

Привез из Ирланда и жену по имени Эрин. О ней ничего не известно: хороша была собою, нет ли, однако еще античные авторы положительно отзывались о кельтских женщинах. У Полибия можно прочитать, что вместе с мужьями участвовали в сражениях. Аммиан Марцеллин утверждает, что целый отряд не мог справиться с одним кельтом, стоило ему позвать на помощь жену. Еще о кельтских женщинах: знаменитая Боадицея была огромного роста, с визгливым птичьим голосом (ну и что такого) и желтыми волосами до колен.

Итак, воздвиг замок. Впрочем, это громко сказано: замок. Двухэтажную квадратную башню воздвиг посреди вересковой пустоши. Да тогда все в таких жили. Речь, разумеется, о рыцарях. Вот и жил в башне этой. Жил, да не как все. Нет, как все охотился, вытаптывая ничтоже сумняшеся копытами коня своего посевы подопечных своих, но вот правом первой ночи, например, не пользовался, что нет, то нет, чем и заслужил, смешно написать, любовь малых сих. То есть ему Эрин как бы хватало.

И пиры не устраивал, не закатывал. С баронами окрестными не был любезен, кивал при встречах на охоте, но и только. Они еще не ведали о чрезъестественных способностях его, называли за глаза гордецом, но задирать побаивались, сами не понимая, отчего.

Скотты тоже прознали о Флинсе и решили, что ежели границу стережет соотечественник, то

можно будет при его попустительстве грабить Нортумбрию. Человек четыреста (клан Мак-Некоего) вторглись, - все при мечах и дротиках, с волынками и в килтах, и несло от них вересковым медом за версту*, а впереди на шетлендском пони вышагивал здоровенный вождь, пони бежал между ног его. Флинс вышел навстречу, прищурился, подпустил вождя на расстояние оклика и меткой строкой поразил. Вождь свалился, придавив собою пони. Нарушители ни с чем утекли обратно в Скоттию.

-------------------------

* В рукописи mile - миля (англ.)

Слух о чародее распространился, дошел до Лондона. Вильгельм присылал доверенных людей проследить, как справляется с обязанностями странный скотт. Они доносили, что граница на замке, но ведет себя Флинс подозрительно: что ни день скачет на побережье. Что ежели подстрекает датчан к интервенции, сообщаясь с ними мысленно?

О, нет, нет, никого Флинс не ждал из пространства за горизонтом, просто обида за несбывшееся в юности продолжала уязвлять, и когда бывало ему особенно тяжко, он прятался в скалах, чтобы никто не мог видеть его слез. А иногда даже так прихватывало, что, будучи не в состоянии скакать куда бы то ни было, помещал лицо в подол жены и рыдал в голос. Огромная кельтская женщина, прикрывая Флинса желтыми волосами, как птица крылом, учила: "Обижаться на судьбу не мудро. У нас в Ирланде на обиженных вообще воду возят.

По обеим же сторонам границы ширился шепот, что даром волшебства подпитывается Флинс от зачарованных глыб, кои положены в основание замка его. И вот однажды, когда ускакал он по своему обыкновению к морю, соседи его во главе с могучим сэром Баклю осадили замок. Пригнали и стадо крестьян с мотыгами, приказали им подкапываться под фундамент. Подкопались - и обнажился бок одной из фундаментальных глыб. Сэр Баклю мечом попытался отколоть кусок. Он тоже хотел стать чародеем! Но меч откалывал только искры. Эрин высунулась из бойницы и закричала пронзительно, надеясь отпугнуть грабителей. Не подействовало. Тогда она собралась спуститься и показать завистливым землекопам, на что способны кельтские женщины, как вдруг меч сэра Баклю прыснул вдребезги, а сам он чудно уменьшился в размерах, росточком стал в половину рукояти меча своего, каковую удержать, разумеется, сил уже не имел и был ею придавлен в области ма-а-ленького животика. Смешно пищал и извивался. Грабители переглянулись и поскакали прочь. С мотыгами под мышками разбежались и крестьяне. Тут из ниоткуда появился Флинс. Грустно усмехнулся, поднял с земли прутик, сковырнул с человека железку. Не оборачиваясь, ушел в замок. Перси же, как червь, пополз прочь. По мере удаления от зачарованного замка и приближения к своему рост его увеличивался, но никогда уже не достиг прежнего двухметрового.

Уж теперь никто по обе стороны границы не смел и помыслить о посягательстве на замок Флинса, он же не испытывал удовлетворения, напротив, беспомощный вид сэра Баклю побудил лишний раз задуматься над ничтожеством собственных свершений. С тоскою во взоре наблюдал за течением воды в недвижных берегах, шевелением ветра в развесистом вереске*, пыланием пламени в очаге, и понималось, что не сумел приискать отпущенному времени героическое употребление, а еще понималось, что жизнь на краю света, в холодной, полутемной Британии, заведомо маргинальна, и любые подвиги в жизни этой суть заметки на полях текста куда более значительного...

............................

* Отец родился на севере Нортумберленда, жил там до двадцати трех лет. Неужели забылось, как выглядит Вереск обыкновенный (Calluna vulgaris L.)?

Довольно-таки грустно заканчивается новелла о древнейшем Флинсе, не правда ли? Что делать, не я ее сочинял.

СЭР ТРИСТРАМ

Прочитаем еще одну, о сэре Тристраме Шотландском, каковая, уверяет отец в предисловии к ней, переведена им со старо-французского подлинника* . К сожалению, нет у меня возможности установить ни авторство текста, ни даже издание, которым отец пользовался. В предисловии он лишь указывает: "Многоточие в квадратных скобках означает повреждение текста невосстановимое. Иногда переводчик (это он скромно о себе) решался предложить свой вариант прочтения трудного места, - тогда в квадратные скобки заключено именно предполагаемое слово."

Сэр Тристрам своеобычно для средневекового рыцаря жил в замке, числился вассалом короля Малькольма**, а всех дел у него было скакать на [коне] вдоль границы и привечать мечом незваных.

Сэр Тристрам ростом был [...]***

Улыбаясь, разгибал подряд девять подков. Владел всеми видами холодного оружия. Убийственно стрелял из лука.

Но был не чужд и образованности, превзошел тривиум-квадривиум, умел изъясниться на пиктском, древне-английском, нормандском.

Не скупился на свечи из бараньего жира и дотемна читал пергаменты, а то наведывался в Мелрозский монастырь, - тамошняя библиотека насчитывала восемнадцать названий!

И что самое главное: знания не лежали под шлемом втуне. Сочинял вирши.

Жена его, леди Гвендолин, была красавица и, судя по имени, ирландского происхождения. Была рыжеволосая, с зелеными глазами, рослая, с грудью и сильными руками, ногами.

Времена были суровые, поэтому сэр Тристрам обучил супругу рубить и колоть мечом, скакать [ на коне ], стрелять из лука столь же метко, как он.

И образована она была не хуже сэра Тристрама, вдобавок, мастерски вышивала ирландские орнаменты. Для собственного удовольствия, разумеется.

Замок их, невеликий и неказистый, радовал тем не менее зрак окрестных жителей, - управлял ими сэр Тристрам справедливо, дни повинностей претворял в празднества и принесших дары угощал в свою очередь вином и мясом.

А леди Гвендолин, ежели скучала, преподавала деревенским детишкам начатки знаний.

Впрочем, скучать не было времени! Замок напоминал проходной двор - входили и выходили пилигримы и менестрели, - последних супруги слушали с особенным вниманием, ибо и сами превосходно бренчали на роте, псалтериуме. На музыкальные их вечера сьезжались ценители со всей Шотландии.

А сосед сэр Баклю, бездарь и завистник, в замке своем скрипел зубами. Весьма привлекала его внешность леди Гвендолин, да нечем было заслужить благосклонность.

Теперь, дабы завершить пролог, опишем будни сей четы: вот сэр Тристрам скачет

осматривать владения, - в черной куртке,

-----------

** Я не знаю, почему сэр Тристрам служил шотландскому королю, а не английскому, как, например, Флинс, - никаких пояснений на этот счет в тетрадях отца не имеется. Впрочем, мне без разницы, кому служил тот или иной представитель нашего рода, - главное, что все они существовали реально!

*** Далее безнадежно испорчены около двухсот стихов, посвященных описанию внешности сэра Тристрама. Переводчику (папе) удалось разобрать лишь: "...черные до плеч..." и "...большие синие...".

в серых штанах, в черных сапогах, к поясу прицеплен меч.

Чуть позади, на сивом, в яблоках, - леди Гвендолин в модном bliaut в красных сапогах - зеленоглазая, златоволосая!

И следом - свита в стальных свитерах и шлемах.

"Известно ли вам, леди, - говорит сэр Тристрам, осаживая коня и оборачиваясь, - что меч сей, завещанный мне отцом и названный им Redemptor, что в переводе с латинского означает..."

"Искупитель", - подсказывает леди Гвендолин.

"Угу, - одобрительно улыбается сэр Тристрам. - Не перебивай однако. Так вот меч сей изготовлен посредством плавления из цельного куска руды. Это, как можете вы заметить, приглядевшись к характерному узору на клинке, булат, причем не перекаленный, ибо в срок извлечен из пламени и прошел процедуру отпуска, каковой процедуре и обязан своими качествами: в меру тверд, вязок, упруг. О, спору нет, моя дорогая леди, и обычный стальной клинок возможно закалить до твердости булата. Токмо сей лжебулат прыснет как стекло, увы, редкостное покамест в шотландском нашем захолустье, прыснет вдребезги при добром ударе о шлем супротивника. Истинный же булат хотя и тверд, а все вязок. И ощути, как востро заточен, а? Востро? И щелкани ноготком по клинку, - звенит?"

"Грустный какой звон", - сказала леди Гвендолин и стала озираться, вдруг у нее стеснило большую ее грудь неведомо отчего.

"Нимало не грустный, а присущий именно булатному мечу. А вот тебе еще один аргументум, что это действительно булат, а не подделка, - тут сэр Тристрам выдергивает из виска леди влас и рубит сей влас в полете его по воздуху на два равных отрезка. Ох, и глазомер у сэра Тристрама.

"Каково, а? А ведь ваш вас... влаш вас... тьп-фу, твой, говорю, волос затруднительнее рубить на лету, нежели, допустим, конский. Твой волос - паутинка, а лишь булат, любознательная вы моя леди, возможно заточить до баснословной этакой востроты, чтобы рубил паутинку, воздухом влекомую, До вечера, дорогая."

И сэр Тристрам уносится, и следом свита с копиями и криками [...]

А леди Гвендолин, сопровождаемая четырьмя валетами, возвращается в замок, распоряжается относительно ужина, садится на лавку и вышивает ирландские орнаменты. Ждет.

Вечером при свече сражаются в шахматы: то ломят белые, то - красные. Интеллектуально соперники равны, поэтому всякий раз приходится им соглашаться на ничью.

Но однажды выехал сэр Тристрам на охоту и отсутствовал три дни. Леди Гвендолин даже начала нервничать.

Она стояла на стене замка и заламывала себе руки, воображая мужа в единоборстве с драконом.

Вдруг сэр Тристрам прискакал из леса и как же он выглядел! Плохо, скверно он выглядел.

Спрыгнул с коня, широко шагая, взошел в пиршественный зал. Сел за стол. Валет налил ему эля из оловянного кувшина в оловянную же кружку.

Леди Гвендолин приблизилась и спросила с достоинством: "Где пропадали вы, мой друг, и все ли с вами в порядке?"

Но сэр Тристрам посмотрел на нее, не узнавая, вдруг вскочил с лавки и ударом кулака превратил ее нос в красную лепешку.

Леди пошатнулась, гордо подняла голову и удалилась в спальню. А сэр Тристрам захохотал и залпом выпил содержимое кружки.

Еще не закатилось Солнце, а уже он переколотил всех валетов, выгнал вон пилигримов и менестрелей, леди Гвендолин загнал в подвал и посадил на хлеб и воду.

И облачился в латы, и поскакал на Большую Северную дорогу, и связался с извергами рода человеческого.

Еще не выкатилось Солнце, как он во главе приспешников стал грабить и жечь населенные пункты.

Перо не поворачивается перечислить злодеяния, совершенные сэром Тристрамом в течение трех последующих лет. Не поворачивается, а надобно. Повествование обещано правдивое. А посему и перечисляю: [...]*

Вот как зверствовал. А щадил лишь детишек, стариков и произвольно избираемых женщин.

Вотще король Малькольм посылал полномочных представителей, дабы на местах организовывали отряды народной милиции. Сэр Тристрам милиционеров возненавидел особенно и, ежели попадались ему на пути, понуждал выпивать коварное количество вина, чертил на земле черту и - условием пощады было по черте хождение. Ступит мент на дюйм мимо - шумит меч, и голова долой.

В Шотландии не было тогда рыцаря, толь смелого и храброго, чтобы сразился с разбойником. Таковые тогда воевали в Палестине.

А сэр Баклю трусоват был и отсиживался в замке своем, прислушиваясь со злорадством, как снаружи клянут негодяя окрестные жители.

Ровно три года бесчинствовал сэр Тристрам, сиречь до той самой нощи, когда взял приступом Мелрозский монастырь, монахи коего вели супротив него пропагандистскую деятельность.

И вот возле руин пылающих построил монахов в очередь и взмахами [меча] начал [...]

Тут из нощного воздуха является рыцарь с пламенем вкруг серебряного шлема, и предлинные иглы из шлема торчат, и в длани жезл звучащий: "Пи-пи-пи!"

И грозит жезлом: "Опомнись, Тристрамище! Что же ты творишь, падло?"

В сей же миг стало сэру Тристраму стыдно, уши стали малиновые, из [глаз] брызнули [слезы].

..............................

*Лакуна

Воткнул меч в землю, рухнул на колени, поклялся завязать.

И насмешил подельников. Обступили, приставили персты латных рукавиц к вискам, показывая друг другу, что главарь малость не в себе.

И разозлили. В считанные миги отрубил кому - руку, кому - ногу, а ведь ребята были опытные, увертливые.

К утру добрел до замка своего, вступил в гулкий. Спустился в подвал, где сидела на полу, хлебе и воде леди Гвендолин. Отомкнул [...]

"Леди Гвендолин, - возопил, - я был зачарован и токмо давеча опомнился! Три года назад заблудился я на охоте в лесу. Искал, искал выход, и вот простерлись предо мною вересковые пустоши, и конь мой затрепетал на ветру. И навстречу предстала старушка-карлица с коричневым личиком и глазами сладкими, злыми, блестящими. И молвила мне: "Сэр рыцарь, выручайте меня из беды". Я спросил: "В чем же непосредственно заключается моя задача? Ведь я и в самом деле рыцарь и обязан выручать дам, какая разница, прекрасны они или нет, не в обиду тебе будет сказано". Она хихикнула и говорит: "А отрубите мне голову, не сочтите за труд." Я в ответ: "Нечестно обращаться к благородному рыцарю с подобными просьбами. Ведь я же не вправе тебе отказать. Сама посуди, в какое положение ты меня ставишь." "Ой, да ладно, - возражает сия неразборчивая в средствах старушка, - условности все это. К тому же мы здесь одни, в смысле, без свидетелей." Тут уж я не мог скрыть изумления: "Но в чем, собственно, дело, почему тебе так приспичило лишиться жизни?" "Да надоело мне мучиться, - разнылась старушка, - надоело! Поживете с мое, сэр молодой еще рыцарь, и перестанете изумляться, а покуда верьте на слово и рубите без разговоров". И хотя я отнекивался и пытался ускакать, настырная вставала пред копытами сызнова. И все хихикала, все зыркала сладкими, злыми, блестящими. Осерчал я не на шутку да и рубанул Redempt ором! И возбудилось во мне чювство! Прилив энергии испытал, какого сроду не испытывал! Стало мне все нипочем: и непременный твой нагоняй за столь длительное [мое] отсутствие, и даже гнев короля Малькольма за то, что оставил я открытым вверенный мне участок границы и черт-те чем занимаюсь. Увы, недолго обалдевал и чювству сему отдавался: голова отрубленная взлетела и на плечах старухи установилась! "А!" - вскричал я, уразумев, что одурачен, взмахнул мечом другой раз, и стало мне еще лутче, еще веселее! Но сызнова старуха стояла невредима! Не ведаю, как долго гонялся я за нею, сколько раз отрубал непостижимую голову. Ведьма уже откровенно издевалась надо мною: хихикала, исчезая в чаще, и хныкала, возникая у меня за спиною. Наконец, у коня подкосились ноги, я упал и уснул. И вот, представь, не помню, как жил и что делал в последующие годы. Хотя... вспоминаются иногда какие-то престранные садистические сцены. Посему решил перестраховаться и предпринять peregrinatio, очиститься, так сказать.

Леди Гвендолин, пошатываясь, пошла облачаться в латы, но сэр Тристрам жестом [руки] упредил ее действия: "Нет, дорогая, оставайся в замке и жди."

Леди Гвендолин кивнула и упала на каменные плиты пола.

Сэр Тристрам побрызгал на лицо леди водичкой, восстановил ее силы питанием.

Она стала еще краше, перелом носа красоте не повредил, напротив, придал внешности дополнительное [загадочное] очарование.

Попытались начать все сначала и жить, как жили, - и получалось.

Только игру в шахматы заменяло им теперь вот какое развлечение: сэр Тристрам ежевечерне отчитывался перед супругою в своих злодеяниях, кои постоянно одно за другим припоминал. Виновато улыбался и пожимал плечами, не представляю, дескать, откуда взялось во мне тогда столько жестокости.

Вдруг, умолкнув, задумывался глубоко и надолго.

Очнувшись, щипал себя за руку, проверяя: спит или бодрствует.

В холщовой рубахе, с непокрытой и опущенной головою объехал окрестности и оплатил убытки, им причиненные. Просил прощения, и прощали. "Попробуй такому живорезу не простить..." - бормотали вслед.

В цикле покаянных песен, неслыханно благозвучных, подробно описал совершенные им злодеяния из числа тех, что припомнил*.

С течением времени, которое лечит, замок сызнова стал гостеприимным. Возобновились литературные и музыкальные вечера. Сызнова под стрельчатыми сводами звучали струны, смех. Иногда, впрочем, возникали неловкие паузы: осведомится леди Гвендолин у собравшихся, почему это не заглядывает в замок менестрель такой-то, а собравшиеся покосятся на хозяина и потупятся.

И леди Гвендолин уж научилась понимать, что побаиваются они при сэре Тристраме упоминать о жертвах безумия его.

Неожиданно для всех был зачат и рожден, ну слава Те Господи, наконец-то, сын Уорд.

А сэр Баклю, узнав о сем событии, закатил в замке своем истерику и норовил укусить самого себя за локти, но так и не сумел.

Но настал день, когда сэр Тристрам осознал, что более откладывать peregrinatio как-то даже и неприлично. Правду сказать, не хотелось ему уже никуда, жизнь вроде наладилась, однако облачился в латы, прицепил к поясу Redemptor, взял в правую руку копие.

Эх, глянул снизу вверх на замковую стену, откуда сверху вниз глядела на него леди Гвендолин с махоньким и покамест уродливым Уордом в обнимку, и поскакал [...]

Едва пересек границу разбойной в те времена Англии, встретился ему рыцарь и потребовал сразиться в поединке.

"Может, не надо?" - спросил сэр Тристрам.

"Надо, надо", - ответил рыцарь-англичанин и изготовился к бою.

Вдруг из дубравы выехали еще четыре рыцаря и поскакали к сэру Тристраму, выказывая намерения недвусмысленные. Пробил одному щит и увернулся от копия другого. Поворотясь к этому другому, достал его мечом. Воспользовавшись замешательством прочих, вогнал меч меж ребер и первому рыцарю, задире. Двое уцелевших отъехали в сторонку и свистнули в четыре перста.

Из дубравы тотчас вылетела и налетела на сэра Тристрама цельная дюжина. Поскольку за всеми было не уследить, пропустил-таки удар в корпус, отчего и свалился на траву. Рыцари начали скакать по нему и разъярили всерьез.

Встал, стянул с коня за плащ англичанина поздоровее, предложил сразиться в пешем бою. Почти сразу выбили из рук враг у врага мечи, замахали кулаками. Следившие за ходом поединка рыцари оценили мастерство сэра Тристрама, восклицали: "Молодец, шотландец!", но когда он в двенадцатом раунде победил чистым нокаутом, сызнова попытались затоптать. Но сэр Тристрам успел подобрать с земли надежный свой Redemptor и все тыкал, тыкал им в супротивников, и все попадал, попадал.

...............................

* Песни эти, увы, а может быть, и ура, - не сохранились.

Ну, тогда англичане взяли тайм-аут, помолились в кружок, а затем стали рубить и колоть его уже с таким остервенением, будто задолжал он каждому из них по фунту стерлингов. Кое-как отбивался, покуда не пропустил еще один чувствительный удар, на сей раз по шлему. "Эге, - подумал, - так они мне последнюю память отшибут, и тогда peregrinatio просто потеряет смысл. Пора делать отсюда ноги." Стараясь не обращать внимания на подначки и пинки, взгромоздился на [коня] и ретировался, оставляя за собой на траве алые ломтики мяса, кои сыпались из прорех в кольчуге.

Долго скакал конь, и, наконец, устал и остановился. Тело сэра Тристрама соскользнуло на землю и, извиваясь агонически, упрямо продолжало iter in terram sanctam.

А неподалеку прогуливалась миловидная девушка благородного происхождения в простом льняном платье, которое оказалось очень кстати.

Девушка услышала шуршание в траве, наклонилась и, увидев умирающего, не могла налюбоваться соразмерно развитыми членами его. Ну и конечно, стало ей любопытно, каков он с лица. Присела на корточки, подняла забрало. И даже вскрикнула от восхищения.

Принесла в шлеме родниковой воды, промыла раны, наложила повязки, изодрав для этой цели платье до последнего лоскутка.* Затем подхватила сэра Тристрама под мышки и утащила [конечно, не без труда] в свой замок, расположенный поблизости.

"Ну, сэр симпатичный рыцарь, - сказала через неделю, когда он очнулся и открыл глаза, - теперь смотрите, как вам повезло. В настоящее время я живу одна, отец и два брата сражаются в Святой земле, и ежели вы, сэр безымянный рыцарь, проникнитесь ко мне чювством, то можете стать моим мужем и совладетелем замка. А возвратятся отец и братья, вы с вашими выпуклыми мышцами легко их одолеете."

"Чем же не угодили тебе ближайшие твои родственники?" - удивился сэр Тристрам.

"Да ну их! Все учат меня, как жить", - отмахнулась девушка, напоила сэра Тристрама подогретым вином и стала выспрашивать, кто он, из каких краев будет.

...............................

* Перевод дословный

Пришлось рассказать о себе: "Зовут, де, меня Тристрам, я шотландский рыцарь, вассал короля нашего Малькольма [...] "* Также не утаил, что три года кряду грабил, убивал, насильничал. "А посему, - закончил со вздохом, - не пристало мне, видишь ли, слушать твои соблазнительные речи. Грешен и грехи должен искупить."

"Тристрам, - повторила девушка задумчиво. - Тристрам. Погоди, уж не тот ли, который?.."

"Увы, не тот."

"И это по-твоему грехи, сэр смешной рыцарь? - воскликнула девушка, и вправду смеясь, и залезла к нему под одеяло, и принялась всячески его возбуждать. - Ты совершал злодеяния будучи заколдован и, следовательно, не подпадаешь ни под какие статуты. Это все равно как ежели бы ты сочинил поэму... ведь ты поэт?.. в коей от имени царя Ирода санкционировал избиение вифлеемских младенчиков, а по завершении поэмы стал бы казнить себя за избиение это, о да, имевшее место в оны дни, что было, то было, но не по твоей же, поэт, вине! О Тристрам, злодеяния твои суть произведения зачарованного мозга, не совершал ты их, или, говоря точнее, совершал их не ты, а..."

"Эх! - горячась, зашептал сэр Тристрам. - Знаешь, я никому, даже супруге не признавался, а тебе скажу: я и сам все время сомневаюсь, да убери ты руки, совершал я свои злодеяния или не совершал? Допустим, я помню, как их совершал, но ведь это еще не доказательство, явления ложной памяти общеизвестны. Понимаешь, не вяжется мое о себе представление со злодеяниями, кои припоминаю как мною совершенные. Не мог я их совершить, не такой я все же изверг!"

"А я тебе о чем толкую?" - смеялась девушка, не убирая рук.

"Но, - шептал сэр Тристрам, - но ведь я объезжал окрестности и просил у жителей прощения, возмещая убытки, а они принимали деньги, прощали... Следовательно, было что возмещать и что прощать?"

"Ох, - зевнула девушка, - ну, да, существует точка зрения, будто поэту чювство вины за совершаемые в мире злодеяния присуще якобы в большей мере, нежели простым смертным. Поэт якобы чювствует себя ответственным за все совершаемые в мире злодеяния. Что же, сэр поэтический рыцарь, ежели ты придерживаешься этой точки зрения, то и вправе казниться. Но, строго рассуждая, это вообще долг каждого христианина. Все мы должны непрерывно просить прощения у ближнего, у дальнего, у первого встречного, - было, есть и будет за что! Но это же [скучно]. А кстати, вот просил ты у окрестных жителей прощения - и ведь прощали?"

"Прощали", - неуверенно отвечал сэр Тристрам.

"А коли прощали, нечего предпринимать и PEREGRINATIO. Ах, сэр философический рыцарь, чем пустословить, испытаем лучше друг дружку по части совместимости и прочих важных в супружестве проблем, а леди твоя жила без тебя три года - проживет и еще тридцать три. С ребенком ей теперь хлопот хватает."

И она крепко сжала сэра Тристрама в объятиях, но он притворился, что еще очень слаб, закатил глаза.

Девушка разжала объятия и оставила его в одиночестве, чтобы мог он в спокойной обстановке обдумать ее предложение, а утром сызнова залезла к нему под одеяло и приставала, приговаривая:

..............................

* Лакуна

"Ну какой же ты грешник, сэр чересчур серьезный рыцарь, ну сам посуди? У поэта буквы и звуки суть его деяния. Ну, хорошо, ладно уж, пофилософствуем. Не правда ли, что поэт должен слушаться вдохновения? Я хочу сказать, что он перестает творить истинно поэтические произведения, ежели не слушается. Еще ближе к теме: в миги, когда он не творит, поэта попросту не существует. Так вот ежели даже и совершал ты злодеяния, то ведь не был же в течение трех лет самим собою! Улавливаешь мою мысль? Не был именно поэтом Тристрамом, был злодеем, извергом, не знаю кем, но вот именно поэт Тристрам ни в одном из твоих злодеяний не участвовал. Ну Тристрамчик, ну будь умничкой, неужели это так сложно?"

"Стало быть, во всем виновата треклятая старушка? - обрадовался сэр Тристрам. - Но кто же она такая и как понимать ее способность к регенерации?"

"Да откуда ты знаешь, что это была действительно старушка, а не обман чувств? - рассердилась девушка. - И вообще, надоело мне, сэр дотошный рыцарь, философствовать! Хватит уж! Приступайте к делу!"

Однако сэр Тристрам морально все еще не был готов изменить леди Гвендолин, поэтому, как в прошлый раз, сделал вид, что потерял сознание. Девушка осмотрела его и уличила: "Раны-то зажили!" Сэр Тристрам, закатив глаза, упорно молчал.

Девушка неодобрительно покачала головой, посоветовала ему подумать над своим поведением и вышла, хлопнув дверью. Он же думал лишь о том, под каким предлогом получить обратно одежду и оружие.

Утро следующего дня началось как обычно - девушка забралась к сэру Тристраму под одеяло, но сказала уже суровым тоном:

"Ну, все, рыцарь Недотрога, сегодня я тебя [...]"

Вдруг прибежал валет и объявляет:

" Госпожа прекрасная Аэлиса, ваш младший брат вернулся! Он уже у ворот, он весь в ранах, как решето!"

"Вот и повод отличиться! - весело сказала Аэлиса (так, оказывается, звали девушку), вышла из комнаты и вошла обратно уже с оружием в руках. - Облачись в латы и защити меня, Тристрамушка. Да смотри не осрамись."

Мигом снарядила, чмокнула в забрало и выпустила из ворот, а сама встала на замковой стене, чтобы наблюдать за поединком.

Сэру Тристраму и самому хотелось размяться, залежался он с девушкой, но обижать фронтовика не был настроен, напротив, намеревался расспросить его о боях и походах. Рыцарь же, увидев сэра Тристрама, заорал, обращаясь к девушке:

"Ах, ты, [...]! Это, значит, пока мы там кровь ручьями проливали, ты опять за свое принялась? Отец и Генри погибли, сам я чудом жив остался, а ты тут с этим [...]"

И на полудохлой своей лошаденке попытался наскочить на сэра Тристрама, но лошаденку относило ветром, да и сам-то рыцарь кренился набок, поэтому сэр Тристрам лишь долбанул его [легонько] по шлему и осведомился участливо:

"Не больно получилось?"

Но рыцарь не ответил. Он повалился с лошаденки замертво.

Девушка со стены кричала:

"Ай да Тристрамка!" - и призывала скорее возвращаться в замок и продолжить диспут, но сэр Тристрам ее уже не слышал. Стыдно ему стало, что вот уж действительно ни за что ни про что убил человека и вообще потерял уйму времени. Он краснел под шлемом до ушей и гнал коня без передышки, останавливаясь лишь для того, чтобы помолиться Святому Губерту в Дархэме и Святому Гуго в Линкольне, Святой Матери Божьей в Вальсингаме и Святому Эдуарду Исповеднику в Вестминстере.

Прибыл в Иерусалимское королевство и записался в карательный отряд. Бывало, с одним только Redemptor'ом в руке противустоял сарацинским сонмищам. Уничтожил большое количество арапского рыцарства. Сек на мелкие куски и мирное население, если отказывалось креститься. Не жалел, разумеется, иудеев, спускал с них шкуры, с живых, а вот как расправлялся с младенцами ихними: [...]*, но однажды попал в окружение и был вынужден сдаться. В лагере для военнопленных сразу же начал томиться.

Лагерь был расположен в центре пустыни. Солнце стояло точно над макушкою сэра Тристрама. Хорошо еще, что отняли латы, иначе сварился бы в панцире заживо. Не бывает, значит, худа без добра.

От нечего делать дремал, прикрыв голову плащом. Всю прожитую жизнь прокрутил в сновидениях и поначалу посапывал удовлетворенно, однако при просмотре материала, отснятого в период умопомешательства, то и дело будил спящих вокруг криками: "Не было этого! Не совершал!" Приучил себя пробуждаться, если крутилось сновидение постыдное, дабы не мучиться после сомнениями в достоверности оного, и недосыпанием весьма изнурялся.

Тосковал по родине и жене. У соседа по нарам за пайку фиников выменял перепелку - птичка сия славится способностью преодолевать огромные

......................

* Лакуна.

расстояния. Всунул в клюв [птичке] пук из бороды для опознания и пустил в небеса. И честно полетела, но, увы, иные перепелки подвержены приступам эпилепсии. Сия, как назло, оказалась эпилептичкою - закувыркалась и упала в море.

Он же, того не ведая и ожидая от леди Гвендолин ответа, покамест сочинял песни.*

    Из последних сил пою,
    струны мысленно бия.
   Леди Гвендолин, ау,
   незабвенная моя! 
   Я пока еще живой, 
   дорогая Гвендолин.
   Сплю и вижу образ твой -
   светлый спектр во мгле долин!
   Стоп! Ужели это ты?
   Лучше бы и не спалось -
   перекошены черты,
   окровавлен милый нос...
   Волосы, рыдая, рву, - 
   что же я наделал, блин?!
   В грезах или наяву
   это было, Гвендолин?
   Я виновник стольких тризн
   наяву или во сне?
   Столько поздних укоризн
   совесть предъявляет мне!
   Я-то думал, я поэт.
   Оказалось - лиходей.
   Нешто и прощенья нет
   выродку среди людей?
   Пусть я увлекался, но
   был самим собою ведь.
   Мне проснуться - все равно
   что для прочих умереть.
   Но пред ликом Судии
   встану я с колен один.
   Строфы скорбные сии 
   раскумекай, Гвендолин.

Пением его заслушалась дочь начальника лагеря. Приглянулся ей седовласый пленник с воспаленным от недосыпания зраком. Жестами разговорились и обо всем договорились. Лишь только стемнело, принесла из отцовского арсенала комплект лат и - самое ценное - Redemptor. Также привела двух чистокровных арабских скакунов. Почему двух? А надеялась, наивная, что предложит ей бежать с ним вместе.

Если правду написать, сэр Тристрам намеревался заколоть дуреху, - могла стать бременем [в дальнейшемъ]. Но сжалился, сжалился. Благородный все же был рыцарь. Ускакал, пальцем не тронув.

.............................

* Привожу и перевожу здесь единственную уцелевшую из поэтического его наследия.

Между тем леди Гвендолин доведалась [от пилигримов] , что супруг томится в плену. Решила отправиться в Палестину и выкупить сэра Тристрама.

Сняла домашнюю одежду и надела стеганый ватный гамбизон. Облачилась в кольчугу двойного плетения, а на длинные сильные ноги натянула кольчужные же чулки двойного же плетения.

Начала натягивать кольчужный капюшон. "Почему не натягивается? В чем помеха? Ой, забыла, - волосы!" Не раздумывая обрила голову, натянула капюшон и окончательно избавилась от уязвимых мест.

Надела шлем, прикрепила его кожаными ремешками к соответствующим петлям в кольчуге.

Чтобы отражать удары, повесила на шею дубовый щит, обитый медными бляхами, миндалевидный и выгнутый.

Прицепила к поясу обоюдоострый меч с желобками для стока крови на обеих плоскостях.

Двух коней велела оседлать, одного для обычного передвижения, а другого для поединков. На шетлендского пони взвалила мешок с золотыми безантами [ выкуп за мужа].

Разумеется, наказала кормилице кормить, а няньке няньчить малютку Уорда.

Взяла в правую руку копие и уже поставила ногу в стремя, как вдруг по замковому мосту бежит сэр Баклю впереди своры валетов своих.

Подбежал и с поклоном попросил леди повременить с отъездом, поскольку имеет сообщить нечто важное.

"Только давайте взойдем в замок, иначе нас могут подслушать недоброжелатели", - добавил он, нехорошо улыбаясь.

Взошли в пиршественный зал и сели бок о бок за стол. Вдруг леди Гвендолин заметила, что валеты сэра Баклю выталкивают ее валетов кого в коридор, кого в соседние помещения.

"Что это значит, сэр Баклю? - спросила она. - Я не совсем понимаю."

"Ну, тихо, тихо", - ответил сэр Баклю и притянул ее к себе.

Леди отпихнула наглеца, вскочила с места и побежала к выходу, но ее окружили, норовя оскорбить действием, и тогда она отцепила от пояса меч и принялась им размахивать, никого к себе не подпуская.

На помошь к ней прорвались ее валеты, однако сэр Баклю пообещал им по золотому безанту из ее же мешка, и они не стали вмешиваться. Как ни отбивалась леди, все-таки ее скрутили и подвели к сэру Баклю, а уж тот не замедлил содрать с нее кольчугу, гамбизон, вообще все, кроме кольчужных чулок (лягалась). После безуспешных посягательств запер в подвале вместе с похотливыми мартовскими зайцами, а сам стал жить в замке как хозяин, прихлебывал винишко, измышлял, как извести малолетнего Уорда.

Но измыслить не успел - сэр Тристрам вернулся и навел в замке порядок: молниеносно, как только он один умел, поотрубал головы чужим валетам, а заодно и своим, продавшимся.

Потом начистил [рыло] сэру Баклю, обломал ему руки, но убивать не стал - пускай живет и мучается.

Спустился в подвал, где полоумная леди Гвендолин сидела на полу и, как четки, перебирала заячьи экскременты. Зайцы уже карабкались по леди. Попинал их ногами, обутыми в стальные остроносые башмаки. То-то было писку. Забились в угол и глядели на обидчика волками.

Эх, незавидно выглядела леди Гвендолин, сущий уже скелет в одних кольчужных чулках, с бобриком седым на голове трясущейся. Сэр Тристрам прослезился, поднял леди с пола.

Но леди стояла как неродная. Видно было, что скучает. Вдруг заметила в мужниной руке меч. Щелкнула длинным грязным ногтем по клинку, засмеялась: "Грустный какой звон..."

А после уж лопотала невнятное и через год умерла во сне.

Был месяц март. Сэр Тристрам зарыл жену в сырую после зимы землю и пошел от могилы прочь. Хотелось побыть с горем наедине.

Пришел к реке. Смотрел на одинаковые волны и не видел в них смысла. Вспоминались злодеяния, но вспоминались и сновидения. Сызнова не умел отличить деяние от видения.

А сзади подкрадывался и подкрался некий сарацин. То был отец арапки, каковая померла от огорчения, едва сэр Тристрам скрылся [тогда] во мраке. Сарацин, утром обнаружив труп, поскакал в погоню. Долго искал сэра Тристрама по Европе, однако нашел.

Губы у него были лиловые от холода, косые глаза блестели, весь он дрожал, замерзая в северном климате. Посему и не мешкал, а завопил на своем языке и вогнал ятаган в сонную артерию пса неверного!

Сэр Тристрам медленно сложился вдвое и увидел, что снег у него под ногами - кровавая каша. Вдруг вспомнилось, как однажды вернулся с охоты в дурном расположении духа и побил леди Гвендолин, побил сильно и, главное, ни за что. "Как же это я так не по-рыцарски-то?" - шептал с горечью, падая на колени, заваливаясь на бок.

Впрочем, сызнова засомневался: бил он эту самую леди, не бил?..

СЭР РИЧАРД

Рыцарскую школу закончил с отличием. Отверг однако распределение в престижную свиту. Был горд (беден).

Доходы от поместья и награды, коих удостаивался в ристалищах - все и тратилось на приуготовление к ристалищам сим: ремонт лат, лекарства... Да, на жизнь зарабатывал участием в ристалищах, но - каковым!

В семидесятые годы на весь христианский рыцарский мир заявила о себе троица юных забияк из Нортумберленда (северная Англия). Юнцы сии колошматили чемпионов во Франции, Италии, Германии. Даже в Новгород занесло их однажды, и тамошние сиволапые долгонько потирали ушибленные бока.

О странствующие неразлучно, бедные безупречно, энергичные круглосуточно сэры Ричард, Эдвард и Роберт! Просто поглядеть на англосаксонов уже было приятно: рыжеволосы, румяны синеглазы.

Сэр Ричард, в речевом обиходе дружества - Дик Молчун, тренировался упорнее партнеров, посему результатов добивался исключительных. Малютка Эд и Робин Торопыга единогласно избрали его играющим своим тренером.

Лепешку в голодный день делили на три равные части, но и во дни удач не бывало меж ними перекоров. И бабам, то бишь женщинам, то бишь дамам прекрасным раздружить их не удавалось. Дамами и не увлекались. Нет, ухаживали за ними, конечно, водили на выступления трубадуров. Но увлечься так никем и не успели - рыцарский долг призвал сражаться за Гроб Господень.

При взятии Акры убит был Малютка Эд. Два друга, изнурив себя рыданьями, лежали как два трупа подле могилы третьего.

Сарацынские лазутчики, прокравшиеся при свете своего полумесяца в лагерь крестоносцев, споткнулись о бесчувственные тела, связали их, отволокли в плен.

И собрались пытать. Но едва были принесены пыточные снасти, друзья пришли в себя и сразу после этого в ужас, а ужас вернул им, значительно увеличив, силы. Порвали путы! Прорвались к транспортному парку! На верблюде быстро отплыли в пустыню.

Скитались, умирая от жажды. Приметили на горизонте караван. С воплями напали. Выбили из рук конвоя мечи. Перебили сей незадачливый конвой.

А караван шел с грузом льда, это сарацыны в перерывах между битвами любили в палаточных сералях своих полакомиться еще и мороженым.

И вот Робин Торопыга мечом вспорол мешок, оголил голубую глыбу и грыз, грыз, всхлипывая от наслажденья. Ричард увещевал его быть поосторожнее, - куда там.. А к вечеру Торопыга не мог уже и слова вымолвить, у него воспалилось горло, потом начался жар. Утром Ричард не добудился друга.

Мечом в левой руке маша воздушным стервятникам, мечом в правой выкопал могилу. "Зря ты не послушал меня, Торопыга", - сказал над безыскусным холмиком, а слезы, капая на раскаленный песок, шипели и испарялись.

Сызнова от горя лишился чувств. Подобрали его сарацыны и включили в партию военных пленников, коих наметили переправить в Испанию.

И переправили, и погнали мимо лимонных рощ на серебряные рудники. Когда шли по мосту через реку, выбежал из колонны и прыгнул с моста. Примкнув к войску Альфонса Кастильского, много лет воевал в Испании. Такого навидался и наиспытывался - к сорока годам выглядел на шестьдесят: власы как дым, зрак стеклянный. Работая мечом, уже через четыре часа утомлялся. А в ненастье ныли почки, еще смолоду отбитые. Но сие не главное!

Устал вот именно, что морально. Роскошная природа испанская примелькалась, приелись вина испанские и сласти, финики там всякие разные.

Лекаря посоветовали взять отпуск, отдохнуть в умеренном климате.

Некоторый рыцарь, тоже по состоянию здоровья покидавший Испанию, предложил для отдыха свой замок на берегу Женевского озера. Сэр Ричард, подумав с миг, согласился. Самым заманчивым представлялось вернуться в Англию, в Нортумберленд именно, в замок наследственный, заняться хозяйством сельским. Или работой тренерской с юношеством рыцарским. И, быть может, жениться.

Но, ежели честно, не был готов к возвращению. Полжизни на чужбине, шутка ли. При звуках родной речи, конечно, вздрагивал, но плохо уже помнил пейзажи, обычаи, историю Англии. Откладывал и откладывал возвращение.

И прибыл в замок на берегу Женевского озера. И вел себя, по мнению окружающих, как типичный англо-саксон: оседлав зубец крепостной стены, глядел от утра до вечера на озеро, не изъявляя ни малейшего желания общаться с кем бы то ни было.

Вспоминал прошлое. И всего чаще прошлое спортивное. О, молодость, молодость. Трибуны требовали - и галопировал к барьеру, а герольды скороговоркою комментировали, а шеренга пажей декламировала посвященную ему балладу, и видел скачущих (справа от себя) Малютку Эда и (слева) Робина Торопыгу, - оба без шлемов, хотя и воспрещал им избыточное сие удальство... О други, други, с развитыми по воздуху власами, румяные, синеглазые, некогда живые!

Смеркалось, и спускался в пиршественный зал. Съедал гуся и выпивал свою норму - кувшин.

Рыцарство за столом собиралось интернациональное. Все так или иначе знали друг друга по крестовым совместным походам, по упоминаниям в поэзии трубадуров. Без переводчика беседовали о международном положении, о путях развития феодального общества, о ристалищах и прекрасных дамах.

Последнее время всех занимала внутриполитическая обстановка в Англии, где бароны собирались сражаться за Хартию вольностей. "А вот вы лично как поступите? - спрашивали у сэра Ричарда. - Присоединитесь к баронам?"

И понимал ведь, что надобно присоединиться и посражаться, но и чувствовал, что не проникся идеями баронов, не врубился в историческое значение Хартии, слишком долго отсутствовал и не вправе вмешиваться. А просто как баран бежать вслед за баронами - прошу покорно.

И бабы, то бишь женщины, то бишь дамы прекрасные не привлекали, сколь ни старались. Вернее, он вот о чем подумывал:

"А что ежели действительно вернуться на родину, быстренько так помочь баронам, заодно приискать девицу, или разведенную, или вдовушку, жениться и ускакать вдвоем в Нортумберленд навсегда? На скаку обернуться к подруге: "Там, там жилище предков моих и какое-никакое поместье!" И подруга, от подпрыгивания в седле раскрасневшаяся и запыхавшаяся, воскликнет: "Не ради поместья следую я за вами, сэр Ричард!"

В замке отдыхали и дамы, одна из коих поднялась к нему на стену и пожала плечами:

"Сколько можно глазеть на это глупое озеро?"

Ничего не ответил дурочке.

Тогда не посторонилась в коридоре, темном и довольно-таки узком. Ну что, ну, задрал юбку и вдул ей по самое ай-ай-ай, не обращая внимания на притворное попискивание (это сначала), сдавленный хрип и жалобные взвизги (несколько позднее) Удовлетворился и прошел в пиршественный зал, где собравшиеся обсуждали предложение шотландского короля начать четвертый по счету крестовый.

"Ваш опыт, сэр Ричард, был бы полезен шотландскому молодому королю", - сызнова начали приставать, но отмалчивался; сел за стол.

В спортивном прошлом от прекрасных дам отбою не было, посему легко ими пренебрегал ради тренировок. В Палестине же пробавлялся девками, коих по вербовке привозили из Европы на галерах, с оными тем паче не церемонился.

Но еще ни разу в жизни не восхитился никем до помрачения очей, до трепетания всех членов, не только одного. Но и когда же было восхищаться? Жизнь прожил исполненную мужества: сызмлада ристалища и битвы, а пиршества преимущественно в полевых условиях, с привлечением разве что тех, привозных, восхищаться коими - себя бесчестить.

Короче, в нынешнем зрелом возрасте презирал баб - все волочайки.

Покончив с гусем, вдруг заметил, что собравшиеся притихли. Поднял голову. Оказывается, в замок прибыл трубадур и за дальним краем стола уже настраивает инструмент.

Ну им кто же это у нас такой бледный, со взором исподтишка горящим, в зеленой куртке и желтых штанцах в обтяжку?

Присмотрелся и - признал соотечественника. Только пятнадцать лет тому не был сей трубадуром, - на лондонских ристалищах оглашал имена участников, комментировал удачные удары. Скорее всего, сей и привез известие о намерениях шотландского короля.

Имени бывшего герольдишки не помнил. Тут в зал взошла давешняя. Села рядом как ни в чем не бывало. Наглая! Отмахнулся от услуг валета, сам взялся за горлышко кувшина, налил, выпил.

Трубадур встал, завопил, сразу и выяснилось, что эпигон, подражает, и не кому-нибудь, а Бертрану де Борну. Так же надрывался, бряцая струнами что было мочи.

Сэр Ричард к творчеству трубадуров относился сдержанно. В рыцарской школе учил провансальский, юным рыцарям вменялось знание поэзии. Слушал трубадуров и на пиршествах, иные песенки звучали премило. Умел оценить метрическую изобретательность, подбор слов, мелодию. Но претила концепция куртуазной любви! Fin' Amors! Fin' Amors! Не верилось в духовные совершенства Прекрасных дам!

Малютка Эд смеялся: "Дику не хватает чувства юмора, чересчур буквально понимает вирши!"

Может, и не хватало чувства юмора. И с возрастом, выходит, чувство сие утратил напрочь. Но где встречали пустозвоны дам своих прекрасных? Наяву ли?

Взять хотя бы давешнюю. Просто для примера, зачем далеко ходить. Ах, ах, bella domna. Только что пищала, как драная кошка, а теперь сидит величаво и глазом не моргнет. Своего достигла! И что самое отвратное: изображая внимание песне, уж верно измышляет, как бы еще разик со знаменитым-то рыцарем.

.

Из всех трубадуров уважал только Бертрана де Борна. В Испании познакомился с ним лично. Нормальный мужик, образцовый рыцарь. Впечатляло, когда он сорванным голосом орал суровые свои сирвенты. Исполнив сирвент, поднимал руку, пресекая овации: "Поберегите ладони гладить по головам чад ваших." Популярность его была велика. Во всех без исключения замках юные рыцари, хлебнув для хрипоты холодного пивка, орали на пиршествах бертрановы сирвенты. Но юношеству заимствование таковой манеры исполнения где-то даже полезно. Вкупе с текстом исполнение таковое бодрит и самого исполнителя, побуждает его мужествовать. Профессиональному же трубадуру подражание не к чести. Налил и выпил.

Меж тем бывший герольдишка не желал угомониться. Правда, хрипел уж не подражательно, а натурально, на последнем издыхании. Бряцал однако как заведенный, и, что самое удивительное, тешил собравшихся! Сэр Ричард прислушался.

Э, воспевалась некая, несть же им числа, уж такая вся и прекрасная, и премудрая. Но воспевалась неумело: низким слогом и нимало не мелодично.

Дивился невзыскательности публики - рычала одобрительно. И это рыцари, видавшие виды!. Когда Малютка Эд под стенами Акры кончался на руках сэра Ричарда, тоже ведь лепетал вирши о Прекрасной Даме, не собственного, правда, сочинения и концептуально небесспорные, но толь виртуозные по отделке, что поневоле помыслилось: "Вот с такими виршами на устах и умереть не зазорно." Се критериум. Бедный Малютка Эд.

Давешняя то и дело косила сияющим глазом, призывая восторгаться. Сие как раз понятно. В первую голову ради внимания дам и заливаются трубадуры, возвеличивая ихние достоинства.

Тут пустозвон взял заключительный аккорд, поклонился. Публика рукоплескала.

"Не понимаю, что нашли в оном кифареде, - пробормотал, на беду слишком громко: -Стишата сырые, аккомпанемент примитивный..."

А справа сидел ветеран крестоносного движения старец Болдуин. Когда-то при осаде Дамаска каменное ядро проломило лоб юному Болдуину. Потерял сознание и никогда уже не нашел его вполне. В госпитале всех заколебал околесицами - признали негодным к крестовым походам. Всю дальнейшую жизнь гостевал в замках санаторного типа на правах инвалида и ветерана. Бражничал, волочился за дамами, разглагольствовал, не смущаясь ранением, о высоких материях, чаще же всего - о поэзии, поскольку мнил себя знатоком. Дабы послушать иного трубадура, не ленился пересечь герцогство или королевство. В собственном замке не был с юности, поместье разорили соседи, но занимали его исключительно вирши.

Завзято сей встрепенулся и возразил сэру Ричарду:

"Вирши, не спорю, несовершенны, зато правдивы."

Сэр Ричард диспутировать не умел и не стал.

"Да полно, слыхали мы нечто подобное и о других domn`ах!" - только и ответил.

"Но виконтесса Икс действительно необыкновенная женщина! - воскликнул подошедший хозяин замка. - Ведь именно ее воспевал наш гость."

"О да! да! воистину Прекрасная Дама! - загалдели рыцари и повернулись к сэру Ричарду. - Право, прежде, чем пускаться в очередной крестовый, вам следует заглянуть в замок Икс, благо оный поблизости. Убедитесь, что поэзия не всегда лжет и наверное обрящете Даму, достойную обетов."

"Ха-ха-ха! - ерепенился. - Не верю!"

Но уверяли, наседали, - и рассердили. Поднялся и вышел. В коридоре, впотьмах, наскочил на кого-то, отпихнул. В комнате не зажег свечу, завалился в одежде на ложе. Сквозь слез грезилось сизое ворсистое поле, на заднем плане коего высилась (грезясь, грезясь!) белая башня замка наследственного. Воздыхал: "Не вчера ли утром по окончании церемонии посвящения в рыцари (не вчера!) поскакали трое из глухого северного угла в Лондон и далее везде, выкликая на честный поединок судьбы свои? До сего дня доскакал лишь я один, повсеместно знаменит, уважаем, ценим, однако... ни семьи, ни, очень даже возможно, земли. Ведь запросто соседи могли присвоить поместную землю и замок. Нет, пора домой, в Нортумбрию, в Нортумбрию!" - решил и уснул, и проснулся, не изменив решения.

Не стал никого будить, самостоятельно облачился в латы. Стараясь не звенеть стальными башмаками о каменные ступени, спустился в конюшню. Оседлал своего вороного. По-англосаксонски не стал ни с кем прощаться.

Целое утро скакал по безлюдным лесным дорогам. Тогда большинство дорог в Европе были безлюдными и лесными. Скакал на север с тем, чтобы переправиться в Англию, разобраться, так сказать, на месте в политической обстановке и помочь баронам, ежели дело их правое. Мысленно потешался над вчерашними оппонентами: "Придумают же: Дама, достойная обетов!" Знал некоторого рыцаря, давшего даме обет добраться до Святой земли с закрытым правым глазом и там еще год воевать, повязку с глаза не снимая. Добрался только до Венгрии. Убили его разбойники на безлюдной лесной дороге. Оно и понятно, одним глазом поди уследи за обступившими, пускай сии всего лишь простолюдины с дубинами. Неминуемо пропустишь удар по затылку. И пропустил. А дама, о гибели его услышав, перетрусила и сказала: "Впервые слышу таковое имя." Вот и все, чего добился обетом своим.

Так рассуждая, приметил вдруг, что по обеим сторонам дороги широкошумные и густолиственные дубравы сменяются сухостоем. Замелькали древеса ветхие, стволы в струпьях. Серая листва занавешивала дорогу. Воздух тмился тучами пепла. Обугленные пни толпились навстречу. Дороги не стало.

"Что за притча?" - терялся в догадках, но и внутренне и внешне был уж готов к приключению.

Лес вовсе прекратился. Черная, выгоревшая простерлась равнина, местами поросшая белесым и, вероятно, огнеупорным волосом.

И повезло, что вовремя натянул поводья - ущелье раздваивало равнину! И по дну точилась речка, узкая, но какая же несоразмерно себе дымная и, сквозь прорехи в дыму, какая же рдяная! Заглянул - и жаром обдало лицо!

Озирался в поисках моста. Поскакал налево. Скакал, скакал - нет моста. Поскакал направо, скакал, скакал - увидел мост. Да и не мост, а зыбкие над ущельем мосточки, уже и пылающие.

И на мосточках этих какой-то человечек подпрыгивал и взывал о помощи.

Помолился и - эх, где наша не пропадала! - по вихляющимся досточкам пустил коня во весь опор! На скаку прихватил человечка за шиворот ... Миг - и очутились на той стороне!

Но за миг сей латы успели толь накалиться, что вынужден был выброситься из седла. Орал, извивался, пытаясь разоблачиться. Не сумел и бегал трусцой взад и вперед, покуда не остыли латы. Вспомнил, что ведь спас кого-то. Но кого? Огляделся и - вот тебе раз: чумазый, как сарацын, в истлевших одеждах старец Болдуин отвешивал поклон.

Честно говоря, сэр Ричард обрадовался знакомому лицу в незнакомой местности. Обнял, спросил с добродушным хохотком:

"Ты зачем же, старый обалдуй, берешься преодолевать препятствия, кои преодолеть заведомо не в силах? А ежели бы я поехал другой дорогой? На что ты расчитывал?"

"Ах, Ричард, я ведь тоже направляюсь в замок Икс, к виконтессе, - отвечал старец, подмигивая. - Дорога туда одна-единственная, посему проехать мимо ты никак не мог. Ну, а за то, что выручил, спасибочки, разумеется."

"Все ты врешь, - нахмурился сэр Ричард. - Нужна мне твоя виконтесса. Я скачу на север, чтобы затем переправиться в Англию и сражаться за Хартию вольностей."

"Да? Правда? Ну, извини, Дик, извини, - продолжал подмигивать Болдуин. - Вечно я ляпну лишнее. Сказываются последствия черепно-мозговой травмы. Значит, не в замок Икс? И зря, ей Богу, зря. Общение с виконтессой..."

"Далече отсель до замка? - оборвал болтуна. - В смысле, доберешься в одиночку?"

"О, разумеется, разумеется."

"Да ты пешком, что ли?" - поразился сэр Ричард.

"Пешком, пешком. Стеснен в средствах, не могу себе позволить. Ничего, привык. Идучи, напеваешь любимые вирши, размышляешь о прекрасных дамах. Мили так и мелькают."

Сэр Ричард колебался: благородно ли оставить чумового старца на краю пропасти. Инвалид все же. Свалится не ровен час. Но и нервировал независимостью поведения старец сей.

Спросил как умел осторожно:

"Болдуин, и не прискучило тебе? Сидел бы дома, в собственном то бишь замке. Ведь, прямо скажем, не молод. Хочешь, подвезу? Давай, а? Где он, твой собственный, в каких краях?"

Болдуин в ответ толь затрясся от смеха, что с него посыпались истлевшие лохмотья.

"Спасибо, Дик, спасибо, как-нибудь в другой раз. Ты поспешай, куда там тебе не терпится, в Четвертый крестовый или за Хартию сражаться", - и вдруг сызнова подмигнул. Дурик и есть дурик. Сэр Ричард еле сдержался, чтобы не выбраниться.

"Ну и ладно, - буркнул уже в седле. - Бывай тогда."

И поскакал, не оборачиваясь.

Совершив подвиг, обычно чувствовал себя человеком. Дышалось легче, двигалось ловчее. Ну точно как в юности после удачного ристалища. Почему и пристрастился совершать.

Стоило хотя бы два дни прожить, не совершая, и панцырь уж мнился тесен, с окружающими становился груб, никакие скидки на англосаксонское происхождение не выручали. В санаторном замке только тем и спасался, что созерцал озеро со стены.

Давеча, перескакивая чрез ущелье, надеялся вернуть на миг юношеское самочувствие.

Так нет, испортил настроение Болдуин. Надо же самомнение какое: ему, видите ли, известно, куда я направляюсь. В замок Икс, к виконтессе. Да с чего вдруг? Эка вчерашние нахваливали ученость ея, набожность, здравый смысл, тонкий вкус, а виршам-то рукоплескали посредственным. Шибко разбираются ребята в поэзии. Ужли подлинно хороша вдохновительница? Ведь ежели сериозно и положа руку на сердце, то, конечно, хочется странствующему рыцарю в свои за сорок встретить на жизненной стезе Даму, пускай не идеальную, но понимающую. Вот о чем напишите. Напишите о рыцаре, коему не удавалось восхититься духовными совершенствами дам. То ли попадались не те, а попадались те еще, то ли не примечал совершенств никаких, кроме телесных. Но с возрастом все чаще стало грезиться сизое ворсистое поле с белою башнею на заднем плане, и грезилось, что на скаку обращается к некоторой даме: "Се жилище предков моих и наших с тобою потомков!", а дама с красным от ветра лицом (грезясь) подпрыгивает в седле и отвечает: "Даст Бог!.."

Подругу следует приискать именно крепкую, надежную, чтобы при осаде замка, ежели соседи присвоили оный, оказалась небесполезна.

Ведь как пустозвоны описывают идеальных-то своих: оные обязательно блондинки с белым высоким лбом, уста алые, зубки перловые, глаза лучезарны, а кожа толь прозрачна, что сквозь даму предметы просвечивают. Узкобедрые, узкоплечие, грудка как у птички, старому солдату и подержаться не за что, голосишко пискляв, но, по заверению пустозвонов, воистину ангельского звучания. Однако допустим существование таковых в реальности, допустим. На что же пригодны? Украшать и озвучивать жилые помещения? Да нет, едва ли приживутся в неотапливаемых-то башнях нортумберлендских пичуги сии.

Но ежели поразмыслить, амазонки опаснее. Хорошо помнится история некоторого рыцаря из Линкольна. Влюбился в даму, отличную от пресловутых. Сия скакала верхом, играла в мяч на равных с мужчинами, владела многими видами холодного оружия. На пиршествах исполняла сирвенты Бертрана де Борна, аккомпанируя себе на мандоле. Э-эх, настоящему рыцарю желанная жена. Все настоящие завидовали удачнику, когда добился взаимности. Но уже на исходе медового месяца дама запретила распивать в замке спиртные напитки, в гости на пиршества перестала отпускать. Рыцарь собирался странствовать с нею вдвоем по свету, обсуждать на скаку вирши, плечом к плечу сражаться с драконами. Она же наплодила детишек, сделалась поперек себя шире. Будучи тяжела на руку, помыкала им: в Ирландию гоняла за лещадками из камня зеленого для облицовки замковых стен, во Францию - с заданием привезти модные сапоги. Однажды сэр Ричард встретил его на лесной дороге, сей возвращался из Константинополя, куда послан был за листовым стеклом (амазонка, на сквозняки сетуя, застеклить пожелала амбразуры замковые во упреждение простуд детских и собственных). Рыцарь к разговору не был способен, все подбегал к телегам, ощупывал обложенное соломою стекло. "Ежели не довезу в целости, прибьет меня стерва", - вырвалось у него унылое. Латы на горемыке громыхали, толь трепетал внутри оных. Сэр Ричард тогда же дал себе зарок: жениться лишь после откровенного собеседования с избранною дамою, лишь выведав ея воззрения на совместную жизнь. Ныне, о сем неудачнике вспомянув, вспомянул и зарок.

Сызнова скакал лесными дорогами. Птицы щебетали звучно. Решил сделать привал, почистить латы.

Только спешился, как услыхал слева от дороги женские крики:

"Спасите! Помогите! Насильничают!"

Чертыхнулся, однако вытащил меч из ножен. Продирался чрез заросли, в шлеме худо различал, откуда доносятся крики, но забрало не поднимал, опытный.

И с треском провалился в яму! По грудь! Гулко бубнил, барахтаясь.

Наконец, напружился, из всех сил подпрыгнул, и хоть не так ловко, как умел в молодости, но выпрыгнул! Выбежал, шумно дыша, на открытое место. Не поздно ли? Посредине стоял огромный косматый монстр и обеими лапами держался за детородную дубину. У ног выродка валялась без чувств дама.

Сэр Ричард сразу сообразил, что здесь произошло, поднял забрало и гаркнул:

"Ну ты, урод, ща у меня получишь!"

Начал изготавливаться к поединку: опускать забрало, расставлять ноги пошире.

Однако монстр набежал толь стремительно, дубину взвил толь недосягаемо и ахнул ею по шлему толь мощно, что опрокинулся сэр Ричард на спину... а когда очнулся, стенаниями полнился воздух.

Сел, поднял забрало. В глазах двоилось.

Неподалеку на корточках монстр, лапами прикрыв промежность, раскачивался, сей же и стенал. Даже верхи дерев заляпаны были алым.

Превозмогая головокружение, встал. Монстр, все на корточках, запрыгал к чаще, протаранил себе собою же проход и скрылся.

Зашевелился ворох тряпок, из-под коего выпросталась взлохмаченная дама, она истерически смеялась и кричала:

"Победа, сэр Ричард, победа! Мы победили!"

Но тотчас и разрыдалась, уткнулась в рваные свои юбки.

Скинул латные рукавицы, снял шлем. Двумя перстами, кривясь от отвращения, сорвал с шишака кровавый лоскут мяса.

Протянул даме руку, желая помочь подняться...

"Ты? - опешил, вчерашнюю опознав. - Ты как тут?.. Ты что тут?.."

"К подруге я ехала, - отвечала плакса. - Между прочим, к виконтессе. Туда же, куда и вы, доблестный сэр Ричард. Хи-хи."

Хихиканье нежданно взбесило. Сам на себя подивился, как зашумело в ушах. Или то было следствием удара по голове? Да нет, к ударам таковым был привычен. Э, как бы там ни было, сдержался, смолчал.

Дама уж отряхивалась, уж поправляла прическу.

"Как же ты чрез ущелье перебралась?" - все же спросил, все же представить себе не мог, как же она чрез ущелье-то...

"Ущелье? Не знаю никакого ущелья. Оседлала ослика и поехала, а сей дурачок вдруг как выскочит..."

"Погоди, погоди, ты ведь ехала поначалу лиственным лесом, каковой затем сменился сухостоем, так ли? После простерлась пред тобою черная выгоревшая равнина..."

"Ничего не простерлось. Ехала себе и ехала, а когда дурачок выскочил и ослик с перепугу взбрыкнул, я свалилась. Дурачок потащил меня в чащу и... и..." - и она сызнова разрыдалась.

"Ну ладно, ладно, - стал утешать и даже похлопал по спине. - Никто, кроме меня, не видел, а я никому и не скажу..." - а сам озирался в тоске, искал глазами, куда запропастился ослик. Претерпевшая запросто могла обратиться с просьбой подбросить до замка виконтессы. И времени было жалко, и коня уставшего.

"Тебя как зовут-то?" - спросил, чтобы не молчать.

"Мадлен", - не чинясь представилась дама.

"Ну пошли, Мадлен, - сказал, вздохнув, - поищем твое средство передвижения."

Они вернулись на дорогу и увидели искомого ослика, беседующего с конем сэра Ричарда.

"Отлично! - вскричала дама. - В корзине, к седлу притороченной, я везу подруге три бутылки вина и жареного гуся. Мы имеем полное право откупорить бутылочку и отметить победу."

Белокурая этакая бедокурка, прелестно Мадлен разрумянилась, а синие ея глаза так заблистали, что обеспокоился, как бы распитие бутылки не свелось сызнова к распутству.

"Ладно, только недолго", - согласился, а уж когда из корзины извлекла Мадлен маслянистую тушку, не сдержался - звучно сглотнул слюну.

Расположились на обочине. Кинжалом расчленил гуся. Распечатал бутыль, налил даме. Она, предвкушая, кривлялась:

"Мне самую чуточку. Я легко хмелею."

Тут за поворотом затопотали копыта, и уже гарцевал пред ними всадник. Вчерашнего трубадура признал сэр Ричард в новоприбывшем.

"О Гаваудан! - воскликнула Мадлен, отставив кубок и бия в ладоши. - Как тесен наш средневековый мир!"

Сэр Ричард выбранился вполголоса:

"Принесла нелегкая."

"Добрый день", - пропел Гаваудан, соскочил с коня и прилег в непринужденной позе.

"Сколь сноровист!" - мысленно не мог не оценить сэр Ричард.

"Угощайтесь! Нет, я за вами поухаживаю! - хлопотала Мадлен. - Хлебните из моего кубка, их у нас всего два. Я восторгалась вчера вашими канцонами! И ешьте, ешьте, вам нужнее. Поэты расходуют психическую энергию куда расточительнее, нежели мы, простые смертные", - и всунула в рот Гаваудана крылышко.

Сей сделал невинные глаза, мол, за что такая милость, не ожидал, не заслужил, крылышко однако сжевал жадно.

"Сэр Ричард давеча совершил подвиг, - не умолкала Мадлен, - победил в поединке великана. Вот мы и решили отметить это дело, а потом собираемся заглянуть к виконтессе. А вы куда путь держите?"

"Тоже в замок Икс, - отвечал трубадур. - Хочу увидеть воочию виновницу моих вдохновений. Надеюсь, изыщет она свободное время и выслушает канцоны, ей посвященные."

Сказал - и скромно потупился, явно напрашиваясь на добавочную порцию.

"Ах, исполните из репертуара!" - взмолилась Мадлен.

Гаваудан для приличия помялся, однако извлек из кожаной сумки инструмент. Покуда он настраивал струны, сэр Ричард успел пригубить вина, отщипнуть волоконце гусятины. Но и неловко же стало чавкать, когда Гаваудан взвыл-таки речитативом.

В ярости вскочил сэр Ричард на ноги, лишь только отзвучал последний аккорд.

"Ну, ладненько, - сказал, - мне пора. Спасибо за угощенье."

"Куда же вы? - всполошилась Мадлен. - Разве мы не вместе?"

"Нет! - заорал, собою уже не владея. - Нет, не вместе! Я скачу на север, чтобы затем переправиться в Англию. На север, понятно?"

"Проклятые дамы! - орал сэр Ричард, удаляясь. - И этаким стервам посвящаются вирши! Но кто же и посвящает? Им же подобные женообразные ухажеры, обжоры и горлопаны! Сей Гаваудан и в юные лета не отличался в ристалищах, пристроился, видите ли, спортивным комментатором! Нет уж, не прельстите знакомством с виконтессою. Верно, обычная вертопрашка."

Голодный, усталый, скакал по лесным дорогам. Внезапу смерклось, задул сильный ветер, и полило как из ведра. Дождевые струи проникли через щели под панцырь, нижняя одежда намокла и некстати липла к телу. Ни зги не прозиралось окрест. Конь строптивился и вставал на дыбы.

На счастие слева от дороги лес прервался, и в темноте различилось строение, - неужели нежилое? Поскакал по черному лугу и вскочил в черную же речку! Сначала - по пояс, но конь споткнулся, нырнул, следом и сэр Ричард. Бурным бульканьем наполнился панцырь. Но выкарабкались, выкарабкались. На коленях по берегу ползая, хулил долю странствующего рыцаря. Эх, сызмала на чужбине. Эх, досель без жены. Эх, пережитое за день приплюсовалось - под ливнем и сам лил потоки слез. Завалился на бок и уж готовился лежать без чувств, покуда не заберут в плен. Вдруг ощутил под ватным гамбизоном, под рубахою в области паха нечто извилистое, живое! Пиявица ли, гад ли проникли из речки? Сих терпеть не мог, особливо когда щекочут и - не достать! Уповая на помощь, вразвалку бежал в сторону строения и уж барабанил бронированным кулаком в дубовые врата...

Очнулся в каморке при блеске светоча, на ложе. В одном лишь исподнем. Светоч блестел, но и дымил. За отсутствием вытяжки дышать было нечем. Встал, сделал шаг и очутился в блистающем от сырости (еще один ярился светоч) каменном коридоре. Услыхал впереди перезвон струн. Побежал в ту сторону. Из-под босых ног вспархивали ворохи соломы. Взошел в зал. Подле огнедышащего очага сидели трое. Оные захохотали, и не мудрено. Презабавный явился старец - глаза вытаращены, седые власы дымятся. На лбу ведь не начертано, что в прошлом чемпион всего христианского мира. Осенился крестным знамением: "Наважденье!"

"Да-да, мы сызнова встретились, - улыбаясь, говорила Мадлен и шла навстречу с плащом в протянутых руках. - Прикройтесь и присаживайтесь. Смелее, здесь все свои."

Узнал уж неотвязных сих. Догадывался уж, чье жилище стало ему прибежищем. И ведь права Мадлен, неловко в одних подштанниках знакомиться с виконтессою! Впрочем, где же оная?

"Виконтесса в отлучке. К утру вернется, - утешила Мадлен и за руку, как мальчика, подвела к очагу. - Ваш конь в конюшне. Латами и прочей арматурой занимаются слуги. Ни о чем не печалуйтесь. Посидим в ожидании, послушаем Гаваудана."

Болдуин подвинулся, освобождая место для сэра Ричарда:

"Молодец, что приехал. Потерпят, потерпят крестовые. Шотландский король юн, вот и стремится первенствовать, а тебе это на кой? Следует быть рассудительнее в нашем с тобою возрасте."

Что же за издевательский этакий Болдуин? "В нашем с тобою возрасте!.." Да я же тебя переживу, да я жениться надумал, да я..." - хотел осадить панибрата, но вмешалась Мадлен:

"И вовсе не в поход крестовый собрался сэр Ричард, а в Англию, сражаться за Хартию вольностей. И очень куртуазно с его стороны, что нашел время заглянуть. Знакомство с виконтессами еще никому не вредило."

Схватила со стола кувшин, налила вино в глиняную кружку и подала ее сэру Ричарду.

Польщен ея вниманием, горделиво приосанился. Смущен ея же заступничеством, скромно в плащик закутался. Но украдкою и осматривался: жилище хотя и просторное да худо обжитое. Ковры на стенах дырявые. На полу пуки соломы. Сидят все на сундуках. Под пиршественный стол приспособлен табурет, а на оном, кроме корок хлебных заплесневелых и одной рыбки вяленой величиною с наконечник стрелы, - более ничего.

"Осторожнее, не разбейте, - сказала Мадлен. - Последняя целая. Закусывать тоже нечем. Виконтесса вся в духовном."

Хихикнула и села бок о бок с Гавауданом, проклятье.

Выдул кружку кислятины - брр - и стал потаскивать с табурета хлебные корки. Не ел же со вчерашнего вечера! От жалости к себе, пожилому (прав, конечно, Болдуин) и одинокому, прослезился сызнова.

Никто не заметил. Гаваудан настраивал инструмент, водил носом по струнам. Болдуин, затаив дыхание, ожидал песен.

Но хмельная Мадлен долго молчать не умела и вопросила развязно:

"Что же это вы, сэр Ричард, вина в рот набрали и не повествуете о своих злоключениях? Слуги нашли вас у ворот. Вы бултыхались в луже, тщась извлечь из-под панцыря пиявицу или некоторого, хи-хи, гада. Сие от переутомления. У вас был трудный день: как-никак сражались с великаном и победили его. Я свидетельница, хи-хи."

Пропустил пустословие мимо ушей. Дерзая прослыть нахалом, налил себе собственноручно. Опорожнил, налил, опорожнил... Стал воображать, какая же она, виконтесса? Желательно, чтобы не первой молодости, но с крепкими титьками и таким же задом, власы как мед, глаза как лед и без истероидного в оных блеска, каковым ослепляют юношество пресловутые. Но, судя по всему, виршами увлекается виконтесса в ущерб содержанию замка. Ладно, в Нортумбрии суровой дурь из головы выветрится. Да пускай читает свои свитки, с хозяйством я и один управлюсь, вот отстоим Хартию - досуга будет сколь угодно, заведу мельницу, кузницу, трехпольную систему севооборота...

"По какой же надобности отлучилась хозяйка?" - спросил, уже начиная раздражаться. В самом деле, когда же явится?

"Понимаете, - сказала Мадлен, - виконтесса выехала навстречу мужу. Муж охотился в лесу довольно далеко от замка, и, вероятно, ему стало плохо. Он вообще подвержен обморокам, болезненный такой муж. А тут еще буря. Наверное, пережидали непогоду под сению древес, а в сей час уже скачут к дому."

"Муж"? Сначала решил, что ослышался, однако слово сие прозвучало и во второй раз, и в третий... То есть как это? Замужем, стало быть, виконтесса хваленая? Но зачем же тогда советовали ему свести с нею знакомство? Дабы в дурацком положении оказался! Кто же инициатор подвоха? Закипал, персты смыкались в кулак. Мадленка, что ли, отмстила таким хитроумным способом за неуважительное к себе отношение? Экая нелепица, право. Это Гаваудану муж не помеха, - вежество рыцарское воспрещает мужьям ревновать к трубадурам, вот и осмеливается виршеплет анонсировать свою любовь везде и всюду. Сэр же Ричард попал впросак.

Меж тем за табуретом разговорились об охоте. Ведь именно на охоте гибнут нынче короли и принцы, мужья и старшие братья, не говоря уже о рыцарях, добившихся снисхождения прекрасных замужних дам. Сия прискорбная статистика вызывала треволнение у собеседующих. Жестокий век.

Но в охоте сэр Ричард знал толк! Охотился во всех местностях, где воевал, используя даже кратчайшие перерывы в сраженьях, чтобы из тяжелого английского лука подстрелить анталопа или бонакона, копием прободать парандруса или вервекса, мечом зарубить мантикору или оноцентавра. Вниманием собеседующих завладел однако трубадур:

"Мы охотились в лесу герцога такого-то. Я отстал от кавалькады, ехал вдоль ручья и вдруг..."

"Великан!" - вскрикнула Мадлен.

"Отнюдь. Как раз невеликий, но чрезвычайно симпатичный бобр встал поперек стези и, вообразите мое замешательство, плакал! Слезы так и струились по мордочке из грустных глаз его. Явно сей тревожился, что копытами коня моего повреждены будут водозапрудные постройки вкупе с жилищами данной популяции... Не скрою, я был обескуражен, сам зарыдал и поворотил коня."

Гаваудан умолк. Мадлен к нему придвинулась.

"Эх, - сказал Болдуин растроганно, - преподают же пример человечеству сии трудо- и братолюбивые зверушки!"

А сэр Ричард превесьма развеселился. Забыл гневаться! Лишний раз удостоверился в никчемности трубадура. Даже в охоте не сведущ. Всякому же зверолову ведомо, что ятра бобра применяются в медицине. Для добычи оных особые обучаются охотники. Так вот, окружен будучи сими охотниками, бобр отгрызает у себя ятра, самоуничижением таковым, паче гордости каковое, давая понять: "Нате, сволочи, подавитесь!" Причина плача вышеупомянутого зверка в том заключалась, что невежду счел заядлым звероловом и зря совершил отчаянную поступку. Злощастный бобр! Тщетное геройство! Не трубадур, а трепло.

Покуда решал, уличать его или пощадить, за табуретом оставили тему охоты. Болдуин приподнял кувшин - оный оказался уж пуст. Захныкал:

"Вино все выпито. Как бы послать Ивана в деревню."

Мадлен закричала в коридор:

"Иван! Иван!"

Гаваудан поискал на себе кошель, нашел, раскошелился. Болдуин тоже не оплошал, высыпал на табурет несколько мелочи.

Сэр Ричард было дернулся с места, не гоже пить на чужие, но где его вещи понятия не имел.

"Да сидите, сидите, - сказала Мадлен. - Сего дни вы достаточно отличились. Мы вас чествуем сего дни."

Появился этакий заспанный, этакий детина, этакий Иван.

"И чего не спится? - ворчал. - Уж заполночь. И ты, дед, - обратился он вдруг к сэру Ричарду, - спал бы. Поди, замерз, в луже-то лежа? А чего искал промеж ног, пиявицу, да? Умора. Мы с Жаком идем, а ты в луже. Перебрал, что ли? Насилу заволокли в замок."

Мадлен отвела его в сторону, вручила деньги и кувшин.

"Ладно, счас принесу, - пообещал Иван. - Одна нога здесь, другая там."

Уже на выходе обернулся к сэру Ричарду:

"Не боись, дед, похмелимся."

Сызнова уселись за табурет.

"Гаваудан, ну исполните же что-нибудь, покуда суд да дело", - обратился к трубадуру Болдуин.

"Ну что же, - сказал трубадур, - попробуем", и запел.

Сэр Ричард еще не опомнился от возмущения, произведенного в нем распущенным простолюдином, покуда возмущался мысленно, пропустил начало, а когда прислушался, услышал следующее:

"... и помнил девушку по имени Татьяна, волосы как мед, глаза как лед, и просыпался в государстве с башней Вавилонской, с местом лобным, где всего круглей земля (да и алей), с гробницами гранеными и атомной царь-пушкой, - клоп, как черепашка, удирал по зимней простыне, будильник разорялся: "дзынь-дзынь-дзынь" - о муки дзен-буддизма! просыпался, значит, в понедельник утром, в середине семидесятых.

И озарялся, что опять, опять опаздывает!

Нет, если натощак, то - успевает.

В гортранспорте, с ахиллами и гекторами в давке, вчерашним виноградом дышащими друг на друга, общую судьбу с пролетарьятом не сразу осознал.

И в цех входил, дичась...

Но и пролетарьят в свои ряды не сразу принял, мужи с фамилиями птичьими, звериными, оканчивающимися на -ов, -ев, или -енко.

Вотще во вретище стоял покорно за станком токарным!

Семь лет, и еще семь, - и еще семь! потребовалось, чтобы научился стаканы опоражнивать на равных.

И заслужил доверие.

В метелице металла по макушку,

Нарцисс, в зеркальные болванки нагляделся!

В уме центростремительно творил - ни дня без строчки - а на людях записывать стеснялся.

Заучивал, чтоб дома записать.

И помнил девушку по имени Наталья, волосы из каменного угля, а глаза...

В гортранспорте, как в невесомости - о грозди алканавтов! - возвращался с производства.

Яичницу сжирал как в страшном сне - в течение секунд.

"Немного подремлю", - и на диване дремал в сторону смерти...

Нет, вскрикивал и вскакивал! Садился за бумагу.

Чернилами поил большие сивые поэмы. Понукал их: "Н-но, заветные!.. А ну пошли в далекое от масс, но тоже, тоже семантическое поле!"

Так-то удовлетворившись, шел в детский сад при жирном, как свинья, журнале, - там раз в неделю мэтр устраивал смотр монстров. Мэтры ведь и монстры, в двух словах, - история словесности советской середины семидесятых..

Любимый я, а помнишь, как на семинаре молодых приматов, проводимом в храме муз, с трибуны в кои веки декламировал свои творения?

Потом в кабак спустился, и манили мэтры палками похвал: "Способная горилла, но - горилла!"

На четырех ногах был в хлам, и хам, и полз, рожденный поздно, и с мэтрами, и с монстрами обменивался комплиментами, как в комнате кривых зеркал...

Все разногласия с тоталитарным строем исчерпывались тем, что не печатают твои творения? Не стыдно ли?

Не стыдно.

Вил вервие шагов обратно к дому, предтеча, крестики мороза на ресницах, на ложе сна ложился, и жена дышала в спину. Или - нет, брала весло жена, гребли, и клоп, как виноградина гнилая, на простыне подпрыгивал.

И помнил девушку по имени... и вдруг о смысле своего существования задумывался. Не умел осмыслить свое существование! Неужто ради чепухи чернил посмертных и существую?

О, вскрикивал и вскакивал! И сызнова садился за бумагу - зачем?

Так продолжалась, продолжалась, продолжалась жизнь некоего одного из многих..."

Ох, что-то ничего не понял сэр Ричард, выслушав вирши сии. Зарапортовался трубадур, двух мнений иметь не можно. Ничего не понял и вопросил саркастически:

"Ну и кого же из присутствующих очаровали вирши сии?"

"Мне очень пришлись по душе, - признался Болдуин. - Трудно остаться равнодушну к трагическому мировосприятию нашей европейской молодежи. Вдумайтесь в череду тропов, не часто уклюжих, но всегда пережитых личностно!."

"Да не во что вдумываться, - не уступал сэр Ричард. - Уши вянут. Претенциозно и несуразно. Автор, кстати, и сам это чувствовал. Почему, например, использовал в своем тексте имена варварские, а не простые, привычные: Мелисанда, скажем, или Розамунда? Отвечаю: ловчился не одним, так другим способом остаться в памяти слушателя. Но ведь и не выговорить: Наталь-йа, Тати-йана! Что же касается юношей: хороший крестовый поход, и вернутся сии бодрыми и деятельными."

"Ежели вернутся", - парировал Болдуин.

"На войне как на войне", - развел руками сэр Ричард.

"Но не всем же быть Бертранами де Борнами, - не унимался Болдуин. - Потерянное сие поколение..."

"Поколение!... Все юноши от сотворения мира - потерянные! Находят себя лишь те, кто себя ищет. Таковых же во всяком поколении на перстах перечесть можно... "

"Давай однако поговорим о сих конкретных виршах".

"О сих конкретных? Ты ведь знаешь, я солдат... Но со школы рыцарской еще помню определение прекрасного... погоди, как это там?.. "созерцание бесконечного в конечном", так ли?"

"Несомненно смысл искусства заключается в усилии приблизиться к бесконечному, воспроизвести блеск его... по возможности", - подтвердил Болдуин.

"Вот-вот. И ежели совестлив пиит, то и старателен в отделке виршей. Сей же Гаваудан тщеславится, более озабочен выглядеть, нежели быть, а уж как сплетена канцона - дело для него десятое. Вдобавок, промашки мастерства норовит представить изыском оного!"

"Г-м, тебя, стало быть, занимают взаимоотношения этики и эстетики? Forma и formositas... связь между сими понятиями завещали нам древние! У Алкуина, твоего соотечественника, в трактате "De Rhetorica seude vertutibus"...

"Алкуина не читывал", - уж отнекивался сэр Ричард, надоело ему, голова шла кругом.

"А мне, - настаивал Болдуин, - мнится, что автор как раз произвел чистосердечное излияние своего лирического "я". Не героично ли жертвовать красотами стиха ради искреннего излияния?"

"Ладно, довольно о сем предмете, - отрубил сэр Ричард. - Когда же принесут вино?"

И вдруг получил пинок в щиколотку! Воззрился гневно на присутствующих и уразумел, что Мадлен с Гавауданом, беззвучно хохочущие, пинают друг дружку ногами под табуретом, ему же досталось, увы, по ошибке. Гаваудан держал под табуретом еще и руку.

"Вот, значит, какая у него поэзия? - процедил сквозь стиснутые зубы. - Героическая, значит? Гаваудан, что же я не встречал вас на полях сражений? Участия вашего в ристалищах также не припоминаю. Вместно ли героическому пииту воспевать лишь чужие успехи? Я, кажется, к вам обращаюсь! Отвлекитесь!"

Гаваудан отвлекся и, не переставая улыбаться, отвечал:

"О да, работу спортивного комментатора нельзя, конечно, назвать творческой, но она много мне дала, я научился быть лаконичным. Позже моя поэзия усложнилась, пришли другие темы. А троицу вашу я всегда выделял. Где они теперь, Малютка Эд и... как его... ну ладно, забыл... что с ними сталось? Вместе вы здорово играли. Эдвард, кстати, иногда пропускал тренировки - известно ли вам, для чего? Чтобы при дворе Алиеноры Аквитанской послушать тогдашних молодых. И я поражался тонкости суждений сего внешне простоватого..."

"Ну ты!.. - сказал сэр Ричард, поднимаясь, - плащ упал, белели проклятые подштанники (и плевать). - Эдварда не трожь!"

Но хотя и встал, и с воинственным видом, но решимости в себе не чувствовал, а чувствовал лишь усталость.

Сызнова сел, уронил кулак на колено. Огонь в очаге мигал, мигал.

"Что с вами? - вскричала Мадлен. - Вам нездоровится? Не следует в вашем возрасте толь распаляться!"

Тут в коридоре зашуршали соломою. Ворвалась, тявкая, собачка. Вошли хозяева замка, виконт с виконтессою. Следом шел Иван с кувшином и рассказывал:

"Насилу-то заволокли в замок. Все пиявицу искал на себе. Умора."

Женский смех в ответ прозвучал толь низко и хрипло, что сэр Ричард вздрогнул.

И руки задрожали, и ноги. Пред мысленным взором возникло дрожащее сизое поле, дрожащая белая башня. На скаку оборотился - не было сзади подруги с красным от ветра лицом. Зато собачка завозилась как назло возле ног сэра Ричарда.

Болдуин и Мадлен со свитками в руках устремились в темноту.

"Виконтесса, не откажите в удовольствии, - лебезил Болдуин. - Вы неоднократно высказывали желание иметь в библиотеке "Etymologiarum" Исидора Севильского.

Из мрака прозвучало нечленораздельное.

"А у меня, - перебила Мадлен, - подарочек тоже неслабый. Вот, милая, чмок-чмок, заполучи "De imagine mundi" Гонория Августодунского. Ты рада? У нас для тебя приготовлено еще кое-что."

Выдвинул подбородок, приготовился встать для знакомства.

"Знакомьтесь, - тараторила Мадлен. - Это Гаваудан, покуда не очень знаменитый, но жутко талантливый."

"А кто сей? - спросил хриплый голос и - о Боже милостивый! - сэр Ричард едва не упал с сундука! - пред ним стояла карлица, плосколицая, с крюковатым носом, за кончиком коего следили оба выпученных глаза. Хилые ручки из огромных воронкообразных рукавов тянулись к сэру Ричарду. Вскочил, вспомнил, что плащ на полу, нагнулся, стал шарить - проклятая собака утащила, не иначе! Стоял в неприглядном белье, без оружия...

"Кто сей?" - повторил голос. Мадлен шепотом пояснила. Лицо по мере слушания осклаблялось, блеснули при свете очага янтарные (гнилые) зубы.

"Великана победили? - неотрывно глядела на кончик носа своего. - И теперь на родину собираетесь? Carere patria intolerabile est."

Не ведал, что и ответить. Отвращение, преодолеть каковое не находил силы, не позволяло поднять взор. Сызнова замигал огонь в очаге. Мадлен подхватила под руку, усадила на сундук.

"Что она сказала? - спросил, задыхаясь. Мадлен перевела.

"Каков же муж? Где он? Почему в тени?" - размышлял в смятении.

Расселись за табуретом и распознал мужа, сей, в подростковом панцыре, кивнул учтиво.

"За что пьем? - бодро сказал Болдуин, коему Иван из уважения к авторитету налил первому. - Предлагаю за поэзию. Вы еще услышите, виконтесса, какие славные вирши плетет Гаваудан. Также сгораю от нетерпения узнать, что сочинили за последнее время вы."

"Mellius canes colluto gutture", - отвечала. Мадлен, заметив взгляд сэра Ричарда, перевела на ухо.

"Теперь, дед, твой черед, - Иван подал кружку сэру Ричарду. - Не задерживай общество."

Молча, залпом выпил.

"А я пью за сэра Ричарда! - воскликнула Мадлен. - За успехи его воинские и счастие в жизни личной!" - поставила кружку и громким шепотом сообщила виконтессе: "Сэр Ричард у нас одинокий мужчина!"

"Penelopen ipsam, persta modo, tempore vinces", - было ответом. Мадлен захохотала и не перевела.

А сэру Ричарду было уж все равно. Сидел с разинутым ртом. Срочно требовалось на свежий воздух.

"Я скоро вернусь", - пробормотал, вставая.

"Дед, это по коридору прямо", - сказал Иван.

Шатаясь, шел по коридору.

"Пора, пора в Нортумбрию, на родину пора", - бормотал.

Слева чернел проем, откуда веяло холодом. Шагнул, не раздумывая. В ушах зашумело от ветра. Сей ход чрез два или три шага стал лестницею. Дрожали колени. Поскользнулся - растопырил руки - уперся в стены. Рассудил двигаться на четвереньках. Перстами нежно протирал влажные ступени и лишь после полз. Сверху узнаваемо сквозило. Лестница вела на замковую стену.

Тут затылок налился прошлым и перевесил, повлекло назад. Еще пытался, как при выпадении из седла, падать грамотно, но сообразил, что не успеть, не успеть, не удалась жизнь и только мнилась исполненною смысла, а на самом деле подвиги сии не смешны ли, смешны, смешны, достойнее было бы погибнуть молодым, как Малютка Эд или этот... как его... ну ладно, забыл... чем так маяться, испытывая разочарование за разочарованием, и катился кубарем, и слышал звучный треск черепа при ударе о плоскость ступени...

И не стал взывать о помощи.

СЭР ЭДГАР

Сэр Виллиам прокашлялся и начал:

"От сотворения сей варварский народ изнывал от зноя в пустынях, но вот некоторое время тому переместился в области попрохладнее и, как насекомые, быстро-быстро там размножился. Когда же сообразили, что числом как никто несметны, вознамерились подчинить себе Вселенную. Глумливо похваляются, что безжалостным избиением почистят грешный, грязный сей мир. Руссию и Польшу разорив, стоят уж на пороге Алеманнии. Они желтоликие, с приплюснутыми носами, и все, как один, страдают косоглазием, туловом толсты и пешие относительно неуклюжи по причине короткости ног. Зато на конях скачут баснословно резво. Чрез реки и озера переправляются на кожаных надувных лодках. Доспехи у них шиты из ослиных шкур, думаю, дубленых, и на груди у всякого пластины из твердых сплавов, а спину не велят им начальники беречь, чтобы и помыслить о бегстве не посмели. Мечами машут с частотою несусветной, луки мощностию не уступают лучшим аглицким, вдобавок, наконечники стрел обмазаны ядом..."

"Так они вероломнее сарацынов, что ли? - уныло спросил сэр Эдгар. - Я слыхал, что изобретены стрелы со смещенными наконечниками, небывало вредоносные при поражении, но применять таковые не решается ни одно христианское государство, дабы не прослыть нарушителем конвенции европейского рыцарства. Быть может, употреблением сих наконечников токмо и возможно противустоять сатанистам? Прости, Виллиам, я перебил."

С месяц назад сэра Виллиама, как представителя от пограничного региона, вызвали в Лондон. На закрытом совещании при дворе обрисована была международная обстановка (апокалипсическая), собравшимся раздали свитки с наставлениями, как противодействовать тартарам на оккупированных ими территориях. На обратном пути завернул по-соседски к сэру Эдгару поделиться новостями невеселыми.

Продолжил повествование:

"Женщины тартарские тоже верхами скачут, преискуснейшие лучницы, и не щадят никого, узкими, как щелки, очами не взирая на пол, возраст или титул, и которая жесточе, та и пользуется успехом у мужей племени своего. Сии диаволицы низкорослы, широкобедры и до безобразия безгруды. Питается сей народ сырым мясом даже и собак, с жадностию разрывая руками и запихивая в рот кровоточащие куски.

За неимением животных, ежели голодны, употребляют в пищу человечину, правда, вареную. Жажду утолять способны, лакая из луж. Или отворяют вену у коня своего и высасывают столько крови, сколько надобно..."

"Что же делать? - прошептал сэр Эдгар одними устами, а перстами трепетными нацедить нацелился пива из глиняного кувшинчика, чтобы и хлебнуть с тоски, но сэр Виллиам сызнова раскашлялся (кха-кха-кха), ручищами размахался, смахнул кувшинчик со стола, натуральный медведь нортумберлендский. Сокрушив кувшинчик, улыбнулся виновато. Скакал из Лондона семь зимних дней, в один из оных и простыл на скаку.

"Уж досказывай, - угрюмо сказал сэр Эдгар. - Впрочем, тошно слушать."

Со скрипом в вертлуге поднялся. Зрелость - не радость. Никогда крепостию телесною не выделялся, отчего и занимался непритязательно сельским хозяйством на доставшихся по наследству землях. Окрестное рыцарство на земли сии не зарилось, зная, что сам сэр Виллиам опекает безмощного соседа.

Сам сэр Виллиам был - ого, какой рыцарь. Среднего росту, однако плечист, костист, даже под кольчугою заметно, колико мускулист, на редкость бодрый старец. Спереди власы отпустил до глаз, моде придворной следуя. Ему бы, старикану суетному, пеплом главу присыпать, ведает ведь, что означает нашествие тартарское.

"Я ведь еще не был дома, - сказал сэр Виллиам. - Матильда, чаю, извелась, ожидаючи. Тряпок бабе везу воз. Поскачу, отчитаюсь, а вечерком загляну сызнова, тогда и померекаем, что делать, как быть."

"Буду рад, - дрожащим голосом ответствовал, проводил, вялыми перебирая ногами, гостя до двери. - Нет, пожалуй, провожу тебя не только до двери, но и до границ поместья моего. Неделю не был на свежем воздухе."

В медном зерцале на стене заметил с отвращением уж привычным: гостю по плечо, голова как одуванчик, шерстяной балахон вервием препоясан.

Спускались по винтовой каменной. Из пиршественного зала слышались клики, бряцание струн. То сын с наперсниками бился кубком о кубок. Там же, верно, и Цецилия. Не сводит с чада очарованных очес. Не в отца сынок, не оспоришь. Единственная утеха в замужестве незавидном. В свои осьмнадцать верховод юношества. С майским призывом сбирается в крестовый поход. Цецилия попустительствует вакханалиям, перемигивается с юными бражниками, то и дело удаляется с иными в закутки под предлогами, ну, например: "Томас, деточка, в коридоре светоч потух, запали, сделай милость, я покажу, где!" или "Майкл, мальчик мой, проводи в кладовую, одной боязно, там мыши!"

Когда шествовали мимо пиршественного зала, она и высунулась, краснощекая, с глазами блестящими, свеща в руке сияла.

"Сэр Виллиам, уже уезжаете? Что так быстро? Не рассказали о жизни столичной..." - пошатнулась, ноги расставила как... как... ть-пфу!

И не ведает, что конец света приблизился. Ну, а коли доведается, что тогда? Все равно не поверит. Ведь женщина.

Надеялся, что, будучи увлечена общением с молодежью, вернется она в пиршественный зал. Цецилия однако не отстала, вышла следом во двор. На морозе нимало не поеживалась в тунике с вырезом. Ухмыляясь, изрыгала в лицо сэру Виллиаму клубы винного пара. Двусмысленную свещу держала в кулачке торчком - безвидным было пламя при свете зимнего полдня.

Покуда валеты седлали коней, сэр Виллиам повествовал потешное о жизни столичной, перемежая хохот кашлем, но сэр Эдгар не слушал. Озирал на прощание тесный дворик: стены из глыб, дубовая скамеечка, тополь с желтою кроною (не облетела пока еще)...

Выехали из ворот, сэр Виллиам заторопился к Матильде младой, каковую сделал хозяйкою замка сразу по смерти жены предыдущей, а сэр Эдгар направился в сторону леса. К морю не хотелось, ветреный выдался день. И раздражало: верещатники уж очень сребрятся, больно глазам. А в лесу полутемно, с изморозью изумрудно, и не холодно, а вот как раз хорошо.

Не будучи храбрецом, прогуливаться любил все же в одиночестве. Лес по обочинам был вырублен, и сэр Эдгар успевал загодя заметить встречного. Тотчас поворачивал обратно. Стыдился, конечно, трусости своей, но супротивление оказывать не умел, - никогда не брал в руки меч, даже деревянный учебный. Усталым себя чувствовал, сколько себя помнил. Сызмала донимали приступы тошноты, неурочное мочеиспускание. Словом, не боец, не воин.

Это еще повезло со временем, внутри коего родился и жил. Тихо было тогда в Нортумбрии, шотландцы границу не нарушали. А может, и нарушали, да никто из рыцарства окрестного за помощью к сэру Эдгару не обращался, знали: проку от него практически ноль.

Возвращаясь с прогулки, обычно пришпоривал коня, ибо страшился: вдруг отсутствовал в замке не час, как мнилось, а лет эдак триста? Про такое слыхивал: поскачет рыцарь на прогулку, воротится вечером, а в замке уж иные живут и в ином уж времени, сто лет уж, оказывается, минуло, и никто рыцаря сего даже по имени не помнит. Домочадцы могут также подвергнуться облучению чарами колдуна какого-либо, - сделаются, например, незримы. Или же, не утратив знакомые облики, станут призрачны! Однажды после прогулки не выдержал, принялся ощупывать Цецилию: не дым ли, не dream ли? Она, решив, что домогается, задрала подол. В который уж раз обманул ее ожидания. Прелесть соития заранее ничтожило сознание ответственности за последствия нег. Не чувствовал в себе силы защитить новорожденное существо. Осьмнадцать лет назад был смелее - и родился сын.

Закружилась голова - даже за холку коня ухватился - вспомнился эпизод из отрочества. Таким же зимним днем сидел во дворике под сению тополя на скамеечке дубовой, крепка еще казалась скамеечка, следил за круговращением облаков, вдруг черный лист свалился на колено, как свиток. Развернул свиток сей - черно и пусто! Впервые подумалось: "Мы, люди, мимолетны и, величаясь наивно размерами и свойствами плоти, в сущности же мнимы!"

С тех пор не стихало щемление сердца. Ведь жизнь в погранзоне знаменательна. Нигде толь часто, как здесь, не терзает ум иглоукалывающая догадка: "Обитает род человеческий на границе жизни и смерти!"

В давнишний тот зимний полдень влага градом посыпалась из глаз, и штаны увлажнились, горячая струя побежала по внутренней стороне бедра. Дошло до отрока, что в любой миг можно жизни лишиться. И не узришь боле ни стен замка наследственного, из глыб якобы неколебимых, ан нет, уже пещеристы, ноздреваты глыбы сии и на глазах прашатся, ни тополя, тоже ведь тленного, отрясающего с ветвей мерзлые листы, ни скамеечки сей мнимо прочной, а на деле обреченной обратиться рано ли, поздно ли в труху, ничего и никого боле не узришь, ни ближнего, ни дальнего!"

И побежал к мамочке, мыча бестолковщину, запыхался, топоча по каменной винтовой, с ревом ворвался в спальню. Мамочка лежала под балдахином навзничь. С закрытыми глазами. "Нет! Нет!" - закричал и, слава Богу, разбудил. Улыбнулась, бледная, притянула к боку своему такому теплому. Погладила по голове. Но молчала. Не опровергла его открытие. С того дня предался размышленьям. Но размышлять не означает ли малодушествовать? "Смелый смеет, а трус - все вхолостую схоласт!" - ответствовал немудрящий сэр Виллиам на попытки поделиться насущными сумнениями и рекомендовал чаще бывать на воздухе, на людях, навеселе.

Жмурился с гримасом скорби. В солнечных небесах не было ни тучки. Речка за дни, что не покидал замка, замерзла. По заледенелой ее поверхности крестьянских мальчиков орава скользила, размахивая кривыми палками, наперегонки за черным камушком. Как мечтал во младенчестве - на равных с другими в бучу! Не дал Бог мочи состязаться. Стеснялся в толчее сверстников ославиться смрадным выхлопом или окропить лед многоточиями янтарной урины...

Отец его погиб в крестовом походе, и будучи он единственным сыном, собирался в юности заняться сельским хозяйством имения, коего сделался наследником, но когда по выбору мамочки женился на Цецилии, та взяла на себя заботу о землях и замке и тем освободила от иных забот, кроме как размышлять о мнимости матерьяльного мира. Слонялся по замку немыт, нечесан, с розовыми от постоянного пребывания в полумраке белками глаз. Цецилия в начальный период замужества искала близости и даже добилась от него сына, но он с годами все ниже опускал зрак, все реже годился для совокупного ложа.

Мамочка звала его глупышом, покуда способность говорить не утратила. Нрав имела суровый, поскольку рано лишилась мужа, все одна да одна управлялась с поместьем, и замком заведовала, и сына растила, - трудно! Спасибо сэру Виллиаму - некогда был влюблен в нее, и хотя не ответила взаимством, по старой памяти опекал бескорыстно. Желающих свататься премногих не пускала на порог. Иные предпринимали осаду с целию захватить замок, и тогда сэр Виллиам прискакивал на зов рога, с каковым взбегала на замковую стену верная памяти супруга вдова. Да, по голове гладила скупо, - хотела воспитать настоящим рыцарем. По прошествии лет удостоверясь, что сие не получится, стала гладить по голове чаще. "Глупыш ты, глупыш", - шептала, улыбаясь с подушки. Нездоровилось ей, медленно меркла под балдахином. Уже не размыкала уста и вежды, когда на коленях рыдал подле.

Ведал, что и жена заглазно именует его не иначе, как "мой глупендяй". Не обижался. Можно понять Цецилию в ея положении вдовы при живом-то муже.

Валеты сквозь зубы ворчали: "Недоумок". Сын мрачнел при виде отца. Сэр Эдгар признавал правоту близких. Ну да, недоумок. Ведь так и не сумел выработать теорию, опровергающую отроческое отчаяние. Но и творениями любомудров именитых утешиться не льстился. Перелистывая чтиво развлекательное, не верил веселости автора. "Либо притворяется, либо еще глупее, чем даже я. Неужто не соображал, где и для кого сочиняет комическое? В юдоли ведь!.. Для обреченных же!.." Когда же читал произведение, в коем иной прехрабрый отваживал к смерти, становилось совсем тошно. Тряслись руки. Испускал непроизвольные пуки.

Соседи не приглашали на пиршества, или там на турнир, или там на охоту. Надоело, что круглый год сказывается нездоровым. Так не бывает! А - было.

Да ведь и жил в мире, коему еще древние предрекали скорое небытие. Ветр в английском захолустье вообще-то веял мерно, но иногда с моря задувало, и сэр Эдгар понимал, что это первые порывы бури апокалипсической из предбудущего.

О, примечал предзнаменования! Деревья вкруг замка произрастали весьма древние. Да и вереск остался прежним с тех пор, когда младенцем ползал под развесистыми сими кронами.* Или вот, наблюдая, как рыбари выбирают невод, спросил у простецов, сходственны ли теперешние рыбы с теми, коих вылавливали тридцать три года назад? Смеясь, отвечали утвердительно. Так! О сем и догадывался. Мир не меняется! Правду, значит, пишут: мирозданье было сотворено все сразу. Сотворено давно и на время, отмеренное с точностию до тысящной доли мига, не долее. Причем время ничтожится быстрее мирозданья, каковое в своем существовании отстает. Древнего в мире больше, чем юного - эвона сколько в одной только Нортумбрии вполне еще прочных руин. На строительство новых замков или для возникновения рыб небывалых времени, похоже, не осталось.

Поутру утешался солнечным восхождением, но и сетовал ежевечерне: "Закатывается же!" Жемчужный диск еле просвечивал сквозь серые облаки. Правда, пилигримы, гостившие в замке, уверяли: "На севере везде так, а вот в Святой земле по-прежнему светло и жарко!" Но что означает "по-прежнему"? Никто из пилигримов и представить себе не может, как пламенел сей диск в первый миг от сотворенья. И сотворен же был озарять плоскую нашу планету равномерно. Нет, не иначе, как оный уж догорает, уж истощились энергетические ресурсы оного.

Задавался вопросом, куда девается время. Некоторый пилигрим

* Снова этот развесистый вереск! Ничего не понимаю!

поведал ему, что негде обнаружили пещеру, откуда в сей мир изливается воздух. "А не удастся ли отыскать скважину, сквозь которую утекает время? Пусть не все, но хотя бы местное, нортумберлендское?" Заглядывал в пещеры и прочие впуклости земной коры (однажды зверь, норы обитатель, пребольно цапнул кохтями за нос). Продолжал размышлять: "Вот ведомо, что Рай существовал в прошедшем, существует в настоящем и даже будущем временах. За его оградою произошли известные события. Но ежели Рай существует и будет существовать, то ведь и события сии доселе там повторяются и повторятся. Ева как срывала яблоко с древа, как грызла сей плод белыми молодыми зубами, искушая сим примером Адама, так и... О, не ясно ли, что события сии произошли, происходят, произойдут не во времени, и Рай, следовательно, для меня-то, минутного, не существовал, не существует и никогда не будет существовать. Сие несомненно, увы. Сомненно зато утверждение ученых, что расположен сей заповедник на Востоке. Ну нет же! Нет! Рай вообще в инаких измереньях, каковые, заметим, нельзя и помыслить неподлинными. Но тогда получается, что время и пространство, в коих обретаемся, мнимы?

Вот именно! Именно! Матерьяльное лишь по видимости плотно, а навостри зрак, и приметна станет ветхость веществ - всех! Самый воздух утл, и ежели провертеть в нем диру, не вскроется ли пустая мрачность? При мысли сей обливался хладным потом. В юности быв посмелее, уходил в безлюдные верещатники и подолгу протыкал палкою воздух. Ныне уж не сумневался, что зримо существующее в сущности не существует. Очевидно же: чем менее времени отпущено для возникновения живого существа или на строительство нового замка, тем призрачнее оные, а зачастую насквозь таковы. И пускай potentia творческая в человечестве не исчерпалась и призраками полнятся наши сны, претворить их в нечто осязаемое времени уж не хватает.

К счастию, не мучился кошмарами. Одно лишь сновиденье, с загадочным являясь постоянством, смущало:

Некий виделся град на берегу широкой реки. Серые облаки, в точности нортумберлендские, застили небо. Сэр Эдгар якобы стоял на гранитных набережных плитах у входа в сад. Жадно озирал панораму противуположного берега: бастионы крепости, златой шпиц с ангелом на верхушке. Озрясь назад, дивился садовой ограде: железные жерди венчались позлащенными навершиями. Чудный сей частокол делили на равные промежутки круглые каменные колонны. Зеленые купы за оградою кипели!..

В слезах пробуждался. Спиралось дыхание. Мнилось, что бывал в граде сем! Ведь вот всего лишь мнилось, а уж так тосковалось. Опрашивал пилигримов - пожимали плечами: "Затрудняемся ответить, в каких краях град сей."

Проникал смысл сновиденья: воображать инакие время и пространство - только мучиться.

Вспомнил о сообщении сэра Виллиама, - голова сызнова закружилась. Остановил коня, слез. Всхлипывал, шмыгал носом. Вот и приблизился конец света. Ужли? Солнечно. Морозно. Ни зарниц в небесах прозрачных, ни трясения почвы под ногами. Бодрый старец в блестящей кольчуге поведал престрашное и поскакал к молодой жене, поскакал вовсе не утешаться, а попросту тешиться.

Вдруг свист искусственного происхождения дошел до слуха. Очнулся от задумчивости. Свист, точно, был художественным. Отметил, что конь, предоставленный самоуправлению, завез его в дебрь. Двинулся на звук чрез кристаллические кустарники. Скоро вышел на поляну. Опаленные мразом грибы чернелись несметно. Посредине пылал костерок. Подле оного на ковре сидели друг напротив друга двое мужей в кожаных одеяниях и в кожаных же колпаках. Один и насвистывал на дудке. В отдалении маялся многоребрый сизый ослик. Еще поодаль семенила по кругу девица, переступая с носка на пятку, откидываясь прегибко или кланяясь пренизко, а то и вертяся волчком. При сем была она плотного сложения, коротконогая, с круглым желтым лицом. Платье туго облегало плоскую грудь, но внизу весьма расширялось. Чрез умышленные прорехи мелькали мускулистые икры. Муж отложил дудку. Девица теперь двигалась без сопроводительного свиста. В тишине чавкали давимые ея стопами грибы. Черные власы развевались.

Сэр Эдгар уже смекнул: "Сии суть странствующие жонглеры!" Подтверждая его догадку, девица вспрыгнула на спину ослика, встала на руки, согнула голые ноги и просунула их под мышками так, что подошвы башмаков вылезли по обе стороны побагровевшего лица. Премерзостный представила собою вид! Не терпел акробатов и лицедеев. Решил удалиться, но тут другой муж заговорил, и сэр Эдгар тотчас заслушался:

"Эх, Володя, ведь я же в молодости был приходским священником. Про обязанности свои тогдашние распространяться не стану, все равно не поймешь, да и не исполнял я обязанности сии надлежащим образом. Был собою пригож и не косноязычен. Грех похваляться, но удовлетворял почти всех женщин селенья (выключая пожилых и уродливых). Поскольку наперсницы мои не притязали на большее, таковым жизнеповедением нимало не совестился. Но вот с некою Эммою, женою кузнеца Джона Смита, вышло у нас иначе: воспылали мы друг к другу действительно страстным чувством и сделались беспечны. Кузнец доведался о наших сношениях. Подстерег меня в роще и при помощи двоих подмастерьев вознамерился проучить. Защищаясь, я в злополучной запальчивости умертвил одного из нападавших. Доныне жалею, что не мужа. Эх, Эмма. На суде ничего другого не оставалось, как отказаться от подданства. А, ты же не ведаешь, как у нас поступают с такими, каков я был, добровольными изгнанцами. По прибытии в порт, ближайший от места преступленья, должен несчастный немедля перебраться на палубу какого-либо готового к выходу в море корабля. Ежели отплытие намечено, допустим, на завтра или даже чрез неделю, приходится изгнанцу ждать, стоя от заката до рассвета по горло в воде, и лишь ночевать позволено ему на скромной береговой кромке. Отвезли меня в порт. На беду штормило. Умолял корабельщиков поднять якоря и парусы. Колебались. В рубище, с крестом деревянным в руках три дни, как прибрежная водоросль, колыхался в ледяном прибое на границе между Альбионом и всем остальным миром. Но хлад волн - ничто в сравнении с ужасом, каковым обнимался. Жить предстояло в чужом каком-нибудь краю, по чужим каким-нибудь законам. Хуже нет, чем сия пограничная ситуация, как обозначают таковое состояние филозофы, коих ты не читывал и вряд ли прочтешь, поколику грамоты не знаешь. С тех пор я довольно скитался, воевал в Испании и ходил с купеческими караванами на Восток, в плену тартарском томился, ведаешь сам, каково в плену тартарском, недаром вместе бежали, а вот пережитое в первые дни изгнанничества никак не избуду. Хуже нет пограничной ситуации, да."

Сэр Эдгар слушал, редко дыша. Рассказчик сочетанием мужественных черт, синими глазами и веком напоминал сэра Виллиама. Муж с иноязычным именем, на дуде игрец, сидел к сэру Эдгару спиной. Девица соскочила с ослика, не сменив позу, подпрыгивала на земле, как огромная лягуха.

"Почему, спросишь, надумал вернуться на родину? - сызнова заговорил первый. - Ладно, слушай. Однажды в некоторой пустыне наш караван набрел на оазис. Изможденные спутники мои остались подле источника, я же, будучи любознателен, вошел в чащу. Вскоре заметил, что поднимаюсь в гору. Воздух, что характерно, не холоднее становился, а уже обжигал паром, как в русской вашей бане, в которой, помнишь ли, стало мне худо. Взошед на вершину, увидел я сад, обнесенный высоким дощатым забором, поверх коего тянулась железная колючая проволока. Продвигаясь вдоль забора, очутился насупротив слепо-глухо-немых врат. Впрочем, отыскал щелку. Приникнув, обомлел. Природа по ту сторону превосходила себя самое. Растительность источала неслыханные ароматы. Птицы порхали стаями - рябило в глазах. Парами непривычными по составу и поведению шествовали звери. Например, лев и лань. Или - волк и овен. Тут увидел я и человека. Сей был наг и густо зарос волосом от головы до пят, невелик, но с чрезвычайно развитыми членами. Чело как таковое отсутствовало, зато нижняя челюсть весьма вперед выступала. Тусклым был взгляд маленьких карих глаз его, и толь горестно горбился, перебегая с места на место, что перстами досягал до земли! При виде мужа сего тошно мне стало. Не оборачиваясь, спустился с горы."

Между тем слушатель извлек из под полы бутыль, а из кожаного мешка высыпал горсть коричневых ягод. Собутыльники поочередно приложились к бутыли, молча жевали ягоды. Девица в позе лягушки как бы окаменела. Ослик переступал с копыта на копыто. Сэр Эдгар, замерев за кустом, замерзал.

"Хороши финики, - задумчиво сказал бывший священник, - хороши. И вот не забывал я о виденном в сем лесу, долгие годы помнил. А потом, уже в плену тартарском, познакомился с некоторым мужем, тоже англичанином, и сей в течение наших с ним ночных в бараке перешептываний не раз излагал следующую теорию: "Ежели, мол, вообразить карту мира и на оной точки, в коих развивались и развиваются исторически значимые сообщества, заметно же станет, что человечество в расселении своем сдвигается с востока на запад. Все древние царства возникли и пали на востоке, теперь вот на западе мощные младые королевства, но и сии придут в упадок, тогда последние очаги общежития и культуры переместятся в совсем уж тупиковые западные пределы, а после постигнет человечество гибель." Утешался, умирая, что поколику Солнце ежеутренне восходит с востока, то аналогично и человеческая история повторится в точности заново. Всяк утешается, как способен. Я же, об увиденном в Раю памятуя, рассудил за лучшее провесть остаток века на обреченном западе, нежели в плену тартарском дожидаться, когда еще просияет не вотще ли чаемый ex oriente lux. Почему и на побег решился, и вас, неприхотливых, подбил-таки. И пускай мне, нарушителю клятвы изгнанничества добровольного, на помилование рассчитывать не приходится, не жалею, что вернулся. Эге, костерок наш еле теплится. Айда за валежником."

Мужи поднялись с ковра и неспешно прошли мимо куста, за которым таился сэр Эдгар. Оба отличались статью, только муж с иноязычным именем оказался юн, румян и ступал нетвердо, в очевидном будучи подпитии.

Сэр Эдгар раздвинул ветки. Ничего толь не желал, как погреться подле пусть даже угасающего пламени. Уже протягивал к угольям руки, как вдруг услыхал звучание гортанного голоса. Девица, коей присутствие упустил из виду, жестикулировала, подзывая. Оступился, с перепугу пукнул. Девица оскалилась - зубы вострые, белые. Ни жив ни мертв сел на ковер. Приземлилась обок. На громадной ладошке поднесла ко груди сэра Эдгара коричневый сморщенный финик. Вставил ягодку в уста. Вкушая, не ощутил вкусовых качеств. Продолжала говорить. Мало того, что не понимал, но и слышал смутно. Руку властно поместила на плече сэра Эдгара. Лицо надвигалось как Луна. Елозил задом, отодвигаясь.

" !" - вдруг сказала, глядя, кажется, ласково. Но тотчас и смятение отразилось во взоре, ибо возвратились мужи. Сэр Эдгар вскочил на ноги. Юный муж прошел мимо, словно не заметил. Приступив к девице, размахнулся разудало. Оная же пригнулась и стремглав боднула оскорбителя в живот. Тот пошатнулся и сел на землю. Выкрикивал одно и то же иноязычное слово:

" ! ! !"

Меж тем престарелый бережно положил вязанку подле костра и с простертыми объятиями двинулся к сэру Эдгару. Лукавый! Не признавался ли давеча, что убийца и клятвопреступник? Нет, подале от сих сумнительных знакомств!

Поворотился спиною к лицедеям и припустил прочь. Поскользнулся на грибе, удержался на ногах. Бежал, ничего перед собою не видя. Чудом наткнулся на заждавшегося, заиндевелого коня своего. Прыгнул поперек. Конь, такой же пугливый, как хозяин, понес на предельной скорости.

ПЕРЕГРИН

Лет уже триста подряд шотландские школьники на уроках отечественной истории пересказывают хронику времен королевы Беаты.

Увы, ни в одном учебнике нет ни строчки о младшем брате мятежного адмирала, Перегрине, отличившемся в плавании эскадры коммодора Энсона. Под пиратскими флагами (а на самом деле выполняя правительственное задание) эскадра грабила в Тихом океане испанские транспорты.

Желая восстановить историческую справедливость, отец собирался опубликовать отчет сэра Перегрина об этой экспедиции. Собирался, но не успел. Делаю это за него я, сократив и по возможности литературно обработав текст (чтобы было не очень скучно).

"... а уж когда все мужи государственные уверились, что войны с Испанией не избегнуть, постановили перехватывать заблаговременно суда будущего неприятеля, идущие из тихоокеанских регионов с грузом серебра и золота, для каковой цели и была отряжена эскадра под водительством лорда Энсона.

Шесть кораблей получил в распоряжение коммодор Энсон и загрузил их достаточными на первое (весьма длительное) время припасами провианта, и ежели бы раздолбаи адмиралтейские отнеслись к своим обязанностям столь же рачительно..."

Апологию распорядительской деятельности коммодора уснащает Перегрин подробнейшими примечаниями, касающимися количества и качества муки, солонины, сыра и пороха, каковые опускаю, привожу только численность людей и пушек, задействованных в повествовании, да еще имена капитанов кораблей из уважения к их памяти, ибо в плавании этом почти все они погибли геройски.

Итак:

1. флагманский шестидесятипушечный фрегат "Центурион". - четыреста человек на борту (здесь и далее учитываются, помимо команды, подразделения морской пехоты);

2. пятидесятипушечный фрегат "Глостер", - триста человек на борту; капитан сэр Ричард Норрис;

3. пятидесятипушечный фрегат "Северн", - триста человек на борту; капитан Эдвард Еллоу; именно на этом корабле служил мой предок Перегрин;

4. сорокапушечный бриг "Перл", - двести пятьдесят человек на борту; капитан Мэтью Марчелл;

5. двадцативосьмипушечный шлюп "Алая роза", - сто шестьдесят человек на борту; капитан Денди Кид;

6. восьмипушечный тендер "Селена", - сто человек на борту; капитан Джон Мюррэй.

"Сведущие в морском разбойничестве, - продолжает Перегрин, - не могут не признать высочайший профессионализм и компетентность коммодора, проявленные им на подготовительном этапе экспедиции, тогда как Адмиралтейство крайне безалаберно отнеслось к обеспечению эскадры подразделеньями пехоты, и хотя по документам значилась затребованная цифра, на деле же не хватало трехсот человек!.."

Коммодор однако принял решение выходить в море, не дожидаясь, покуда укомплектуют личные составы его кораблей (начинали портиться съестные припасы). К тому же и шпионы испанские в припортовых тавернах усиленно поили матросов, выпытывая, куда это вы, парни, в какие то бишь края, и зачем собственно?..

Пасмурным утром за час до отплытия пригнали на причал сто старцев из Гриничской Госпитали. Все, как на подбор, седовласые, через одного ревматики или почечники, астматики или печеночники, старцы воздымали трости и костыли, требуя медицинского освидетельствования, каковое несомненно подтвердило бы ихнюю непригодность к морской службе, а когда стали их сталкивать в шлюпки, плаксивыми голосами утешали друг друга, что на кораблях, мол, по крайней мере выпивка дармовая. Юный мидшипмен Перегрин впервые уходил в плавание, поэтому проволочки адмиралтейских чиновников принимал как должное, а вот от стенания старцев его мороз подирал по коже.

Обернулся, будучи привлечен шумом на шканцах, и увидел, что капитан фрегата Эдвард Еллоу падает, сраженный обмороком. Вероятно, представил себе мысленно опытнейший Еллоу, сколь хлопотно будет ему с этакими инвалидными подразделеньями - в миг сделалось у него загустение крови, отчего и распростерся на палубных досках.

Перегрин приказал перенести капитана в капитанскую каюту, а сам заметался, разыскивая старшего или младшего помощников. Ни того, ни другого на корабле не обнаружил.

"Впоследствии доведался я от младшего, что накануне две опытные шпионки испанские подстерегли их у выхода из порта и соблазнили обещаниями известных услуг. За ужином натрусили из-под руки в доверчивые бокалы возбуждающего порошку. Моряки, не находя в себе силы от обольстительных отвлечься, помнили однако, что давали подписку о неразглашении военной тайны, и на все вопросы отвечали уклончиво. Когда же порошок перестал действовать, схватились за шляпы. Нет, сначала, конечно, за головы. Не надеясь уже застать эскадру на рейде и страшась трибунала, добрели до некой припортовой таверны, хозяин коей, как было известно старшему, помогал желающим перебраться на Ямайку, тогдашний оплот международного пиратства..."

Старцы, поднявшись на борт, выражали сомнения относительно остойчивости фрегата, критиковали парусное его вооружение, а заглянув в кубрик, разнылись, что и темно там, и сыро, и повернуться негде. Поручил боцману напоить их ромом и сложить на баке, дабы не путались под ногами. Устремил взор на флагманский фрегат. С "Центуриона" наконец-то подали сигнал поднимать якоря, но тут на причал выбежали еще двести морских пехотинцев, на сей раз юноши-призывники из глухих деревень, море даже издали не видавшие, зато громадные, краснощекие, голубоглазые. Размахивали мушкетиками, стрелять из коих, впрочем, еще не были обучены. Полдня распределялись по кораблям сии полевые цветы британского мужества.

Только разобрались с юношами, как с тендера "Селена" послышалось громыхание, и тотчас оный объялся пламенем, содрогнулся и затонул на глазах у экипажей других плавединиц эскадры и провожающих жен, детей, братьев, сестер, матерей, отцов и прочих близких и дальних родственников. Пылающие обломки рангоута низвергались с небес и, шипя, утопали в Темзе. Перегрин содрогался, не быв прежде свидетелем какого бы то ни было кораблекрушения.

"Отплытие отложили. Явились представители королевских спецслужб, начали расследование. Сперва заподозрили испанскую диверсию, но вскоре вскрылась истинная причина, незамысловатая и тем паче печальная: поскольку матрозам уже неделю как было запрещено сходить на берег, около кораблей денно и нощно крутились лодки виноторговцев. Привозили оные также и прелюбодеиц, коим по обычаю того времени дозволялось восходить на борт. Сколь ни препятствовали боцманы и офицеры, пианство, разврат и, главное, куренье табаку распространились по всем кораблям. И вот на "Селене" некий небрежный матрозик раскурил трубочку без крышечки недалече от крют-камеры, искра и залетела в бочку с порохом. Порох был, не забудем, отменного качества. Взрыв воспоследовал немедленно. Среди выловленных живых и мертвых насчитали столько же женщин, сколько и мущин..."

"...я велел боцману запереть юношей в кубрике и рому не давать ни капли. Также распорядился обшарить фрегат снизу доверху, дабы выявить присутствие лиц противуположного пола. Выявили с десяток непротрезвевших, с всклоченными волосами и помятым платьем. Одна прикорнула под пушкою, другая в трюме, третья, напротив, забралась на грот-марс, спасаясь, быть может, от чрезмерных домогательств. Погрузили их в шлюбку и отправили на берег.

Между тем капитан Эдвард Еллоу продолжал лежать в полубесчувствии. Судовой врач диагностировал сотрясение мозга.

"Уже и завечерело, на пристани мигали факелы провожающих. Ах, меня-то никто не провожал, и я догадывался, почему: престарелым родителям, даже если они уже получили мое письмо, в коем уведомлял их об успешном окончании военно-морской академии и зачислении в элитную эскадру, не по средствам было путешествие из отдаленной Нортумбрии в столицу на проводы младшенького, то бишь меня, а суровый старшенький, то бишь Александр, единоличный наследник имения, ни пенса, конечно, не дал ни батюшке, ни матушке на сию поездку. "Довольно с него, - пресек, должно быть, робкие ихние просьбы, - что ежегодно получал он от меня денежное вспомоществование". Попрощался мысленно с родителями и мысленно же попенял братцу за шотландскую скаредность его.

От грустных дум однако отвлекся - воспомянул с усмешкою, как после выпускных экзаменов в ожидании, когда станет известно, кого на какой корабль определят, заваливались, бывало, в излюбленную кофейню "Греческая", где, заняв, как подобает джентльменам, каждый по три стула (на одном - треуголка, на другом - владелец ее, на третьем - ноги), за чашкою шоколада предрекали пылко владычество Британии на всех морях - дайте лишь нам, молодым, поднять якоря! И вот выясняется, что должность мидшипмена обязывает не только подвиги при абордировании неприятеля совершать, но и привередливым ветеранам уметь потрафить, и решить на месте проблему занятости для деревенских, сено-солома, оболтусов... Тут с "Центуриона" просигналили, что в связи с разбирательством причин гибели "Селены" выход в море задерживается и что я, будучи замечен коммодором в подзорную трубку, заслужил решительными и грамотными действиями своими похвалу оного, посему приказано мне вступить во временное командование фрегатом. Ну что же, перво-наперво отогнал от корабля лодочников, сделав им предупреждение, что ежели сызнова явятся, встретят их ружейныс залпом. Запретил выдачу спиртного. Скрепя сердце приказал выпороть марсовых Джонса, Джонсона и Джинкинса, изобличенных в куреньи после захода солнца. Молодецкие марсовые при всяком взмахе плеткою вскрикивали: "А вот и не больно!", юноши же, коим в острастку на будущее велел присутствовать при экзекуции, толпились поодаль и трепетали..."

Коммодор рассчитывал задержаться от силы на неделю, но вышло иначе - дожидаясь попутного ветра, простояли на рейде месяц.

Перегрину приходилось часто бывать на берегу: то давал свидетельские показания по факту потопления "Селены", то расспрашивали его о личностях пропавших без вести старшего и младшего помощников (занимать эти вакансии и пускаться в плавание, начало коего ознаменовалось взрывом плавсредства, никто, кстати, не рвался), то принимал участие в совещаниях, на которых вносились бесконечные поправки и дополнения в план экспедиции. Уже через неделю на кораблях возникли проблемы с продовольствием. Старцы выказали завидные аппетиты, о юношах и говорить нечего. Обивал пороги интендантских ведомств, выколачивал средства, отслеживал качество и количество. Однажды возвращаясь заполночь на фрегат, заслышал доносившиеся из проулка плач и хохот. Вознегодовал, увидев, что столичные петиметры числом до десяти окружили одну беззащитную девицу с явным намерением обесчестить оную. Угроживая обнаженным кортиком, обратил в бегство подонков. Претерпевшая пожирала взорами симпатичного спасителя в голубом камзоле с позолоченными пуговицами и серебряными галунами. Проводил ее до дому и препоручил заботам ея родителей. Заливаясь слезами, объяснила им и Перегрину, что, возвращаясь из театра и раздумывая над содержанием пиесы, коя произвела в ея душе катарсис многоразличных аффектов, не заметила, как очутилась неподалеку от порта. Через день зашел справиться о душевном здоровьи спасенной. Быв обласкан всеми членами семейства, стал наносить частые визиты, ветра-то все не было. Серина, так звали девушку, встречала его радушно. Взявши друг друга за руки, сидели в палисаднике среди сиреневых и ясминных кустов, вскоре уже и целовывал ее безнаказанно. Родители, подсматривая, ничего не имели против. Многообещающий мидшипмен в качестве зятя их устраивал.

"Вдруг поднялся сильнейший попутный ветер, и поколику все к отплытию стало быть готово, эскадра поспешно снялась с якорей и двинулась к Спитхеду".

Адмиралтейство так и не нашло для фрегата "Северн" новых старшего и младшего помощников. Капитан Еллоу по-прежнему пребывал в прострации. Вынесли было его на палубу, уложили в шезлонг, дабы подышал свежим воздухом. Воззрясь на поднятые паруса, слабо улыбнулся. Повернувшись к Перегрину, хотел что-то сказать... Тут в поле его мутного зрения попался старец-пехотинец с костылем под мышкою. Капитану сызнова сделалось худо, замычал, мотая головой, и отключился. А ведь еще не ведал о юношеском пополнении!

На четвертый день плавания ветер сызнова переменился, простояли на рейде в Спитхеде три месяца. Перегрин, расхаживая с рупором по капитанскому мостику, мыслями уносился в Лондон, в полюбившийся палисадник. Поначалу питались вполне сносно - штормило, и коровы в клетках, установленных на верхнем деке, переломали себе ноги. Нужно было срочно забивать скотинку, посему в свежем мясе эскадра недостатка не испытывала. Тем не менее корабли гудели как ульи от беспрерывного старческого нытья. Ветеранов можно было понять: простужались в сырых кубриках, да и хронические заболевания у них обострялись. С юношами тоже не все было просто.

"Матрозы весьма скоро сделали им пагубную привычку к спиртному. На военном корабле любители горячительных напитков выходят из положения вот как: скажем, в понедельник двое отдают третьему свои порционы рома, и тот очень даже прилично захмеляется. Во вторник уже он уступает порцию одному из вчерашнего триумвирата, в среду - другому. Таким образом каждый третий на корабле пьян, что, впрочем, нимало не сказывается на трудоспособности бывалого матроза. Не то - юноши. Употребив, валялись на палубе в самых людных местах, нечувствительные к пинкам старших по званию."

Приходилось озадачивать юношей с утра до вечера: клетневали и смолили тросы, теребили паклю, щипали пеньку, расплетали старые снасти, смазывали салом мачты от топа до палубы. Замеченных в неоднократном употреблении пороли, подвешивали на ночь к реям. Недовольные суровостью морской службы вплавь добирались до берега. Занимаясь выиском беглых, Перегрин несколько раз переправлялся на сушу. Однажды не вытерпел, нанял коня, поскакал в Лондон.

Поздно вечером, под проливным дождем, прискакал в столицу. В лабиринте улочек пустил коня шагом. Вдруг услышал впереди хохот мужчин, плач женщины. Сызнова дал коню шпоры. Увидел на пути своем пьяное кодло, окружившее какую-то девушку. Узнал в оной Серину. Обнажил кортик - негодяи врассыпную пустились наутек. Склонясь, обхватил девушку за талию, приподнял и посадил впереди себя. Сетовала на обычную свою рассеянность: возвращаясь из театра, сызнова заблудилась. Внезапно расчувствовался и признался ей в любви. Утром были они помолвлены, а через день в спешном порядке обвенчались.

Когда Перегрин вернулся, эскадра уже грызла сухари. На кораблях начался голод. За крупную крысу платили четыре шиллинга. Некий семидесятилетний старец неделю получал паек за своего брата-близнеца, - скрывая смерть оного, лежал с трупом в одном гамаке. И еще имел наглость громогласно привередничать: сухари, мол, выпечены не из пшеничной или кукурузной муки, как положено, а просто это молотые, мол, каштаны. К тому времени капитан Еллоу совсем пожелтел и усох.

"Я собственноручно принялся кормить его крысиным бульоном с ложечки. Он покорно потреблял сие съестное снадобье, глядя на меня из подлобья и ни слова по-прежнему не произнося. К счастию, подоспела шхуна с дополнительными припасами провианта, она же забрала трупы. Тут, как по заказу, задул попутный ветер. Подняли якоря. Отечественная земля наконец скрылась за кормой в обычном своем тумане."

До Мадеры добрались без приключений. Правда, марсовые Джонс, Джонсон и Джинкинс сызнова были уличены в курении после захода солнца и понесли прежестокое наказание (приказал протянуть их под килем), но в целом порка и подвешивание способствовали укреплению дисциплины: юноши смиренно теребили паклю, старцы если и выражали недовольство, то исключительно себе под нос. На Мадере закупили дешевого вина и высадили женщину, которую обнаружили в трюме фрегата "Северн".

"Переход до острова Святой Екатерины ознаменовался трагическим событием - старцы на всех кораблях заболели тропической лихорадкою, каковая при отсутствии надлежащего ей противудействия способна привести человека в состояние временного умоизступления. Старцы возмнили, что водная гладь за бортом корабля не что иное как травяной ковер вожделенной суши, ну и попрыгали в океан, прямиком в пасти алчных аккул. С флагманского фрегата просигналили: жилые помещения промыть с уксусом и проветрить, корабельным священникам читать заупокойные молитвы.

На острове Святой Екатерины запаслись свежими фруктами и пресной водою. Только вышли в океан, разразилась буря. Когда оная миновалась, увидели, что в составе эскадры отсутствует бриг "Перл". После трехдневных поисков пришли к горестному умозаключению, что судно сие изгибло.

Сызнова кончаются съестные припасы. Откуда-то вылезла голодная девка. А я-то полагал, что на Мадере мы от них окончательно избавились. Наиболее из матрозов суеверные порывались вышвырнуть ее за борт. Я вступился, но к утру обнаружилось, что несчастную все-таки...

Заметили на горизонте судно, подняли пиратские флаги, пустились вдогонку. Определили, что это бриг, пересчитали на оном пушки. Наше требование лечь в дрейф выполнено не было, посему никто из нас не сумневался, что судно сие испанское. Коммодор принял решение атаковать. Надобно было привести фрегат в боевую готовность, - велел вытащить боеприпасы на палубу, гамаки в сетках уложить вдоль бортов, реи обмотать цепями. Опробовали пожарные насосы - после сражения придется же разбрызгивать уксус, который, как учили нас в академии, отбивает запах крови и облегчает очистку от нее палубных досок.

О Серина, знай, что ежели судьба судила мне утонуть в океане, последние "буль-буль" из холодеющих уст моих будут суть звуки имени твоего!..

Некстати начался шторм. Повисли у испанца на хвосте, но догнать никак не можем.

Шторм усиливается. Лопнул грот-марсель, треснула сухая бизань. Вследствие качки увеличилось число переломов рук, ног среди юношества. Вторую неделю гонимся за испанцем, догрызая последние сухари.

Шторм, наконец, стихает, но есть стало совсем нечего. На исходе третьей недели настигли преследуемое судно, каковым оказался бриг "Перл". Проклятья неслись с кораблей, окруживших незадачливый бриг, ибо слишком много сил потратили мы на оплошную сию погоню.

Сызнова охотимся на крыс. Марсовые Джонс, Джонсон и Джинкинс первенствуют. Плачу им из корабельной казны по пять шиллингов за штуку, дабы кормить капитана бульоном. У многих наличествуют признаки заболевания скорбутом: кровоточат десны, выпадают зубы, мышцы вялые, как сырое тесто - надавишь пальцем, и остается вмятина.

Всматриваясь в пустую даль, воспоминал, какими яствами был употчеван на своей свадьбе. Цыплятки жареные, печеная гусятинка, лососинка, ветчинка, паштеты всяческие воспоминались, отнюдь не Серина, к стыду моему превеликому...

Как нельзя вовремя подвернулся посреди океана остров. Прежде всего переправили на берег больных.

Остров безобитаем, посему беспрепятственно срывали с древес фрукты, настреляли птиц, сделали запасы пресной воды. Как только больные скорбутом излечились, эскадра продолжила плаванье.

Удачно вписались в юго-восточный пассат - три недели не притрагивались к парусам и не перебрасопили ни одного рея.

Сегодня ночью сызнова потерялся "Перл", зато утром догнали испанский галеон. Пересчитали на нем пушки и по сигналу коммодора изготовились к бою. В подзорную трубку наконец увидел я, как выглядят испанцы: все офицеры в черных бархатных камзолах с золотым и серебряным шитьем, с орлиными профилями.

Обменялись залпами и договорились разойтись с миром - галеон был в отличном состоянии, команда сытая, бодрая. Даже вчетвером мы все равно с ним не справились бы. Вдобавок, испанцы подбили фрегат "Глостер". Так бесславно закончилось первое мое морское сражение.

"Глостер" затонул. Команду успели спасти, но сэр Ричард Норрис, не сходя с капитанского мостика, застрелился, будучи донельзя раздосадован столь непродолжительным сроком своего капитанства.

Приближаемся к мысу Горн. Проверили такелаж, выбрали втугую мартин-бакштаги и мартин-штаги, поставили новые штуртросы из сыромятных ремней - все это следует делать заранее, дабы снасти успели вытянуться, покуда не вступили мы в область холодов.

Повеяли мразные ветры. Брызги на лету обращаются в град. Приказал увеличить порционы рома. Теперь каждый выпивает по три кварты, но даже юноши не хмелеют - так холодно. То и дело приходится огибать сине-зеленые ледяные горы.

Все шьют себе куртки и штаны из проолифенной парусины, густо смолят их, а сапоги пропитывают смесью из растопленного сала и дегтя.

Сгребаем с палубы снег, скалываем наледь. Дабы не было скользко, посыпаем палубу золою.

При входе в Магелланов пролив столкнулись с испанским судном. Окружили его, но так тесно было в проливе, что не стали палить из пушек, - велик был риск попасть друг в друга. Без артподготовки полезли на абордаж. Со скал следили за ходом сражения пешереи в звериных шкурах. Размахивая дубинами, подбадривали криком, кажется, нас, но, быть может, и противника нашего. В подзорную трубку наблюдая за рукопашною схваткою, был я неприятно поражен свирепостью нашего юношества. Терзаюсь сумнениями: вот приневоливал молодых теребить изо дня в день скушную паклю, щипать обидную пеньку... Неужли моя в том вина, что ожесточились сердца их?.. Одержали над испанцем полную поверхность. Захватили много еды, вина и золота. Судно испанское сожгли, команду высадили на скалы.

При выходе из пролива наскочил на камни и пошел ко дну шлюп "Алая роза". Туман затруднял видимость - никого из команды спасти не успели. Утонул и молодой капитан Денди Кид, выпускник нашей академии, в стенах которой не только учат кораблевожденью, но и внушают умирать образцово-показательно, посему не сумневаюсь, что погрузился в пучину, не оставив капитанского мостика.

Увы нам! От эскадры осталось два корабля, а к выполнению правительственного задания мы практически и не приступали.

Вышли на оперативный простор Тихого океана. Три дни лавировали неподалеку от некоего острова, облизываясь в предвкушении, но противные ветры и течения не позволили встать на рейд. Злые, голодные, продолжили плаванье.

Завидели на горизонте судно, подняли пиратские флаги, стали преследовать.

Настигнув, опознали: "Перл"! Оказывается, сей блудный бриг месяц назад благополучно обогнул мыс Горн, разграбил и потопил уже четыре испанских галеона. Поделился с нами провиантом и порохом.

Месяц бороздили пустой океан. Съели уже всех крыс, когда востроглазые впередсмотрящие закричали с мачты: "Остров! И еще один!.."

Послали шлюбку с матрозами, кои высадились в роще мангровых древес, росших в полосе прилива. Древеса были густо облеплены устрицами, и наши люди с увлечением пожирали сии дары моря. Вдруг на берег выбежали в нечисленном количестве коренные обитатели острова. Упражненные в метании каменьев, принялись они забрасывать ими наших людей, те же немедленно ответили мушкетным огнем. Дикари побежали обратно в лес. Наши, продолжая стрелять, наступали до тех пор, покуда не израсходовали запасы пороха и пуль. Тут сметливые нехристи сообразили, что преследователи беспомощны, обратились вспять, с торжествующим визгом напали на них и многих убили. Избегнувшие смерти скитались в зарослях, мучились голодом, жаждою, подвергались преследованиям зверей кошачьей породы, обитавших на острове во множестве и коварством едва ли не превосходивших здешних папуасов. Вот что рассказали матрозы, коих мы лишь чрез неделю подобрали в пяти милях от места первой высадки: заприметив человека, сии протобестии намеренно перебегают пред ним тропу, изображая паническое бегство, но тотчас же и притаиваются в кустах, ждут, когда сей прошествует мимо, и уж тогда накидываются со спины и растерзывают.

Послали на берег юношей, снабдив каждого усиленным боекомплектом. Гордые возложенным поручением каратели углубились в лес и сожгли дюжину шалашиков (по дикарским понятиям - деревню). Дикари согласились вести переговоры. Изъяснялись мы с ними жестами, посему с наступлением сумерек пришлось переговоры перенести на утро, ибо в темноте легко было ошибиться и неверно интерпретировать иные телодвижения собеседников, а разжечь костер дикари не позволили, устрашенные испепеляющими свойствами пламени. Огонь добывать они не умеют, питаются устрицами да пальмовыми орехами, коих род или недород существенно сказывается на материальном их благополучии. Молодки дикарские пригожи, только черны чрезмерно, к тому ж и налощить себя стремятся до зеркального блеска. Юношей чуть ли не за уши приходилось оттаскивать от сих своеобразных прелестниц. Зная теперь воинственный нрав островитян и учитывая немалую их численность, мы наскоро настреляли птиц, начерпали воды из ручьев, подобрали скитавшихся в зарослях товарищей и направились к соседнему острову. Вдруг приметили за кормой человека. Сей захлебывался и тонул. Подняли его на борт "Северна". Спасенный представился туземцем и поведал нам жестами и междуметиями свою историю: "Я - отпрыск знатной дикарской семьи, прошел обряд инициации и не раз уже подтверждал присвоенное мне звание мужчины в стычках с папуасами соседних островов. Женился на первой красавице, самой черной и блестящей, такие же уродились дети, построил отдельный шалашик и жил, может, не лучше других, но и не хуже. Но сего дня постигло мой народец несчастие - умер вождь. Все мы пребывали в трансе, лишенные опеки мудрейшего и справедливейшего. Вы сами видели, сколь невелик выбор продуктов питания на нашем острове. Так вот, покойный вождь следил, чтобы большая семья получала много орехов и устриц, а маленькая - мало. Теперь же, после его смерти, неминуемо должна была начаться между нами война всех противу всех. Утром брел я по берегу, томимый предчувствием социальных катаклизмов, и вдруг толпа соплеменников бегом ко мне приблизилась. Обступили меня и, обзывая оскорбительными прозвищами, плевали в лицо, дергали за волосы. Безуспешно пытался я выспросить причину жестокого ближних со мной обращения. Когда же повалили наземь и принялись пинать ногами и забрасывать загодя заготовленным калом, сие уже не умел снести и, вырвавшись из круга истязателей, кинулся в воду. Лишь проплыв изрядное расстояние, вспомнил, что таков у нас обычай избирать нового вождя: сначала кандидата все кому не лень гнобят, бьют до полусмерти, а уж потом, ежели сей жив останется, наделяют правами распоряжаться и повелевать. И вот не отважился я взять на себя ответственность за судьбу племени и продолжал плыть куда глаза глядят, и несомненно утонул бы, утомленный, но тут вы спасли меня, и я вам, конешно, весьма за это признателен, однако не ведаю, что в моем положении лучше - жить или покоиться на дне Тихого океана. Ах, скорее увезите меня как можно дальше из этих мест, я стыжусь своего малодушия и, вдобавок, уже начинаю тосковать по родным и близким!.." Закончив свою историю, папуас еще пуще закручинился и даже залился слезами. Слушая безутешного, я подумал о том, что люди везде одинаковы, то бишь в злополучии мы склонны лишь стенать и нимало не пытаемся проникнуть замысел Провидения. Но быть может, ежели проявим довольно терпения и мужества, то станут нам очевидны знаки избранничества нашего?..

На соседнем острове встретила нас толпа мрачных, возвышенного роста, с кольцами в носу. Мы обратились к ним с просьбою не чинить нам препятствий по заготовке съестных припасов, предлагая в качестве компенсации гвозди, стеклянные бусы, штуку красного полотна. Угрюмцы ничем не соблазнялись. Слово за слово, вернее, жест за жестом, выяснилось однако, чего им надобно. На острове остро ощущалась нехватка женщин. (Не могу нарадоваться, сколь благополучно сложилась личная жизнь моя, ведь нашел себе возлюбленную, которая ответила мне взаимностью и обещалась ждать из похода...) И сызнова именно на нашем фрегате нашлась одна - носила накладную бороду, и ведали о том лишь, ну разумеется, Джонс, Джонсон и Джинкинс. Велел отдать распутницу островитянам. Благодарные, потянулись они чередой к нашим кораблям на утлых лодках своих с грузом свежего мяса и фруктов. Став однажды свидетелями порки провинившегося матроза, привезли связанных по рукам и ногам бавианов, коих пленяют, считая воинами некого лесного племени. "Мы никак не можем принудить их работать", - жаловались. Подарили дикарям плетку и поплыли дальше.

Кстати, о наказаниях. За время стоянок дисциплина на фрегате ослабла, но я на это сознательно закрывал глаза, - людям надобно было перевести дух. В открытом океане однако ужесточил репрессии. Как раз напились Джонс, Джонсон и Джинкинс, раздосадованные утратой любимой женщины, которую, впрочем, сами же сдали. Я бы и простил марсовым пианство, зная, сколь мучительно для иных поступиться личной выгодой ради общего блага, но ведь обвинялись они также в курении после захода солнца систематическом. Приказал протянуть их под килем.

Ночью спрыгнул за борт папуас, - не мог, вероятно, простить себе нерешительность свою, вследствие коей обрек соплеменников на кровопролитную борьбу за власть.

Месяц скитались в пустынном океане и подъели все припасы. Наконец повстречали испанский галеон. Окружили его, и сей почти уже согласился сдаться без боя, но вдруг передумал и, выпалив из всех пушек левого борта, изрешетил флагманский фрегат, с правого же борта произвел залп по бригу "Перл", поджег его и под завесою дыма удалился. "Центурион" затонул столь стремительно, что мало кого из команды удалось нам спасти. Самое ужасное, что осколком чугунного граната был смертельно ранен коммодор Энсон. Скончался уже на палубе "Северна", успев передать мне свои полномочия.

Помогли "Перлу" справиться с пожаром и вместе ударились вослед проклятому галеону. И догнали, и атаковали, но сколь яростно, столь и неудачно - первым же ядром угодили в крют-камеру. Галеон воспламенился, взлетел на воздух, и вожделенные нами золото, серебро, провиант канули в океан.

Судьба не перестает надсмехаться над нами - ночью в "Перл" попал аэролит. Пожар разгорелся, а сил бороться с пламенем уже не было. Переправили на борт "Северна" команду и золото, добытое ею в одиночном плавании по выходе из Магелланова пролива. Со стесненными сердцами смотрели все мы, как тонут во мраке останки предпоследней по счету плавединицы эскадренной. Не чаяли уже возвернуться на родину, однако выполнить правительственное задание почитали долгом чести.

Утром в шести лигах от нас увидели пиратское судно под красным флагом. Правым галсом оно быстро шло на сближение. Терять нам было нечего, начали мы готовиться к бою.

Пираты в большинстве оказались нашими соотечественниками, посему смысл ихних требований понимали мы без переводчика: "Врача! Отдайте врача - и мы вас не тронем! Еще и жрачкой поделимся!" Иные из команды уже косо поглядывали на лекаря нашего и ворчали, что проку от него за время плавания не было никакого. "Отдать им дармоеда - и дело с концом!" Врач обратил на меня умоляющий взор, и я, чтобы ободрить его, заявил во всеуслышание, что не соблазнюсь посулами морских разбойников. Оные меж тем неуклонно приближались. Сидя верхом на реях, осыпали нас градом пуль и вскоре ранили нашего лучшего канонира. Срочно требовалось подать команде пример мужества. Я подбежал к пушке. Пособить мне вызвались верные марсовые. Соединенными усилиями подкатили мы орудие к порту, я прочистил банником канал ствола, вложил заряд пороха, забил оный пыжом и деревянною пробкою... Увы, пираты были уже слишком близко, метали в нас глиняные ручные бомбы, которые приходилось нам ловить на лету и выбрасывать в океан, что весьма отвлекало от непосредственного ведения боя. "Доктора давай! Даешь доктора! - продолжали выкрикивать пираты. - Мы своего нечаянно убили! И аптеку! Даешь аптеку!" Полуголые, татуированные, с серьгами в ушах и клеймами на лбу, уже перепрыгивали со своего корабля на палубу "Северна". У каждого за плечом болтался мушкет с обрезанным стволом, а за поясом торчал двух-, четырех-, а то и шестиствольный пистолет. Вострыми, особым образом заточенными косами ловко отсекали наконечники наших копий, выставленных им навстречу. Предводительствовал пиратами молодой человек с красным платком вокруг головы. Улуча способный момент, я подскочил к оному, вывертел у него из руки абордажную саблю и ударил в щоку. Он во все глаза на меня уставился, я тоже к нему пригляделся, и чрез мгновение заключили мы друг друга в объятия. Это был не кто иной как наш беглый младший помощник. Тотчас мы с ним приостановили военные действия. По мановению его руки на борт "Северна" были доставлены бочки с испанским вином, корзины с кокосовыми орехами, бананами, сушеными финиками, и началось пиршество, в коем приняли участие все, кто был в состоянии, за исключением разве что врача, который не отходил от изувеченных в морской баталии, орудовал шнипером, щипцами и, кажется, старался произвести наибольшее количество ампутаций именно в стане пиратов, дабы пропало у них всякое желание заполучить его на постоянную службу. Бедняга не ведал, что совершать сии предосудительные действия, преступая тем самым клятву Гиппократа, не было необходимости, ибо еще в начале пиршества я предупредил младшего помощника, что ни на каких условиях врача ему не отдам, пусть не надеется. Младший нехотя признал неправомерность своих притязаний и сделался мрачен. Впрочем, развеселился, когда начали мы воспоминать курсантское наше житье-бытье (он закончил Академию двумя годами раньше меня). Мне однако не терпелось узнать, как складывалась его судьба после бегства из Англии, и он удовлетворил мое любопытство.

Добравшись до Ямайки, старший и младший помощники хотели завербоваться в морские разбойники, но старшему не повезло - его убили в таверне вечером того же дня, когда они сошли на берег. Младшего взял штурманом пиратский капитан Красная Борода, оценив академические его познания в навигации. Под началом этого на всю Атлантику известного дущегуба младший совершил немало нападений на торговые суда испанские, голландские, французские и, что греха таить, английские. Месяц назад Красная Борода умер от малярии, и с тех пор на корабле царит политический хаос. Команда разделилась на партии, каждая из которых прочит в капитаны своего лидера. "Ежели бы ты отдал мне врача, - воздыхал младший, - моя кандидатура не имела бы себе равных в глазах избирателей. Слушай, может все-таки договоримся? Я бы даже и золотишка тебе отсыпал..." Я отвечал непреклонно, что сия сделка не согласуется с моими представлениями о моральном кодексе джентльмена, и увещевал его изменить образ жизни и с повинной предстать пред Королевским судом. "Дурак ты, Перегрин, - сызнова вздохнул младший, - дурак, и не лечишься, хотя имеешь на борту отменного эскулапа. Да ты что, с Луны свалился? Встречал ты человека, искренне считающего себя виновным на все сто в чем бы то ни было? Думаю, вряд ли. Вот и Красная Борода рассказывал, что однажды во время штиля, когда делать ему было совсем уже нечего, задумал он проверить, так ли мучительны угрызения совести, как утверждают моралисты. Принялся вспоминать свои злодеяния и пришел, бедненький и нещастненький, к выводу, что совершал их, уступая обстоятельствам, каковые были всегда сильнее его. Что уж говорить обо мне или товарище моем! Ведь это же по воле фатума встретились именно мы на пути у шпионок испанских! И опять же случайно, то бишь от природы, устройство психики у меня и у Фрэнка оказалось таковым, что не нашли мы в себе силы противиться соблазнительницам. О да, идти избранным курсом сквозь ураганы судьбы не всем удается... ежели удается вообще кому бы то ни было."

Я возразил в том смысле, что собеседник мой чрезмерно снисходителен к себе, но способен ли прощать врагам своим в соответствии с заповедью Господа нашего Иисуса Христа?

"Ближе Фрэнка не было у меня друга, - ответствовал младший. - Вместе плавали мы на "Решительном", потом на "Сокрушительном", и неизменно он, будучи старшим по возрасту и званию, оказывал мне помощь словом и делом. И вот прибыли мы на Ямайку и в тот же вечер пошли в таверну, а там сидели трое русских... Спознались, они нам поставили, мы - им. И, представь, русские завели разговор о поэзии. Помню, один из них все выхвалял стихи какого-то Медведева или, может, Волкова, не то Собакина. Мне сделалось скучно, да и не верилось, что у русских могут быть добрые пииты. А потом чувствую, что хмелею. Извинился и вышел подышать вечерним, относительно прохладным воздухом. Постоял, держась за пальму, вроде полегчало. Возвращаюсь - Фрэнк лежит на полу с ножом в спине, а любителей поэзии и след простыл. И так сноровисто все сделали, что и хозяин таверны не заметил. Я его спрашиваю: может, ссорились они с товарищем моим или, может, это он спьяну задирался? Хозяин таверны отвечает, мол, действительно те трое и товарищ твой спорили о каких-то про... про...содиях, но рукам воли никто не давал и как товарища твоего замочили - проморгал, говорит, я этот момент. И вот не укладывается у меня в голове, как могла дискуссия о преимуществах той или иной просодии привести к смертоубийству. Ясно, что просодии тут ни при чем, просто кто-то из этой троицы не успел перебрасопить реи - ну и понесло его ураганом... Стало быть, и не виноватый он, понимаешь? Вот тебе мой ответ на твой вопрос: не держу я зла на убийцу моего друга, хотя, разумеется, пристрелю его, ежели встречу."

Ночь напролет продолжалась наша беседа, но каждый остался при своем. Утром спустились мы в капитанскую каюту. Зрелищем при жизни усохшего младший был растроган до слез, вскричал: "Вот щастливейший из смертных! Все страсти, должно быть, в нем уже умерли!" Безвозмездно снабдил нас провиантом и ни словом более не обмолвился о враче, которого я вкупе с его инструментами и аптекарским припасом все же спрятал в трюме от греха подальше.

На прощание отсалютовали друг другу наши корабли пушечными выстрелами и разошлись в разные стороны.

Едва расстались мы с морскими разбойниками, как появился на горизонте испанский галеон. Погнались за оным, подняв паруса до последнего квадратного дюйма. Испанцы убрали фок и легли в дрейф под брамселями. Людей на фрегате оставалось всего ничего, посему я постарался как можно целесообразнее распределить между ними обязанности, готовясь к бою, быть может, роковому для нас. Натянули сетки над верхним деком, дабы обломки рангоута при бомбардираде не причинили увечий. Проверили насосы для разбрызгивания уксуса. Галеон, поворотясь правым бортом, произвел залп и сызнова повернулся кормой, чтобы перезарядить пушки. Мы покуда не отвечали, экономя заряды. Испанец сызнова выпалил - одно ядро с шипением бухнулось в воду в нескольких ярдах от фрегата и насмерть зашибло аккулу. Лучших стрелков послал я на мачты, прочих поделил на группы, коим наказал двигаться по кругу и вести непрерывный огонь по неприятелю - от младшего помощника мне уж было известно, что испанцы имеют обыкновение ложиться на палубу и ждать, когда противник закончит обстрел, и лишь после встают и палят ответно.

Внезапно налетел шквалистый ветер с дождем, галеон скрылся за толстой, как бы стеклянной стеною воды, но мы неотменно продолжали преследование.

К вечеру дождь прекратился, и мы увидели, что испанцы выбрасывают за борт скот, скарб, каких-то женщин, желая таким способом облегчить ход судну. Наш самый меткий юноша, пристрелявшись, уложил ихнего капитана и сим предрешил исход сражения. Подошли к галеону вплотную, зацепились крючьями и полезли на абордаж. Испанцы не оказывали нам сопротивления...

Неугомонные марсовые проникли в винный трюм, где отпраздновали победу. И преотлично ведь знали, что за стенкою расположена крют-камера! Взбешенный, приказал протянуть всех троих под килем.

Движемся к югу. Взяли на абордаж еще один галеон.

Движемся к югу. Взяли на абордаж еще один галеон.

Движемся к югу. Взяли на абордаж еще один галеон, но весь его груз (серебряные слитки) пришлось затопить - наши трюмы уже забиты по ахтер-люки. Пора возвращаться на родину, благо установились ведреные дни.

Мчимся домой на всех парусах, не щадя оных. Сломали за месяц три бом-утлегаря, два блинда-рея и четыре лисель-шпирта.

Приводим фрегат в образцовый порядок: обтянули втугую и просмолили стоячий такелаж, выскоблили корпус до самой воды, покрасили все от клотиков до ватер-вейсов. Реи теперь у нас черные, марсы и топы мачт - белые, ютовые поручни - черные, белые и желтые, фальш-борт - зеленый, планшир - белый. Якоря, рым-болты и прочие оковки зачернены угольною смолою. Медь на штурвале и шпиле, а также медный колокол надраены - больно глазам.

На людей смотреть тоже больно, но по другой причине, особенно на юношей, - бледные тени в черных от смолы и дегтя рубищах.

В день Святого Валентина, совпавший с днем выхода из Магелланова пролива, велел выдать команде утроенные порционы спиртного - и чтобы пили за здоровье оставленных дома дам. Впервые за многие месяцы вспомнил о Серине... Юнгу нарядили женщиною, плясали с ним по очереди и шутливо целовали его - шутливо лишь до тех пор, покуда не выяснилось, что это и в самом деле женщина! Теперь однако никто не пытался спровадить оную за борт - напротив, всякий оказывал ей внимание.

На горизонте уже белели дуврские скалы, когда, к великой моей радости, опамятовался капитан Еллоу. Впервые за время плаванья поглядел на меня осмысленно и попросил созвать в кают-компанию весь офицерский состав, дабы посоветоваться, где на фрегате возможно приютить старцев наилучшим образом..."

Сведения о жизни Перегрина по возвращении из плавания скудны. Награбленного едва хватило, чтобы возместить Адмиралтейству убытки (гибель пяти кораблей) и выплачивать пенсионы семьям убитых, пропавших без вести или ставших инвалидами. Все же Перегрина представили к награде, но тут разразился мятеж, одним из зачинщиков коего был его старший брат, и с награждением решили повременить.

Перегрин не пожелал участвовать в мятеже. Впрочем, и содействовать его подавлению отказался. "Без меня справятся, - так рассудил, имея в виду обе стороны, - моя же обязанность описать перипетии вояжа и сообщить потомству имена отважных мореходцев."

Мятеж подавили, начались казни участников и заподозренных в сочувствии. Перегрина не тронули, но и доверить ему командование каким-либо кораблем не спешили.

Самое печальное в истории с Перегрином следующее: отношения с Испанией улучшались, и доведайся Адмиралтейство, что некий энтузиаст корпит над отчетом об экспедиции, цели и задачи которой плохо согласовались с официально заявленным Великобританией курсом на мирное сосуществование, несомненно приняло бы оно меры, дабы воспрепятствовать огласке компрометирующего документа...

Писал Перегрин поневоле второпях, с оглядкою на жену Серину, всякий раз при ее приближении вздрагивая и ложась на бумагу грудью.

Эта Серина, обвенчавшись с юным милейшим мидшипменом, таковым и ждала его, дура, из кругосветки. Рассчитывала, вдобавок, что притаранит ей сундук, набитый золотыми дублонами. А вернулся нищий, пьющий, увез ее из Лондона в нортумберлендскую трущобу и тем самым лишил возможности вести привычный образ жизни, то есть ежевечерне посещать театральные представления, - ах, на обратном пути она всегда попадала в какую-нибудь потешную переделку!..

Мстя за обманутые ожидания, она выкрадывала у него готовые главы отчета и растапливала ими камин.

Упрямо восстанавливал текст, но память его с годами, конечно, слабела. И способность к связному повествованию тоже. Возвращалась к нему эта способность лишь после принятия нескольких порционов рома.

Но почему же не прятал он от жены злосчастную свою рукопись?

Мне кажется, я понимаю причину. Неглупый Перегрин скоро догадался, что Адмиралтейству отчет его не нужен. Однако испытывал он естественную потребность хотя бы некоему никому поведать о пережитом, поэтому и продолжал свой неблагодарный труд.

Ну, а рядом была Серина...

Сдается мне, что Перегрин, выходя по какой-нибудь надобности из кабинета, нарочно оставлял отчет на видном месте. Надеялся, что Серина однажды пробежит-таки глазами страницу, другую, и вот тогда, вся в слезах, кинется ему на шею и воскликнет в раскаянии: "Милый Перегрин, прости, я же не знала, сколько много ты в плавании своем натерпелся!"

Воображая сцену сию, не уставал снова и снова воспроизводить один и тот же, порядком ему, честно говоря, прискучивший текст...