САЛОН


Елена Нестерина

ЛЮБОВЬ


Жёваные звёзды

Лето заканчивалось. Даже луна на это обиделась и пропала.
Над тёмной спящей деревней наклонилась ночь – и так низко, что звёзды не выдерживали и падали.
Ни облаков, ни ветра, только железнодорожная станция сияет, поэтому звёзды над ней бледнеют и теряются.
– Буся, Буся, это я! – зашептала Кларочка у крыльца, успокаивая не сразу признавшую её собачку.
В окнах дома горит свет. Значит, Фунт не спит. А только с его крыши лучше всего смотреть звёзды.
– Ну, что, Буся, я полезла. – Кларочка взобралась по лестнице на крышу террасы, прошла, хрустнула шифером и села тихо–тихо.
В саду под звёздами светились яблоки, или, может быть, от окна отсвечивали – и чего там Фунт никак не угомонится, ночь–полночь?
Конечно, из колодца или траншеи звёзды лучше видны, но разве можно променять эту крышу на какой–то там колодец? Понятное дело – нет, и Кларочка положила руки за голову, легла. Почему Фунт разрешает всем таскаться на свою крышу? За лето над террасой весь шифер поломали, а сколько раз Фунт лестницу чинил?
Кларочка не мигая стала смотреть в небо, слёзы сразу набежали и прибавили резкости. Мутная полоса Млечного Пути выделяет из себя особо крупные звёзды, блестит ими и рассекает небо на почти равные половины.
Над соседским садом висит ковш, чуть выше – второй, очень наглядно, можно даже Полярную звезду найти, но Кларочке это делать совсем лень.
А в саду Фунта падают яблоки. Сад далеко от дома, соседский гораздо ближе, но Кларочке всё равно слышно, как они падают. Яблоко срывается с ветки всегда неожиданно, молча летит, – пум! бьётся о землю. А иногда яблоку приходится на лету продираться сквозь листья, царапать бока о сучья, раниться о толстые ветки и нести потери, неудачно упав на землю.
Через сад ходит Че в гости к Фунту. Кларочка уже привыкла слушать, как он идёт, шурша травой и наступая на яблоки. И сейчас замерла, прислушалась.
А тут ать! – с неба звезда упала! Именно за этим Кларочка сюда и пришла, но звезда оказалась очень внезапной – не успела Кларочка желание подумать.
“Ну ничего, – успокоила себя Кларочка, – облаков на небе нет, никуда звёзды не денутся. Сейчас подожду, пока новые нападают. Надо только желание наготове держать.” Слезла с крыши, стараясь не мелькать под окнами Фунта, прошла в сад и стала собирать, шаря по тёмной земле и траве, яблоки себе в карманы. Буся бегала рядом, мочила уши в росе, нюхала яблоки и тут же топталась по ним.
–На, Буся, кушай. – Кларочка откусывала от яблока кусочек, чуть–чуть его жевала и давала Бусе есть с ладони. Ручная собачка яблоки с земли не ела, а в виде человеческой еды – пожалуйста.
Вот она слизнула очередную порцию, Кларочка вытерла руку о джинсы и посмотрела на небо через яблоневые листья. Его почти было не видно, и на том куске неба, который просматривался, блестели две звезды, как будто где–то очень далеко на небе шла сварка. Две сварки.
Прямо перед лицом Кларочки пролетело яблоко, треснулось о тропинку, чуть–чуть бы ещё – и как раз Кларочке между глаз. А следом за ним с другого дерева слетело ещё одно – Буся вздрогнула и даже хотела к нему бежать, но передумала.
Яблоко падает – туп! – и даже земля чуть вздрагивает. Его можно найти в траве – с потемневшим ударенным боком. А если яблоко, как оно упадёт, сразу подобрать, бок паданый чуть шипит, нажать на него – из мягкой трещинки выходит сок. Яблоки из сада и мыть–то, конечно, не нужно, даже с земли подобранные. Протереть только руками, услышать и почувствовать твёрденький скрип яблочной кожуры, сильно ударившееся о землю ещё и соком всё обольётся, пальцы будут липнуть. Приятно.
Фунт любит яблоки, которые сами упали, а вот Че за ними на самые макушки забирается – он ест яблоки только с ветки. Кларочке тоже паданые нравятся, они вскуснее – сами созрели и упали. Но Че объясняет свои пристрастия в яблоках так красиво и так не понимает, как же можно иначе, что Кларочка убеждает себя с ним соглашаться и на людях ест кислятину с веток. Но сейчас–то можно вкусными наесться, хоть и не сразу в темноте попадается хорошее.
А Фунт ничего не объясняет, он просто любит такие яблоки.
Кларочка улыбнулась Фунту, всё равно он не видит, цокнула Бусе и, придерживая у живота яблоки, которые не влезли в карманы и бились теперь друг о друга в подоле свитера, вернулась на крышу. Прошла повыше, но на крышу самого дома не полезла, разложила яблоки в шиферном желобке, припёрла нижнее куском кирпича, чтобы все не скатились, устроилась поудобнее и снова легла, тщательно глядя почти на все звёзды сразу.
“Ходит. Опять залезла”. – Фунт зажал пальцем ту строчку в книге, на которой остановился. А то мысли разбегались. Повеяло Кларочкой, но Фунт заставил себя подумать, что не хочет к ней выходить.
В его доме были низкие окна, в одно из них запрыгала и заскреблась лапками в стекло Буся. “Ну вот, маленькая, нагулялась.” – улыбнулся Фунт, вышел на улицу и впустил Бусю.
Дверь скрипнула и стукнула, Кларочка, конечно, это услышала, но признаков жизни не подала. Хорошо.
Фунт сел на порог. Буся обежала, обнюхала весь дом, заскучала и вернулась, завозилась у Фунта на коленях, фукнула носом у самого его лица и хотела лизнуть, но Фунт увернулся, схватил Бусину усатенькую морду и сам дунул ей в нос. Буся чихнула, Фунт взял её на руки, погладил кудрявое ушко, и Буся преданно вздохнула.
На крыше вздохнула Кларочка. Что же это такое – в самый неподходящий момент звезда оторвалась от неба, как металлическая пуговица от куртки, беззвучно мелькнула, вниз – оп! И как и не было.
На небе звёзд не убавилось, а с желанием всё никак. Кларочка опять вздохнула, взяла яблоко, укусила его и как раз угодила в червяка. Схватила другое, осмотрела, куснула. Сладкое, вкусное, коричневка.
Перед Фунтом шлёпнулось на землю что–то, он в свете лампочки террасы присмотрелся – надкушенное червивое яблоко, не снимая Бусю с рук нагнулся и подобрал его. “А, бандитка, не нравится, что до тебя его червяк грыз!” – подумал Фунт, но вслух ничего не сказал, иначе пришлось бы общаться. Только улыбнулся, представив, как Кларочка скривилась, попав ртом на червяка.
Раз! – звезда пролетела коротким пунктиром, словно выпала из Млечного Пути, но сил не рассчитала и исчезла. “Хочу, чтобы Че всегда меня… Не успела..“ Кларочка перекинулась взглядом в другую сторону неба. А там звёздочка полетела уже медленнее, как блестящий камешек – о–оп!, среди всех остальных звёзд, неподвижных. “Пусть мы с Фунтом…” – нет, слишком много слов.
Что же делать? Кларочка села и сощурилась в небо, сжав брови в одну сплошную линию. Сколько же их, звёзд, ну что, трудно вовремя и помедленнее падать? Ну вот чего они?..
А крупные звёзды такие наглые, хоть палкой их сшибай, мелкие – как алмазная крошка и пыль по небу посыпаны, а средние – те, которые чаще всего падают, самые красивые, остро блестящие.
“Нужно придумать желание, чтобы в нём как можно меньше слов, тогда успею”, – решила Кларочка. Но определить, чего ей больше всего надо и как лучше – она не могла. Вновь легла, обиделась и закинула ногу на ногу.
Где–то далеко–далеко родился поезд, вот он ближе, ближе, промчался станцию, не остановился, ещё ближе – и земля задрожала под ним, затряслось небо, да так, что звёзды посыпались со всех сторон, и яблоки в саду часто–часто застучали.
“Хочу… Пусть Че… Пусть, чтобы…” – поезд пронёсся и затих в сторону Киева.
“Так, дождусь другой поезд, он новых звёзд натрясёт.” – в Кларочке прибавилась решительности, она подумала, что надо сконцентрироваться на какой–нибудь одной звезде и ждать. Но что пожелать–то? Как надо, чтобы никого не обидеть? Нужна ли Кларочка Фунту, что от неё хочет Че?
“Вот ерунда, хоть разорвись, я ничего не понимаю.” – Кларочка вскочила, две слёзки скатились вниз, и яблоки по шиферу др–рынь! – покатились и с крыши посыпались одно за другим. Кларочка полезла по лестнице их подбирать, Фунт снял её с последней ступеньки. Поставил на землю, а Буся понюхала.
– Привет.
– Здоров…
– Не спишь?
– А ты?
– Яблоки хотела подобрать… Вон, видишь – звёзды.
– Ага.
– Я подберу?
– Погоди, я сам… А хочешь, возьмём фонарь и в саду новых насобираем?
Кларочка улыбнулась:
– Давай. Знаешь, я боюсь в темноте шарить – вдруг рукой в лягушку ткнусь, о–ой!
Фунт сходил за фонарём, взял Кларочку за руку и отвёл под Белый Налив. Кларочка подобрала три больших яблока, Фунту показалось, они даже засветились от счастья, что их обнаружили и тёплой рукой пригрели.
– Пойдём! Скорее! – Кларочка вскинулась. – Пойдём на крышу. Поезд!
Фунт не стал спорить, Кларочка, обгоняя Бусю, добежала до дома, вмиг оказалась на крыше и уже хрустел под её ногами старый шифер. Поезд дребезжал мимо станции, даже огни фонарей на ней, казалось, подскакивали, а Кларочка на крыше переживала.
Фунт вошёл в дом, Буся за ним, прыгнула на диван и устроилась спать.
– Ну спи, Бусенька. Устала? – Фунт закрыл собачку в доме и вышел на улицу, забрался по лестнице к Кларочке и посмотрел в её сосредоточенное лицо.
– Никак. – Кларочка похлопала глазами.
– Понятно. А зачем пальцы в яблоко вонзила? – Фунт вытащил руку Кларочки, всю мокрую, из смятого Белого Налива. – Смотри, пять дырок.
– Я волновалась. Давай съем. – Кларочка засуетилась. – Оно хорошее.
– Я сам съем. – Фунт откусил от самого дырявого бока.
Кларочка переступила с ноги на ногу и вместе с куском шифера поехала вниз.
– Держись! – Фунт с яблоком во рту подхватил Кларочку, шифер со скрежетом остановился.
– Фунт, а можно на большую крышу? – пронзительно спросила Кларочка. – Пойдём посидим, а?
Крыша дома Фунта, в отличие от крыши террасы, была покрыта железом и днём отчаянно блестела на солнце. На самую эту крышу совесть уже не всем позволяла лазить, Кларочка там сидела только с Фунтом или с его разрешения.
– Пойдём?
– Ну давай. – Фунт подсадил Кларочку, и она пошла в гору, каждым шагом проминая железо. Остановилась у самой вершины, где крыша смотрела в небо своим острым краем.
Фунт пошёл за Кларочкой, крыша тоже под ним железно захрустела и защёлкала.
– Красота, да, Фунт? – Кларочка запрокинула голову и подняла руки вверх. От звёздного света было хорошо видно её лицо. Вот Кларочка скосила глаза в сторону сада. – А Че к тебе придёт? Сегодня…
“Так. Начинается.”
– Не знаю, Кларочка, у него ещё важные дела.
– По работе, да? – Кларочке очень хотелось, чтобы по работе.
– Да, Кларочка.
– Понятно.
Кларочка два дня не видела Че, да и последняя их встреча была не из приятных. Сейчас же Кларочке показалось, что ей обидно от того, что Че так мало дорожит общением с нею. Она вздохнула и присела на корточки.
– Осторожно, не упади.
Зачем Фунт такой добрый и внимательный? Кларочка снова вздохнула, тут же по небу дёрнулась звезда, Кларочка мигнула ей обеими глазами и повернулась к Фунту.
– Что же всё так, а?
– Как, Кларочка?
– Непонятно.
– А что ты хочешь понять? – Фунт поправил лихо заломленную за ухо Кларочкину косичку.
– Ну, как всё… Фунт, ну скажи? – Кларочка потянулась к Фунту обниматься, тревожно улыбаясь.
– Не знаю, Кларочка. – сказал Фунт совсем тихо, обнял её, прижал к себе за тонкую бестолковую шею.
Кларочке стало так хорошо, что она расхотела плакать. Фунт, хороший, сколько раз она приходила и жаловалась ему, жаловалась, и ей казалось, что в это время её Бог слушает. Обнимает и жалеет. Фунт жалел Кларочку от одного (от того, что она ему рассказывала), а успокаивалась Кларочка его словами совсем от другого. Никто больше так не мог, кроме как Фунт. Но ведь Че?..
– Фунт, а мне Че совсем не нужен, точно. – Кларочка заглянула Фунту в лицо.
– Давай не будем про это говорить. – Фунт взял Кларочку за плечи и отодвинул от себя.
Кларочка поднялась и, раскинув руки для равновесия, пошла по тонкому ребру крыши. Это было красиво, но Кларочка снова с ожиданием оглянулась на сад, мелькнули её белые носки, Кларочка зашаталась, и Фунт вскочил.
– Всё нормально. – Кларочка подошла к печной трубе и положила на неё руку.
Фунт сел чуть ниже, держась за скат крыши. Замолчали. Сквозь ветки в саду упало яблоко, Кларочка смотрела в небо и выжидала. И Фунт смотрел в небо, туда, где сад заканчивался. Звёзды свесились совсем уж низко и блестели веселым, но холодным и резким ртутным светом.
– Представляешь, – неожиданно сказала Кларочка, – если взять огромный шприц, с иголкой длинной–длинной и тонкой, и тык этой иголкой в звезду, в самую серединку! И набирать звёзды в этот шприц – одну за одной, одну за одной! Полный так набрать. И небо станет пустое, однотонное. А вот тут–то по нему и можно из шприца жахнуть! Представляешь, Фунт, рисовать по небу, тоненько так, из иголочки вот этой звёздной жидкостью!
– Ртутью…
– Да!
Звёзды завертелись у Фунта перед глазами, прочерчивая зигзаги и полосы, но он скомандовал им остановиться и закрыл глаза.
– Это ты сама придумала? – но звёзды не успокаивались и даже кололись Фунту сквозь закрытые веки.
Фунт посмотрел на Кларочку. Она вертела своими глазами, и они, как яблоки, отсвечивали тоже или от звёзд, или от огней железнодорожной станции.
– Конечно, сама придумала! – Кларочка обрадовалась, что Фунту понравилось. И она быстро–быстро заговорила. – А ещё лучше взять да и пустить полный этот шприц себе по венам! Представляешь, Фунт, разольются по тебе звёзды, наверно, холодные, о–ой, и застынут в каждом сосудике, в каждой венке ртутной проволочкой.
– Как же застынут – ртутной? – Фунта зазнобило, он протянул руку к Кларочке, но отдёрнул.
А Кларочка продолжала:
– Ну, не важно… Звёзды застынут, может, изнутри светиться начнут. Представь, как красиво! Я иду, а в моих венах звёздный свет, звёздная жидкость ведь и до мозга доберётся, так что и извилины все засияют! Это же звёзды! Через кожу, через одежду, через всё!
“Боже мой, какая девочка.” – Фунт смотрел, как Кларочка понеслась по крыше. Её руки и ноги подлетали к небу, Кларочка прыгала то по одной наклонной плоскости крыши, то по другой, как по сплошной ровной поверхности. Кларочка танцевала.
– А ещё можно, – Кларочка прокружилась на одной ноге и остановилась, – из шприца звёзды в яблоки пустить. Сделать яблокам звёздные укольчики. И будет, Фунт, у тебя сад с серебряными яблоками! Чудо!
Фунт посмотрел на свой сад, и ему показалось, что яблоки действительно все в звёздных уколах и светятся. Фунт скрипнул зубами и вспомнил, что и Кларочка у него так же скрипеть научилась.
– А вообще–то, не знаю, – было видно, что взгляд Кларочки остановился куда–то мимо Фунта, и она смотрит, совсем не мигая, – яблоки в конце концов упадут, даже и такие. Или они сгниют на земле, мухи их обсидят, или соберут эти яблоки и увезут есть. Съедят, переваривать начнут. И будут звёзды из кишок светиться. А жёваные звёзды – это уже не то.
Кларочка грустно посмотрела на Млечный Путь. Услышала, как Фунт скрипнул зубами, и, не зная, зачем, скрипнула тоже. Вздохнула и села, перекинув ногу, на острый угол крыши, как на коня.
Фунт сел напротив, но не на тонкий железный горб, а сложив обе ноги в одну сторону. Противоположную саду.
– Тебе удобно так сидеть? – спросил Фунт у Кларочки, которая ёрзала, усаживаясь поудобнее.
– Ага.
Фунт улыбнулся, и наступила тишина. Кларочка, держась руками за ту же горбушку крыши, щурясь, смотрела в небо.
– Есть! Придумала желание! – вдруг крикнула она.
– Желание?
– Да, когда звезда падает, надо успеть желание произнести!
Кларочка улыбалась и сосредоточенно ждала, а Фунт зажал себе рот рукой и смотрел в чёрное пятно соседского дома. Там все спали.
“Вот так. Правильно. – думала Кларочка. Волновалось и дрожало всё у внутри. – Всё решится само собой. Пусть уж там на небе разбираются, как должно быть и как лучше… А мне знак подадут – звездой кинут, когда надо будет. Я сразу пойму – и желание загадаться успеет!”
Фунт вгляделся в лицо Кларочки. Что у неё в голове, что она там подумала?…
Прогремел и прогудел поезд, почему–то ни одной звезды не стряс.
– Вдруг они сегодня больше не будут падать? – сказала Кларочка, и голос её дрогнул. Шевельнула ногой – квакнула и скосоротилась дырка на коленке её джинсов.
Вот Кларочка, сжав коленями бока крыши, как спину коня, выбросила вперёд руки и, не сводя глаз с неба, вытянулась вдоль горбушки.
“Ну и пусть Че такой капризный, всё равно он самый мой милый… – как же Кларочка замучилась думать! – А как же… А зато Фунт самый лучший. С ним так…”
С севера рванулся ветер, Кларочка напряглась. Ап! – и сдул крупную звезду с самого края Млечного Пути.
“Пусть всё будет ХОРОШО!” – и звезда загасла, осталось от неё пустое тёмное место.
– Успела! Успела я, Фунт! – Кларочка даже подпрыгнула на остром треугольнике крыши.
“Что же ты вытворяешь, Кларочка? – Фунт вытер руки о железо – до сих пор он ощущал в них Кларочкин затылок и шею. – Что ты там успела, что подумала?”
– Почему ты никогда ничего не говоришь мне, Фунт? – спросила Кларочка, и от лица её веяло счастьем.
– Что я должен тебе говорить?
– Да ничего не должен. Просто молчишь. Ты не молчи, а? И тогда мне всё будет понятно. И Че тоже ведь молчит. Ну что вы все как эти…
Фунт не стал ничего ей отвечать, Кларочка затихла, повернула голову на свет железнодорожной станции. Повернула, вздохнула и прикрыла глаза. Чуть шевельнула разложенными по разные стороны крыши ногами, дёрнула плечом.
Фунт зажмурился, до дрожи сжал кулаки, и зубы сжал. Резко выдохнул, открыл глаза, быстро схватил одной рукой Кларочкину ногу под коленкой с правой стороны крыши, другой рукой с левой – и дёрнул эти ноги вниз как смог сильно, как будто от этого разорвалась бы Кларочка на две половинки.
Вмиг съехал с крыши, спрыгнул с высоты в астры на мягкой чёрной клумбе и быстрыми шагами вломился в кусты.
А от Кларочкиного крика посыпались с кроватей спящие люди, спелые и зелёные яблоки во всех садах, и множество звёзд – быстрым и затяжным полётом.
Маленькая Буся, наступая от волнения на собственные уши, лаяла и металась, закрытая в пустом доме, бросалась лапками на двери, прыгала на стулья и столы, сбивала тарелки, кружки, листы бумаги и книги – и они тоже падали, падали, падали.


НОЧНАЯ ПРОВЕРКА, или Панночка помэрла

Индеец Джо только один раз наступает на грабли. Я же занимаюсь этим уже второй день. Телефон молчит. Нет звонка – нет человека. Очнись, детка, о твоём существовании просто забыли. Твой герой бродит по просторам свободной жизни, а ты должна сидеть в своём монастыре – чёрт бы побрал этот частный колледж для девочек! Я на работе, у меня сейчас отбой будет, а этот гад сам себе хозяин. Чем же это надо два дня заниматься, чтобы не поинтересоваться, не замучили ли меня детишки?
– Светлана Игоревна, что, устали? Бледненькая вы что–то.
Это появилась в нашем крыле Полина, воспитательница девятого класса, барышня одинокая, но шустрая. Сама ты бледненькая…
Молчит, присматривается, и глаза хитрые–хитрые.
– Всё в порядке, Полина Геннадьевна, спать вот укладываемся.
Уходит. На часах 22.09, а мои девицы всё ещё бегают. По пятнадцать лет лошадкам, ну куда им так рано спать? А придётся. Режим.
Кто бы знал, какое это мучение – присутствовать “классной дамой” на каждом уроке – на математике, химии, английском, даже на физкультуре и танцах, сопровождать девок на экскурсиях и конных прогулках (ну ладно, это приятно). Нет, я наступлю на грабли, я тебе позвоню!
Захожу в свою комнату. Телефон молчит, трубка лежит хорошо. Нет, подожду. Я экономически независимая молодая женщина (за это отдельное спасибо милому колледжу). 22.15 – нет, и за этого равнодушного человека я собираюсь выйти замуж! Всё, звоню и сообщаю ему о полной и безоговорочной отставке. Звонок! Правильно, чем хуже думаешь о мужчинах, тем они лучше поступают.
– Светлана Игоревна, прошу вас зайти ко мне. Да, прямо сейчас.
Ну что ты будешь делать! Завуч по воспитательной работе. Придётся идти.
– Что, Светлана Игоревна, всё ли у вас в порядке? – Ох, не нравятся мне вопросы такого плана, особенно от завуча, да ещё на ночь глядя.
– Всё, Алла Львовна. Вот, уложила спать, все девочки здоровы, за день ни одной неудовлетворительной оценки, никаких нарушений, Марина Мищенко отличилась сегодня на плавании, экскурсия в ландшафтный музей…
– До меня дошли сведения, что есть серьёзные промахи в вашей работе.
– Сведения? Промахи?
– Да, сведения, из надёжного источника. Уложили спать, говорите? Так пойдёмте посмотрим, чем ваши девочки после отбоя занимаются.
Ого! Час от часу не легче! Львовна снялась с места и направилась к выходу. Что делать, я за ней.
Вроде бы тихо в коридоре нашего второго этажа, слабенько горят зелёные ночники, слава Богу, никто не бегает. Алла Львовна шепчет:
– И если вы знаете, Светлана Игоревна, что там у вас происходит, рекомендую сразу сознаться и назвать фамилии… Если этот факт действительно будет иметь место, речь напрямую пойдёт о вашей профнепригодности. Нам придётся немедленно вас…
За что это меня немедленно? И что у моих десятиклассниц могло ТАКОГО случиться?
Чёрт возьми, я же тоже знаю, что завуч любит зефир в шоколаде, ну почему я ни разу не догадалась прийти к ней в кабинет на чай с коробкой этого зефира, посидеть, как это регулярно делает Полина?! Получается, я не так ценю свою финансовую независимость, не “держусь” за место педагога–воспитателя в престижном колледже. А Полина… В женскую зависть я не верю, но придётся. Потому что другого объяснения внезапной ночной проверке придумать не могу. Я здесь не новичок, второй год работаю. Так в чём же дело?
Алла Львовна подкрадывается к двери первой спальни. В моём классе четырнадцать человек, соответственно, семь спален. На лице завуча нескрываемый охотничий азарт. Она любит проверки, внезапные шухеры и облавы. До этого Львовна пятнадцать сезонов проработала начальником пионерского лагеря. Делаю приглашающий жест: “Ищите, мадам!”
Но в первой спальне тишина. Темно, обе девочки спят, или, во всяком случае, лежат молча. Алла Львовна улыбается и закрывает дверь. Манит меня рукой, на цыпочках идём дальше.
Я считаю, что низко подслушивать под дверями спален, что и изображаю Алле. Но ей всё равно.
А ведь когда–то, сразу после института, я преподавала географию в обычной школе. Где вы, дорогие схемы путешествий Пржевальского, милая моему сердцу рыбная промышленность Японии и большой глобус с дыркой не территории государства Уганда! Дети слушали меня, затаив дыхание (почти всегда, честное слово!), я проверяла контурные карты, ставила оценки в дневники, экономила деньги…
Проходим мимо моей комнаты. Громко звонит телефон. Что делать? Это ОН, кто же ещё, сомнений быть не может! Просто до этого не мог, голубчик, позвонить, он был просто очень занят!
Я делаю рывок к двери, но благоразумно замираю под пристальным взглядом завучихи. Телефон продолжает звонить, Алла Львовна проплывает мимо моей двери, недоумевая: “Милочка, кто это может звонить вам так поздно?”
Собрав свою волю в кулак, я принимаю равнодушный вид, пожимаю плечами и без всяких цыпочек иду вслед за Львовной. За моей дверью включился автоответчик, я слышу голос любимого, но слов разобрать не могу. С ненавистью смотрю в спину завучу, и мысли приходят на ум самые скверные и даже, признаться, уголовно наказуемые.
Так, вот комната Григорянц и Митиной. Стараюсь не делать резких движений – не исключено, что эти красотки уже успели покурить в форточку. Ой, вот в чём, наверно, дело! Полинка прошла как–то мимо, унюхала моих курилок – и к завучу.
Как бы пройти мимо этой комнаты? Совершаю отвлекающие манёвры, но напрасно. Алла Львовна резко распахивает дверь… Тихо, темно и свежий воздух. Молодцы, девчонки. Спят. Ей–богу, по медали им завтра из бумаги вырежу.
Я с озабоченным лицом закрываю дверь, чтоб не нарушать детского сна. Хотя там такие детишки сейчас дрыхнут – как в бассейн прыгнут, так вода из берегов выходит.
Насколько возможно, я торжествую. Завуч явно заскучала. Она посмотрела на часы, оттопырив мизинец, поправила свою причёску.
– Идём дальше? – полным оптимизма голосом спрашиваю я. Будешь знать, как мне проверки делать. И этот мой гусь тоже будет знать, как трепать нервы и пропадать на два дня. Ишь, устроили мне…
Следующая спальня, и в ней тоже тишина. На кроватках лежат, закутанные одеялами, погружённые в сон детские тельца. Следуем дальше. Осталось не так много, а дальше уж я посмотрю, звонить мне этому извергу, или нет.
Что такое? Алла Львовна сделала стойку, прислонив ухо к двери следующей спальни. Я напряглась. Львовна с удовольствием заглянула бы в замочную скважину, только нет её в двери, потому что спальни наших воспитанниц не запираются.
– Ч–ш–ш! – зашипела завуч, подняв палец. Из–за двери явственно слышался монотонный гул. Глаза Львовны загорелись.
– …Панночка помэрла… панночка помэрла… – доносилось из спальни. – Панночка помэрла… Мы её не будем хоронить… Мы её не будем хоронить… Мы её не будем хоронить…
– Это ещё что такое? – прошипела завуч, отойдя от двери на несколько шагов. – Что там такое происходит? По–моему, что–то из рук вон нехорошее.
Ой, я, кажется, поняла! Они в “панночка помэрла” играют! Какая хорошая игра, волшебная, честное слово! Я до сих пор верю в магическую силу “панночки”. Придумали её, наверно, в тех же пионерских лагерях. Но почему такое случается, я не могу объяснить даже сейчас. Наверно, это медитация какая–нибудь, только до чего интересно и страшно – передать нельзя.
И вот я смотрю мимо Аллы Львовны и удаляюсь в воспоминания. Помню самую чудесную “панночку” в своей жизни. Однажды в лагере мы завернули “панночкой” самую мощную толстушку нашего отряда – Лиду Слизкову, зажгли свечку на тумбочке, отчего по стенам, потолку и нашим лицам запрыгали тени, которые мне хотелось назвать словом „арабески“. Мы, десять девчонок, наполнили своё воображение священным трепетом, сосредоточились и сели вокруг обвёрнутой простынёй “панночки”. Заводила этой игры, как сейчас помню, белобрысая Наташка Павлюк, села у головы Лидки–”панночки”, просунула под эту голову по два пальца каждой руки – указательный и средний. То же самое, рассевшись вокруг крупного тела нашей “панночки”, сделали и мы. Нужно было поднять на пальцах максимально тяжёлый вес. А для этого надо, чтобы никто ни разу не засмеялся. До этого мы часто в “панночка помэрла” играли, но какая–нибудь морда всё равно возьмёт, да хихикнет, и уже почти поднятая “панночка” сразу становилась тяжёлой, даже дистрофическая Аська Жамкина – да кто угодно. Мы ругались, презирали того, кто портил нам игру, но ничего поделать не могли. И в ту ночь мы, наконец, решили – никогда не играть больше в “панночку”, если снова ничего не получится.
Вот мы расселись, затихли, и Наташка начала.
– Панночка помэрла – замогильным голосом негромко забубнила она. И остальные восемь человек по кругу повторили за ней.
– Мы её не будем хоронить…
И мы: “Мы её не будем хоронить”…
“Пусть её черти хоронят!”… “Пусть её черти хоронят!”… “Пусть её черти хоронят!”
“Нет. Мы будем её хоронить!” – твёрдо сказала Наташка, мы хором вслед за ней, и с этими словами все одновременно встали и медленно начали поднимать руки, на одних лишь пальцах которых лежало совершенно невесомое тело Слизковой Лиды. Не произнося ни звука, мы подняли, как только могли высоко, свои руки вверх, и Слизкова там, на высоте, даже не шевельнулась. Так же молча мы опустили её, затем одна девчонка убрала руки, нас стало на одного человека меньше, мы снова забормотали вслед за Наташкой Павлюк, снова подняли невесомую “панночку”, затем ещё и ещё раз. Помню, мы даже не смотрели друг на друга, мы работали слаженно, ни разу не ошиблись и не перепутали слова. Только один раз посмотрели, жива ли Слизкова – чуть размотали простынку. Лидка была жива, она похлопала глазами и только кивнула головой – “продолжайте”.
И вот мы остались у тела “панночки” вдвоём – Наташка у головы и я, подсунувшая свои пальцы под ноги Лидки.
“Панночка помэрла” – на одной ноте сообщила мне Наташка.
“Панночка помэрла” – констатировала я.
“Мы её не будем хоронить…” – в моей голове не было и тени сомнения, я ничего не боялась, и только лишь ладони были мокрыми.
“Нет. Мы будем её хоронить.” – мёртвой тишины не доводилось мне слышать никогда. Но это была она. И в этой тишине мы вдвоём поднялись и вытянули руки вверх. Большое тело Слизковой, увеличенное ещё и белой простынёй, медленно плыло по воздуху – выше, выше, выше. Мы с Наташкой как будто только стояли рядом и протягивали к нему руки – настолько не чувствовали мы Лидкиного веса. Её тело было ровным, оно не провисало, не складывалось. Ни за какие коврижки мы не смогли бы удержать такую тушу на своих тонких руках, без малейшего усилия подняв его над головами… “Панночка” не вертелась, и мы, поддерживая лишь под голову и под самые лодыжки, так же легко, как и подняли, опустили её на кровать.
Затем мы начали поднимать всех подряд, и меня тоже. И все были одинаково лёгкие, просто невесомые, в этом могут поклясться все девчонки нашей палаты. Но когда мы, уже заметно устав, стали поднимать худющую Аську Жамкину, кому–то из вожатых приспичило заглянуть к нам в палату. Вмиг волшебство пропало, Аську мы сразу уронили, и она больно стукнулась спиной о край кровати…
Только сейчас я заметила, что Алла Львовна, видимо, давно уже на меня смотрит и что–то шепчет. Ну, я, кажется, попала. Будь, что будет. Вот оно – разведка доложила точно. Полина честно себе орден заработала. Выходит, они у меня часто играли, раз она подслушать успела.
Я вздыхаю, мне прямо–таки грустно. А завуч, наверно, думает, что это мне за плохое поведение своего класса стыдно. Вот бы она удивилась, если бы узнала, как мне сейчас хочется сесть, подсунуть пальцы под кокон (интересно, кого они сейчас “панночкой” завернули?) и поднять её, совершенно невесомую, высоко–высоко, что прямо хоть отпускай, и она полетит по комнате.
Но Алла Львовна дышит мне в лицо и ждёт ответа.
– Алла Львовна, это они… играют. Игра такая. – лепечу я.
– То есть – играют? В ночное время, взрослые школьницы. В игры играют? Девушки, практически женщины, десятый класс, они уже не в игры должны бы играть, а интересоваться…
Ой, осторожно! То дети у неё, то женщины. Когда Алла Львовна начинает сама себе противоречить, общаться с ней опасно. Это я хорошо знаю, а потому вызываю ещё больший огонь на себя, но меняю тему разговора.
– Алла Львовна, вы меня не так поняли, они не просто играют. Они…
Мы уже отошли от двери. Ой, только бы не уронили! – и о чём я, балда, думаю во время ответственного разговора с завучем…
– Нет, я вас правильно поняла… Если что–то не получается, обращались бы за советом к Полине Геннадьевне, она работает с менее взрослыми детьми, но они у неё в покойников не играют!
– Алла Львовна, – наглею я. – Дело в том, что это они в пьесе играют. Драматическая постановка, понимаете?
– Что? В какой ещё пьесе? – Алла Львовна вновь приникла к двери, из–за которой девицы как раз завыли: “…Пусть её черти хоронят. Пусть её черти хоронят.”
– Кого это ещё пусть черти хоронят? А? – завуч взялась за дверную ручку.
– Они репетируют! Мы же к конкурсу готовимся, помните? Конкурс будет… – жарко говорю я, хватаю завуча, отрываю её от дверной ручки и тяну на середину коридора – вдруг мои девицы успеют доиграть, и ничего аномального Львовна не увидит. – Пьеса. Так вот мои девочки…
– Что же это за бред–то такой? Пьеса. Какая ещё пьеса? Где они её взяли? Почему про чертей?
– Я сама её написала, я, знаете ли, давно пьесы пишу!
– Ах сама…
Так, кажется, не туда. Но ничего.
– Конечно, сама, Алла Львовна! Это инсценировка, великий Гоголь! – делаю я восхищённые искусством глаза.
Завуч на миг задумывается. Гоголь, кажется, произвёл на неё впечатление. А ещё говорят, что вся мистика, связанная с его именем, – сплошная выдумка.
– А почему ночью?
Действительно, Николай Васильевич, почему ночью? Гоголь, помогай!
Но вместо этого по коридору несётся трель моего телефона. Близится полночь, тишина не только на кладбище, но и у нас в школе, так что всё прекрасно слышно.
Телефон смолкает, Алла Львовна уничтожающе смотрит на меня.
– Ясно мне всё с вами. Вместо того, чтобы доверенных вам детей воспитывать и следить за тем, как они растут и взрослеют, вы отвечаете на телефонные звонки ваших бесконечных поклонников и сочиняете пьески! Я не сомневаюсь, что вы занимаете чужое место, а на телефонные звонки вы можете отвечать, когда секретарём–референтом куда–нибудь устроитесь работать. Вы меня поняли? А теперь не мешайте мне.
Завуч подошла к спальне, я, как привязанная, за ней. Открылась дверь, тут же плотно за нами закрылась, Алла Львовна зажгла свет.
– Ну–ка, Светлана Игоревна, и чем же тут ваши девочки занимаются! Спят, наверно. Умницы. – негромко, но так, что кровь застыла в жилах, произнесла завуч.
Я увидела то, что и ожидала увидеть. Кровать, что строго запрещено, выдвинута на середину комнаты. С неё вскочила, срывая спеленавшую её простыню, Катя Митина, пять остальных девчонок, хлопая глазами, замерли на полу. Марина Мищенко задула свечку и спрятала её за спину.
Алла Львовна подошла к ней и, отобрав свечку, потрясла ею в воздухе.
– Поднимите руки, кто читал инструкцию о противопожарной безопасности?
Подняли руки все, это они мастера – руки поднимать, а вот что из–за них уважаемая Светлана Игоревна с работы может вылететь – об этом никто из этих балбесок не подумал.
– А теперь поднимите руки, кто хочет, чтобы его родители возмещали убытки от пожара, который мог случиться из–за вас в нашей школе.
Дураков нет, никто, конечно, не хочет. Я бы тоже руку не подняла.
– Ну, и что это всё значит? Что ещё за панночка у вас тут помэрла?
– Мы… играли. – пролепетал кто–то.
– Играли. Вам дня мало? Мало белого дня? А ну–ка выходите быстро в коридор. Только чтоб тихо, ночь на дворе.
Девочки гуськом вышли из спальни.
– Ну–ка, встали все в одну шеренгу! – вот командир удалой, ей бы армией командовать!
Мои девицы выстроились перед завучем. Стоп, то есть как это мои? Среди пяти зелёных пижам затесалась одна красная! Красные пижамы выдавались у нас ученицам девятого класса, у наших только зелёные. Алла Львовна это тоже заметила. Нет худа без добра, наводчице Полине теперь тоже влетит – её девочка с другого этажа прибежала, что ещё больше запрещено, чем кровати сдвигать. Мне даже жалко стало Полину.
– Играли они! Лучше бы учились, как следует, родителей оценками радовали, не игры играли, а уроки на ночь повторяли!
Это Алла Львовна погорячилась. Кроме девочки Оксаны, что прибежала с Полининого этажа и о которой я знаю мало, остальные были отличницами. Митина и Григорянц хорошистки, но зато какие хитрые! Это у них в комнате, значит, макеты вместо тел на кроватях лежат! Приходи, Светлана Игоревна, желай им спокойной ночи… Их бы энергию да в мирных целях!
– Как не стыдно – среди ночи игрища устраивать… Взрослые девушки, почти выпускницы школы, а чем занимаетесь? А тебе кто разрешил по этажам бегать? Ты порядка не знаешь? – подошла Алла Львовна к нарушительнице из девятого класса. – Очень хорошо. Завтра утром вы все вызываетесь на педсовет. А сейчас стойте в коридоре, мёрзнете, и пусть вам будет стыдно. Только попробуйте отлучиться с этого места или хоть слово сказать – выведу стоять на улицу до утра.
Завуч, окинув шеренгу самым строгим взглядом, махнула мне головой и направилась к только что проверенным спальням…
Милый, забери меня отсюда, мы заведём с тобой своих собственных детей, так и быть! И мы не будем отдавать их в закрытую школу, это я уж точно тебе обещаю!
– Здесь должны сейчас спать Григорянц и Митина? – спрашивает у меня Алла Львовна, и я грустно киваю.
Завуч молча сдёргивает одеяла с обеих кроватей, и мы видим свёрнутую в тугие валики одежду.
– Что, про это тоже в вашей пьесе написано? Персонажи такие? Бобчинский и Добчинский. – ох и юмористка же у нас Алла Львовна.
Девочки в коридоре хихикнули – услышали реплику завуча.
– Хорошему вы их учите. Обману. Подлогу.
“Поджогу” – про себя рифмую я и совсем некстати тоже хихикаю.
– И, кажется, довольны результатами своего труда. – Алла Львовна быстрым шагом врывается в следующую комнату, я не успеваю её предупредить, и – О, ужас! – включает свет и срывает одеяла со спящих на своих кроватях сестёр Ули и Гули.
Стыд, конфуз! Несчастные девочки вполне могли заикаться до конца жизни после такого, а Алла Львовна разозлилась не на шутку.
Пока я укладывала Гулю с Улей, она вышла в коридор, где шеренга нарушительниц разбрелась в разные стороны.
– Немедленно по кроватям. – и как ветром всех из коридора сдуло. А Полинина девица аж тапочки забыла, так босиком по лестнице и зашлёпала.
Вот завуч оборачивается ко мне. Не сильно–то я её и боюсь, хотя обидно, конечно. Но Алла Львовна ничего не сказала. Мой проступок был необратимо безобразен в её глазах, и места мне больше в этой школе не было.
Вновь звонит телефон. С НИМ что–то случилось, вот, автоответчик и забубнил милым ЕГО голосом! Алла Львовна, душка, делайте со мной, что хотите, только пустите к автоответчику!
Этого я, конечно, не сказала, а жаль! Завуч махнула мне рукой, приглашая следовать за ней. С покорным видом на самых лёгких цыпочках я засеменила рядом с ней. Ой, зачем же я позарилась когда–то на престижность этого места?! Что, я могу похвастаться своей личной жизнью, которая теперь протекает у меня в основном по телефону? Ну, заработала я денег, накупила нарядов, в которых некуда ходить, потому что я должна подавать пример скромного изящества воспитанницам, косметики тоже с избытком набрала, так ведь и её на мне мало по тем же причинам. Да что же это такое? Девицы, на что я гублю свою молодость?
Мы удаляемся, телефон снова звонит.
– Да выключите вы свой телефон, Светлана Игоревна, неужели вы за всё время своей работы так и не поняли, что он может мешать спать девочкам, даже сон которых здесь их родителями прилично оплачен. – как полной дурочке говорит мне Алла Львовна.
И спать–то тебе, Львовна, не хочется, и дома, видно, тебя не ждут. А меня ждут! Очень сильно ждут, особенно в виде освобождённой домохозяйки, поэтому–то я, сохраняя свою суверенность и независимость, тут у вас и торчу, наступая на горло песне своего призвания.
Стоп! Что я, забыла, что ли, что я сегодня хитроумный драматург, почти Гоголь, и сейчас в сценарии моего представления намечается следующее:
Закрыв ладонями лицо, я изображаю тряску и истерику, тихо, конечно, чтобы у девочек после моего ухода хорошее мнение о любимой Светлане Игоревне осталось. Я хватаюсь за стены, за сердце, но больше за лоб и глаза, чтобы не было видно, что ни одной настоящей слезинки мне выдавить так и не удалось. Это возымело действие.
– Спокойно, спокойно, Светлана Игоревна, что ж это вы такая несдержанная… – Алла Львовна давно ждала моих слёз, поэтому не удивилась.
– Алла… Ль.. – захожусь я. – Всё нормально. Сбегаю, таблеточку выпью… я в порядке, сейчас…
– Идите к себе, успокойтесь. – явно довольная, разрешила завуч. – И приходите ко мне в кабинет. Я хочу сообщить вам своё решение по поводу того, что я увидела в ходе проверки.
Это она говорила уже мне вслед. Я, такая циничная, (оказывается!) влетела в свою комнату, прослушала все сообщения и, плотно закрыв дверь, набрала номер.
“Ну что же ты? Где же ты?” – услышала я дорогой голос и тут же разрыдалась по–настоящему.
– А ты? Где… где ты? – и я поняла, что ничего из всех тех гадостей, что передумала я за эти два дня, он не совершал, что он вообще хороший, очень–очень хороший!
Я зарыдала ещё громче, ну их, услышат, так пусть подслушивают!
– У меня отличные новости. – неслось мне из трубки. – Я могу приехать к тебе сейчас? Что случилось? Света, что?
– Да, приезжай! Меня будут увольнять! Да–да, сейчас меня будут увольнять немедленно! – рыдаю я, представив, как это будет происходить. Смысл случившегося только сейчас в полном объёме стал доходить до моего сознания. Ах, капиталисты, из–за невинной “панночки” меня вышвыривают на улицу!
– Никого не увольняют ночью! Ты что, Света, успокойся!
– Ах, не увольняют! – хорошо ему на тёплом диване разглагольствовать. – Не увольняют, значит? Да тебе на меня наплевать, тебе просто из дома выходить не хочется!
– Света!
Но я с громким стоном уже бросила трубку. Бросила, да ещё и для верности шнур из розетки выдернула. Отставить нервы, побоку любовь, можно ограничиться независимостью. Решено – я иду объяснюсь с завучихой, затем быстро и чётко собираю вещи, мчу в аэропорт и улетаю жить на какой–нибудь далёкий остров в море Лаптевых. Там должна быть школа, буду географию преподавать, а в крайнем случае танцы и хорошие манеры.
Да ну их, эти вещи. Они сразу все куда–то попрятались и из рук падают. Не хотите, вещи, со мной, ну и не надо! Бросаю в сумку косметичку и плюшевую собаку, которую подарил мне этот чёрствый человек. Всё, больше ничего мне не надо, на острове в море Лаптевых наверняка выдадут мне тулуп и валенки. Я хорошо знаю тамошний климат, вот на практике и ознакомлюсь с этой природной зоной.
Сбегаю по лестнице на первый этаж. Ага, вижу, как шлёпает по ступенькам сонная Полина. Видно, и её вызвала Алла Львовна. Сейчас и она пилюлю получит. Особенно если учесть, что она ни в чём не виновата.
И пока я, сидя на кожаном диване в кабинете завуча, объясняю про свою будущую жизнь в море Лаптевых и обливаю горючими слезами плюшевую собаку, мой герой пытается прорваться в ворота нашей школы. Об этом я узнаю от завуча, с которой разговаривают по телефону охранники. Завуч разрешает его впустить. Слёзы текут у меня в три ручья, и зубы дробно стучат о стакан с водой.
– Света, что случилось? Что с ней? – приехал, ну надо же, он действительно приехал!
– …“Панночка… помэрла”… И всё, всё, понимаешь? И больше ничего… – я бросаюсь ему на шею, Полина Геннадьевна отворачивается. – Я же не знала! А меня…
– Кто умер? У тебя кто–то умер? Панночка? Какая панночка? В её классе? Умерла, да?
Он волнуется, пытается меня успокоить, но я плачу ещё сильнее, хотя, кажется, сильнее уж и некуда.
Алла Львовна хочет объяснить, что же на самом деле случилось, настроение у неё скверное. Оказывается, что забрать меня прямо сейчас действительно нельзя, не уволив. Потому что я на рабочем посту, я должна охранять сон моих подопечных, и сменить меня некому. Мой герой настаивает, завуч сдаётся, начинает звонить по телефону и разрешает нам выйти в коридор, где я и прихожу в себя.
Меньше, чем через полчаса выясняется, что мне можно по состоянию здоровья покинуть на ночь пределы школы, что меня заменит дежурный воспитатель, которым, оказывается, сегодня завуч Алла Львовна как раз и является, и что увольнять меня никто не собирается.
И вот мы мчимся по ночному городу. Игрушечную собаку и сумку я по–прежнему не выпускаю из рук. Я спокойна, я совершенно спокойна, только что разве носом шмыгну иногда. Стремительно удаляется с горизонта моего воображения холодное море Лаптевых, тулуп и школа. Я слушаю монолог главного героя моей новой пьесы, я даже верю, что всё, что говорит он, полная правда:
– …И место, в котором я купил для нас дом, замечательное. До города недалеко, дорога хорошая. И лес, и поля, и речка – купаться можно, и посёлок рядом. Слышишь, Свет, а в посёлке школа. Раз уж ты так работать хочешь, нечего тебе в этом институте благородных девиц делать, будешь…
– Да, да! Буду географию в школе преподавать!
– Вот тебе и экскурсии тогда, и ландшафты, и всё, что хочешь.
Как он всё продумал, как всё предусмотрел! Это его, его я так обзывала, а он ради меня мотался, дом покупал, бумаги оформлял, и даже телефон зарядить ему было некогда. А я его, я его… И Львовну, и Полину обидела, и детей, и всех, всех…
Завтра я всё исправлю, завтра будет всё хорошо, а пока я засыпаю прямо на сиденье машины. Кутаюсь в наброшенный пиджак, потому что мне кажется, что это не пиджак, а простынка. Я такая лёгкая, невесомая, я “панночка”, я лечу! И только попробует пусть кто засмеяться…


Динамо-машина

Подруга, которая сначала с тобой договаривается, а затем кидает – это только половина подруги. Даже меньше. Это кусок подруги. Самый настоящий кусок.
Вот уже больше часа я сижу в квартире одного гражданина, пью вино. А этой подруги Светки, которая обещала присоединиться к нам чуть попозже, всё нет.
– Давайте позвоним Светлане и узнаем, почему же её так долго нет? – оборачиваюсь я к молодому человеку изрядного возраста, который постепенно подсаживается ко мне всё ближе и ближе. – Ведь она обещала прийти, а её всё нет.
С этими словами я беру телефон и собираюсь звонить Светке на работу, на которой она, по её же собственным словам, вдруг, вопреки вчерашнему договору, сейчас немного задерживается. Но обязательно присоединится к нам.
Телефон молчит, в нём попросту нет гудка.
– Что такое? – обращаюсь я к хозяину квартиры и выразительно указываю на телефонную трубку. – Гудка нет. Нет гудка, понимаете?
Светкин коллега радостно ответил, что да, сегодня с его телефоном что–то случилось, и он работает только в режиме приёма звонков, позвонить же с него невозможно. Вот завтра придёт мастер и всё наладит.
Ладно, нельзя, так нельзя. Хотя мне позвонить, правда, не Светке, очень–очень надо.
Владелец неисправного телефона разводит руками. Хочет, наверно, чтобы мы были отрезаны от мира. (Зря старается, голубчик…) В принципе, время уже десятый час вечера, скоро я пойду домой.
Об этом и заявляю Светиному коллеге, которого сегодня я вижу второй раз в жизни. Первый раз был вчера, когда я, зашедшая к загрустившей подруге на работу, согласилась развеять её „тоску“. Один из коллег подруги тоже предложил помощь в разгоне Светкиной грусти, поэтому пригасил нас со Светкой пойти с ним в кафе на следующий день. Я и согласилась веселить подругу в кафе с милым дядей, тем более, раз он её задушевный коллега. И к концу рабочего дня припёрлась к Светке.
И вот он, этот коллега. Начинает расспрашивать о том, что я люблю и чем занимаюсь. Веселюсь и отвечаю то, что успеваю придумать, – люблю фильмы с Брюсом Ли, Джеки Чаном, военные песни, увлекаюсь конным спортом, рукопашным боем и работаю ну… пусть будет – в серпентарии.
Как я оказалась у него дома? Очень просто. Мы просвистали мимо ближайшего кафе, которое оказалось закрытым… Мой спутник заявил – типа не беда, Света нас в любом случае обязательно отыщет. Не сомневаясь в этом, я села с ним в машину и поехала в направлении, как мне показалось, другого кафе. Ну, очутились мы возле его дома, очень уж он квартиру мне свою показать захотел, – так пожалуйста, тем более, что Светка адрес знает и быстрее нас тут найдёт, чем в кафе.
И теперь Светкин коллега не теряет надежды и времени – ставит диск с танцевальной музыкой, зовёт меня на танец, отрывая от экрана, в который я уставилась, попивая вино. Отказавшись даже осматривать замечательную квартиру. А танец – так я на раз, чего ж костями не тряхнуть!
– О, ты очень хорошо танцуешь! – зашептал кавалер и начал страстно прижиматься.
– Да, мы такие. – заявляю я, делая резкий выпад и отскакивая подальше. И ещё успеваю подумать, что в подобные моменты абсолютно все женщины танцуют хорошо. “Значит, это кому–нибудь нужно”…
Кавалер улыбается и несёт ещё по бокалу вина. Подпаивает, поросёнок. Жалко, конечно, напрасны его усилия – ведь он не знает того, что когда я зла, меня берёт только водка. А сейчас я зла, ух, как зла! Ну, Светка, противная кидальщица! Если уж ей так хотелось пообщаться со мной, то мы давно бы сидели в любом кафе, пили, болтали бы до упаду – и никто, никто, кроме официантов, нас не беспокоил бы! Но вот так вот меня кинуть… Знаю я этот её метод – “Смотри, какого я тебе жениха нашла!” А вот я сиди теперь тут, прилагай усилия к тому, чтобы беспрепятственно вернуться к себе домой. Не в первый раз, конечно, но зачем мне лишние битвы?
Стоп! А может, у Светки что–нибудь случилось? И поэтому она не пришла?
Залпом выпиваю полный бокал вина, ставлю его на стол твёрдой рукой и говорю мужчине:
– Светланы до сих пор нет. С ней, наверно, что–то случилось.
– Нет, нет, – уверенно говорит он, – с ней всё хорошо. Она уже, наверно, у себя дома.
– То есть как это – дома? – поднимаюсь я. – Она же к нам собиралась. – я вылупаю на него глаза. – Мы же втроём хотели посидеть.
Это должно было случиться. И чем раньше, тем лучше.
– Разве нам плохо вдвоём? – вкрадчиво говорит соискатель моей взаимности.
Не оригинал этот кавалер, нет, не оригинал. Ой, мне становится весело, ой, мои дремлющие молодые силы мобилизуются на битву! Да, дядя, ты попал.
– Как это – двоим? – удивляюсь я. – Нет, я одна такая. Я всегда одна.
– Одна? – слышит нужное ему слово Светкин коллега. – У тебя нет парня?
Слегка пожимаю плечами и совершаю отмашку рукой – типа фи, нету, да и очень надо. И чувствую, конечно, чувствую, что мой ухажёр сразу активизируется. Так, по какому варианту будут развиваться события дальше? Вариантов может быть несколько.
Почему я так хорошо в этом ориентируюсь? Почему просчитываю варианты? Да потому что я “динамщица” – в самом лучшем, просто артистическом смысле этого слова. Кто–то открытки собирает, кто–то занимается каратэ – а я с удовольствием (пусть иногда и с некоторым риском для жизни) люблю “динамить” мужчин. Только это тайна. О том, что это у меня хобби такое, ни одна подруга и не догадывается. Они думают, что всё у меня так как–то криво складывается, мальчики все вокруг не нравятся, отношения не клеятся. А на самом–то деле всё со мной в порядке – но только тогда, когда я этого захочу.
А теперь ладно, раз они со Светкой заранее обо всём договорились, я могу ни за кого не переживать, а смело “динамить” милого дяденьку и получать психологическое удовлетворение по полной программе. Кажется, это мне попался “слабый тип”, хоть на вид и ничего, крепкий.
– Ты необыкновенная девушка, ты мне сразу понравилась. – лепечет тип, оттесняя меня к дивану. Конечно, я понимаю, что сидя ему говорить гораздо удобнее.
Итак, он произносит речь, и речь примитивную – значит, болтун и не самый решительный. На миг мне даже становится скучно. Я понимаю, что борьба будет недолгой, а потому победа не такой славной.
– Я девушка странная, – выламываясь в сторону, томно говорю я. – Суровая.
– Да, да! – согласно ахает ухажёр и косится на мои военные штаны.
– Да, со мной сложно. Мы, милитари–гёрл, все такие. Поэтому мне нужен особенный мужчина.
Нормальный мужчина (нормальный по моим меркам) сейчас бы уже смеялся. Или поддержал игру. Этот же не смеётся, только смотрит на меня страстно и спрашивает:
– Какой?
Дальше мы говорим о мужских положительных качествах, и по тому, как я себя веду и что отвечаю, он догадывается, что все они у него есть. Но я, такая подходящая – любящая свободу в отношениях, ум, а не красоту в мужчинах, смотрю на часы, говорю, что уже десять, и собираюсь уходить. Кавалер меня не отпускает, упрашивает остаться. Говорю, что нет, пора, завтра с раннего утра у меня конный пробег – марш–бросок на 35 километров со стрельбой по движущейся мишени, поэтому мне надо быть в форме. Грустно улыбаюсь, как будто уходить очень не хочу. Беру свою курточку, солдатский ранец, который я сразу, как пришла, постаралась установить на обувной тумбочке как можно более устойчиво, тяну руку за тяжёлыми ботинками с высокой шнуровкой.
Дяденька чумеет. Он бросается ко мне, хватает за руки, умоляет. Что умоляет–то? Остаться у него.
– Почему? – спрашиваю. – Вспыхнула внезапная любовь?
Дядя слегка шокирован. Мямлит, мнётся. А что? Раз дяде было заявлено, что перед ним „особенная“, то вот и пожалуйста – общайтесь! Если сумеете – по–особенному.
Я улыбаюсь, я же такая добрая.
– Но… – хватается он за меня. – Ты же говорила, что ты свободная… Что любишь свободу в отношениях.
Ой, дурачина! Назрел кардинальный вопрос.
– Конечно, люблю.
– Ну так…
– А у вас есть жена? – разбивая его будущую фразу, спрашиваю я.
– Да. – отвечает он, полагая, что на такую его моментальную честность я поведусь.
– И где она?
– Далеко. Там, дома, на Урале.
Я грущу, вздыхаю, просто чуть не плачу. Обуваю ботинок, протягиваю кавалеру ногу: “Завяжите”. Завязывает шнурки, снова хватается обниматься. Быстро выставляю ногу вперёд и тяжёлым ботинком упираюсь ему в грудь.
– У. – закусывает он губу. – Только поэтому ты меня не хочешь?
Ай, люли…
– Нет. – низким голосом говорю я. – Не поэтому. Я же милитари–гёрл.
– Да! Да!
– Я люблю мучить мужчин.
Кавалер даже подпрыгнул.
– О, мучай меня, мучай! – возопил он, пытаясь приникнуть ко мне всем телом, но вжался только в рифлёную подошву моего ботинка.
“Вот дурак. – думаю я. – Нет уж, пусть жена тебя мучает“.
Хитро улыбаюсь:
– Не хочу.
–Давай, давай!
– Не–а.
Вырываюсь из его рук, хватаю ранец, моментально оказываюсь у входной двери. Да, проиграл ты, батенька. Броситься на меня ты не сможешь – темперамент не тот. Давай, выметаемся из квартиры.
В лифте герой–любовник требует поцелуй. На прощанье. На первом этаже зависает у двери и не даёт мне выйти. Отчаялся… Ускользает из его рук так удачно приглашённая девушка, ну что вот ты будешь делать? А самолюбивый, видать, дядька, не нравится ему проигрывать. Сейчас будет “силой вырывать поцелуй”. Хотя бы о малюсенькой победке, но вспомнится ему этой ночью. Фигушки. Не получится и этого.
Проникновенно улыбаюсь, словно скорблю о неизбежности нашей разлуки, страстно вздыхаю и первая приникаю к его губам. Конечно, подло слюнявлюсь при этом. Но коллега гнусной Светки всё равно радуется. Лезет языком мне в рот, б–р–р, ну что может быть хуже! Вот уж понятно, где он работает – даже язык у него какой–то канцелярский.
Выпустив огромное количество слюней и размазав их по лицу ухажёра, (ну вот такие мы странные, „милитари–гёрл“) вырываюсь и решительно иду на улицу. Весь в тоске, Светкин коллега вприпрыжку бежит за мной, просит бывать у них на работе. Я обещаю. Чего бы не пообещать? Бросаю на него печальный взгляд. Кинутый дяденька, молодящийся и ищущий приключений, остаётся с носом и с остальными своими проблемами.
Я скрываюсь за стеклянными дверями метро, несмотря на то, что кавалер пытался схватить меня за руки, но не очень–то решился – я милитари всё–таки.
В тёплом метро хочется плакать. Но я еду, я приближаюсь, я делаю переходы на нужных станциях. Вот, всё, этот последний – устраиваюсь на сиденье полупустого вагона. И теперь только прямо.
Что я думаю? И конкретно о мужчинах? Да ну их. Плохо я думаю, и от этого нагло улыбаюсь. Я люблю героев, и ничего, видно, с этим поделать нельзя.
…Нет, определённо сегодня мужчины мстят за обиженных мною собратьев. Словно нарочно, они показывают такие картинки, от которых моё мнение о мужчинах падает до самого смешного уровня.
Напротив меня, на пустом сиденье, которое в более многолюдное время занимают обычно три человека, развалился и спит бутуз в расстёгнутой куртке. Шапку свою он не выпускает из рук и сжимает так, что, если бы это была кошка, а не шапка, то орала бы она сейчас дурным голосом на весь вагон. Одет бутуз так, как обычно наряжаются коммерсанты среднего достатка. Значит, или на дело ходил, или это дело обмывал, да перебрал. И всё бы ничего, только спящий коммерсант совсем себя не контролирует, самозабвенно похрапывает, шлёпает губами и время от времени громко пукает. Вижу, как из дальнего конца вагона на него смотрят и смеются девчонки–школьницы.
А бутузик продолжает спать и не понимает, какое влияние на формирование образа идеального мужчины он оказывает сейчас на этих девчонок. Да и на меня тоже, конечно. Очень хочется его презирать, но я думаю о том, что на его месте могла быть и я, пьяная и противная, если бы пила со Светкиным коллегой водку, а не вино. И ещё вспоминаю о позднем времени и о том, что сейчас тоже не совсем идеальные мужчины из органов охраны порядка выгребут из вагона этот образец особи мужского пола планеты Земля – и не дождётся его сегодня домой семейство (у него на пальце я заметила обручальное кольцо – значит, и этот парень кому–то приглянулся). Я вздыхаю и мысленно прощаю его, а чтобы не смеяться над несчастным, пересаживаюсь так, чтоб не видеть его, горемычного. Но даже сквозь грохот вагонных колёс я периодически слышу его и не могу сдержать улыбку.
Вошедший на очередной станции молодой человек тут же примечает меня и подсаживается. Ну понятно, одинокая девушка, которая улыбается сама себе. Спрашивает, почему я еду одна и так поздно – и тут я понимаю, что это экземпляр весьма прилипчивый. Я устала, я подставлена подругой, а потому расстроена, так что сил на борьбу у меня мало. Но что делать? Я на тропе войны, можно сказать, на работе, значит, смелее в бой! (это я себе мысленно командую) Так, ехать мне ещё семь остановок, а назначать свидание, на которое я, естественно, не приду, мой новый кавалер не хочет. Ему надо всего и сразу. Он презрительно косится в сторону копошащегося на сиденье бутузика, мол, фу, какой нехороший, я лучше. Эстет, значит…
Стоп, дорогой эстет, придумала! Почему я свой ранец стараюсь ровно держать, почему грела его, прижимая к себе, на улице? Да потому что есть там кое–что у меня… Остановок осталось теперь шесть, но я всё равно успею выполнить намеченную программу.
Откуда я еду, спрашивает. Ну, пожалуйста.
– Я еду с работы и на работу, – устало вздыхаю я.
– И где же вы работаете, если не секрет? – умильно спрашивает он. Ещё бы – куда это можно ехать на работу, когда время стремится к полуночи?
– Ах, – отвечаю я, – да вот выступала сейчас в болгарском посольстве, а теперь еду в один ночной клуб. Тоже выступать буду.
– О! – восхищается мой попутчик. Информация явно радует его. – Вы, наверно, танцуете! Что–то такое эротическое?
И дёргает бровями, дурачок, и настроение его становится совсем игривым.
Я томно повожу плечами, не отвечая ни да, ни нет. Это ещё больше заводит его.
– А вы, наверно, в группе танцуете, да? Таких же хорошеньких девчонок?
– Нет, – вяло, но в то же время загадочно отвечаю я, – у меня сольная программа.
Дон Жуан мой даже подпрыгивает на сиденье, немного отодвигается, чтобы более детально разглядеть меня. Я не сомневаюсь, что мои слова произвели должный эффект.
– То есть вы одна, да, возле шеста, да? – и он крутанулся, изображая, как ему кажется, танец–стриптиз.
Мужчина и женщина средних лет, что сидели напротив нас, слышали часть разговора и теперь явно ждали, что я скажу ему в ответ.
Я улыбаюсь:
– Немножко не то. Но вы почти угадали. Хотите, покажу?
Молодой человек ошарашен:
– Где? Прямо здесь?!
– А что? Мне ведь скоро выходить, моя остановка скоро. Если хотите, покажу, конечно… – скромно отвечаю ему я, типа как будто это для меня в порядке вещей.
– Да!
Я радужно улыбаюсь ему в лицо, раскрываю ранец и вытаскиваю оттуда стеклянную банку с сетчатой крышкой. Краем глаза вижу, как дяденька и тётенька напротив вытягивают головы в мою сторону.
А в банке прыгают в воде и перебирают перепончатыми лапками милые розовые лягушки из породы кормовых. Замёрзли они все–таки, маленькие, но ничего, чуть–чуть ехать осталось.
Мой спутник вылупает глаза.
– Что… Что это?
– Это? Кормовые лягушки. – спокойно и деловито отвечаю я и, не дав никому опомниться, вытаскиваю одну из них за нежную лапку. Лягушка трепыхается, норовит выскочить, но я перехватываю её поудобнее и поднимаю над своей головой. – Вот видите: их у меня четыре штуки. Сейчас я до клуба доеду, и в 0:30 у меня будет программа.
– И… И… что?
– Что? На глазах изумлённой публики я буду глотать их – одну за другой, одну за другой. Все четыре штуки. – всё так же спокойно отвечаю я, подношу лягушку, которая не перестаёт биться, прямо себе к лицу, и открываю рот, будто и в самом деле собираюсь её проглотить. Лягушка розовенькая, и кишочки в её брюшке можно хорошо рассмотреть, так они просвечиваются через кожу.
Молодой человек остолбенел. Про реакцию зрителей напротив я даже говорить не буду.
– Ну, что? Я показываю. – уверенно говорю я, но на миг останавливаю руку с лягушкой в воздухе. – Только один момент: сейчас в болгарском посольстве я проглотила тоже четыре штуки, за это мне заплатили 200 долларов. Так что я сейчас живую лягушку глотаю, а вы мне 50 долларов даёте. Понимаете? А то тогда в клубе мне только 150 долларов заплатят, что ж я буду лягушек за просто так переводить. Это ж моя единственная работа, понимаете?
Бедняга–попутчик завозился на сиденье. Ему даже сказать было нечего. И куда только делся его игривый настой?
– Ну? Смотрите. – говорю я и подношу лягушку почти к самым губам.
– Нет! – дёргается вконец обалдевший молодой человек. – Раз лягушка такая дорогая, не надо, может быть…
– Ну что вы! – настала пора мне быть великодушной. – Если у вас нет денег… Так и быть. Вы мне понравились, давайте я вам лягушку бесплатно проглочу!
Этого, конечно, он вынести уже не смог бы, даже бесплатно.
Прослушав сообщение о том, какая сейчас будет станция, мой незадачливый попутчик вскочил с места:
– Да, конечно… Только вот сейчас моя остановка, выходить мне надо… Так что до свидания, до свидания, девушка… Успехов вам, да, да…
Каким ясным соколом он вылетел на платформу станции, которая, скорее всего, была не его, я описывать не стану. Вот и всё, а вы говорите, как пристающего мужчину отшить.
Засовываю бедную лягушечку обратно в банку, она в изнеможении опускается на дно, лежит там, а затем вместе со своими подружками принимается грести по стеклу розовыми лапками с чёрными коготками. Ишь ты, кормовые, а на волю хотят. Плохо, что я про них в гостях у Светкиного сослуживца не вспомнила, но там и без этого удачно обошлось.
Зрители на сиденье напротив сидят в оцепенении и не двигаются. Ну что ж, я старалась.
Вот гадкая я, конечно, и их испугала, и молодого человека, который теперь, наверно, на неделю расхочет с девушками целоваться. Как представит, что кто–то из них тоже может лягушек… У–ух! Ругайте меня, осуждайте, но правда ведь, зачем приставать к девушке, которая едет, едет…
Вот, наконец, и та станция, которая мне нужна. Беру ранец подмышку и выхожу на платформу. Сидите, лягушки, тихо, скоро уже придём.
А на улице снег и дождь, дождь и снег. Да ещё и ветер, ветер, ветер. Вперёд! Потому что я иду… А иду я к дому, в котором живёт мой герой. Он, конечно, ждёт меня. Он – моя тайна, и про него не будет знать ни одна подруженция, честное слово!
И пусть снег залепляет глаза, дождь течёт по лицу, а ветер пробирает до нитки. Я иду, я дойду, с каждым шагом я ближе к дому, в котором ждут меня. Я хотела там сегодня быть, я обещала – а значит, буду. А что ветер и слякоть – так это даже хорошо, он смоет с меня и руки, и взгляды, и дурацкие чужие слова, и поцелуй Светкиного коллеги.
Да, всё–таки, слабоват ветер, мне бы сейчас буран как раз подошёл, или тайфун. Но ничего, вот я уже вижу дом, и, кажется, в окне, третьем сверху, свет горит!
Ну что ты будешь делать… Всё против нас, только ветер навстречу. Я всегда знала, что дорога от метро проходит рядом со стройкой, но кто это тут свежего цемента успел налить? Или бетона, не знаю, только вляпалась я, кажется, конкретно. По самую щиколотку влипли в незастывший раствор оба мои ботинка.
Козни, всё это козни. Мужики–строители мне подкузьмили, хоть я с ними даже незнакома. Мстят, конечно, за обижаемый мною мужской род.
Но я выбралась. Только куда же я пойду теперь, такая грязнущая? Втыкаю ноги во все сугробы, какие попадаются на пути, пытаюсь отчистить ботинки, а тут ещё и слёзы наворачиваются. Нет, это не слёзы, это дождь и снег, конечно! Только что же это я такая маленькая и несчастная? Где мои хитроумные уловки? Это же я, всё та же я, которая глумится над мужчинами, та, что заводит свою динамо–машину и вертит её ручку, вертит, вертит…Что делать–то? Не могу я такая показаться…
Но военные, хоть и заляпанные грязью ботинки несут меня вперёд, и вот я уже, вроде, и не желая этого, у знакомого подъезда, вот я в лифте, вот…
Рука сама тянется к звонку, открывается дверь – и вот она на пороге я: мокрый и грязный монстр.
И что? Меня обнимают мощные любимые руки, всю, вместе с курточкой и ранцем, отрывают от пола, кружат. Летят лепёшки грязи с ботинок во все стороны, а слёзы текут и тоже разлетаются.
– Я вля–япалась… – вою я.
– Ерунда… – меня ставят на место, целуют, и я во всю улыбаюсь сквозь слёзы.
И вот уже чисто вымыты мои ботинки, ни следочка грязи на них не осталось. Набирается в ванной вода, греется чайник, выставляются угощения, выключается компьютер – всё это мне. И герой мой вот он. Почему герой? Потому что мне хочется так думать.
– Знаешь, я не могла позвонить, правда, – говорю я, враз вспоминаю всё, что произошло за сегодняшний вечер, и снова собираюсь заплакать.
– Да ничего страшного. Ты же приехала. – отвечает он, и мне становится крайне стыдно. Такой наивный и великодушный. А я…
– Приехала…
– Как твоя Светка? Удалось её развлечь? – спрашивает он, и тут я вспоминаю, что Светку надо бы хорошенько разогнать.
Беру трубку телефона и собираюсь идти в ванную. Но спохватываюсь, подбегаю к своему ранцу, вытаскиваю банку и кричу:
– Ой, чуть не забыла! Вот они, маленькие! Ну–ка, где твой уж? Я ему вкусных лягушек привезла! Сегодня шла мимо зоомагазина на Кузнецком мосту, и купила! Такие?
И лягушки оказались такие, какие надо, и маленький домашний ужик давно не ел, да и вообще я молодец! Меня хвалят, меня любят, а милитари–гёрл пусть останется для внешнего мира.
Погружаюсь в ванну, замираю на дне, как моя лягушка, затем выныриваю, вытаскиваю руку из облака пены и набираю телефонный номер Светки. Через некоторое время слышу её голос, полный любопытства:
– Привет, откуда звонишь?
Так я тебе и сказала, откуда! Ну уж точно не оттуда, откуда ты думаешь.
– Ой, ты знаешь, – начинаю я загадочным голосом, и на том конце провода уже предвкушают услышать интересную историю. Про отношения мужчины и женщины.
И я начинаю рассказывать Светке всё. Что я думаю о ней и её сотруднике. Но лаконично. Потому что меня ждут. Ждут меня, понимаете?




Оставить отзыв
В Салон

TopList