РБК: Нарушители ДТП вновь будут слушать лекции ГАИ TURIST.RU: Практики недовольны проектом Положения о лицензировании клубного отдыха. Папка AUTHORS 117 из 256 -переложить в папку-INBOXNOMINATORS TAIGA chirkova удалить ответить ответить всем переслать сохранить добавить в адреса Дата: Sun, 16 Jun 2002 01:46:04 +0400 Получатель: delitsin@pochtamt.ru Отправитель: Илья Мельников Тема: Рассказ на ТЕНЕТА-РИНЕТ'2002 [вариант для распечатки] [исходный текст] [ koi win dos iso mac auto ] Здравствуйте Леонид! Не могли бы Вы номинировать на ТЕНЕТА-РИНЕТ'2002 мой рассказ "Столовка" С уважением Илья Мельников (www.om.com.by) (Копия) Столовка. Глава 1. Вход. Жарко. Пахнет автовокзалом, топленым жиром и немытой посудой. Стойка с едой чуть закрыта дымкой пара. Беру поднос, из под которого резво выскакивают два таракана, но не убегают, а, остановившись, начинают совещаться шевеля усами. Что они обсуждают? Интересно. Стучу рядом с ними ногтем. Опомнившись, они убегают. -Что на первое будете? Поднимаю голову. Девушка с белой шапочкой на голове, вопросительно смотрит на меня. -Мне борща, - говорю, глядя в глаза. -Хорошо, - она погружает черпак в бурлящую жидкость. Ее пальцы обхватывают край тарелки. Пальцы чуть напрягаются, когда другая рука черпаком заливает мне топливо для жизни. Спустя несколько секунд, рука ее подает мне, другому существу, другого пола, но одного вида с ней, тарелку полную красной воды с отваром отмирающих растений. Я принимаю тарелку двумя руками. Кожа не выдерживает разницу температуры более шестидесяти градусов. Тело это понимает и посылает сигналы опасности в мозг. Поэтому здесь задействовано две руки, для точности. Поставив тарелку на поднос, я киваю головой, что все прошло отлично, и я ей очень благодарен. -Спасибо. Она вновь смотрит на меня. Я на нее. Нас разделяет железная стойка. Я не могу бросится к ней в объятия. Объятий не будет... - Что вы будете на второе? На шее у нее ожерелье из песчинок, окутанных перламутром. Все это делали на дне моря моллюски за много километров отсюда и очень давно. - Наверное, жаркое с картошкой. Ее разум получил привычный сигнал, который, преломившись через множество фильтров мозга, нервов и... Руки опять пришли в движение. Большая ложка, сделанная из блестящего металла. Ложка погружается в картофель... Зеленое поле уходящее до горизонта. Полосатые жуки. Корни... На корнях клубни. Они могут дальше дать жизнь себе подобным, а могут продлять жизнь другим существам с другой формой жизни. И совсем, совсем они не властны над собой... Полет ложки продолжается. Сейчас жареное мясо мертвых животных. Животные были в этой реальности совсем недавно. Не более недели назад. Сейчас тела их переходят в тела других существ. Но у животных не было выбора. Они были ограничены в пространстве, почти как растения, и в разуме. Не убежать и не обмануть. Мертвые разогретые кусочки краснеют на зелено-желтом картофеле. - И два кусочка хлеба. Она посмотрела на мужчину и, взявшись рукой за поручень, сказала: -Хлеб у кассы. Поручень охлаждал ей руки. -Спасибо. Мужчина поблагодарил и пошел дальше. Они уходят... А могли и не уйти... Может сменить место работы? На металлическом поддоне горка хлеба. Куски маленькие и большие. Лежат друг на друге, без всякой системы. Кожа касается шершавой поверхности хлеба, и кусочек из злака, изменившего свою структуру, будто клешнями стиснутый между большим и указательным пальцами, взмыл вверх, и плавно меняя свои координаты в пространстве оказался на краю керамической тарелки. Так, компот или чай? Деревья, уходящие насосами в землю. И плоды, наливающиеся к осени. И сорванные руками и порезанные металлом на куски, они здесь, на расстоянии вытянутой руки за стеклом стакана. Или горы в зеленых кустарниках. И листья кустов, вбирая солнечный свет, смешиваясь с соками горных почв, сливаясь с горячей смесью кислорода и водорода, входят в тела их родственников по планете, даря им бодрость их мозга. Беру стакан кефира. Стакан - маленький аквариум. Сейчас там полчища кислых бактерий, разъевших корм детенышей рогатых животных до состояния кефира. - Сколько? Глава 2. Столовка: Выход За кассой сидит женщина лет пятидесяти, странно красивая для окружающей обстановки, морщинка в уголках губ выдает в ней натуру страстную. Да, и энергия бьет у нее через край, и очень, очень возможно, что она мысленно сказала бы: - Я могу принять натурой. Но здесь такой вариант ответа может прозвучать один на миллион. И то в шутку. - Тысячу пятьсот. Лезу в джинсы. Через поля хлопка и ткацких машин. Достаю пачку денег и сквозь падающие стволы деревьев, рокот бумажных комбинатов и мигающие сирены бронированных машин отсчитываю полторы тысячи белорусских рублей. Она как белочка берет деньги двумя руками, что-то щелкает кнопками на кассе, и чек мне падает на поднос. Расчеты закончены, и я, выставив еду на ближайший свободный стол, оглядываюсь в поисках места, где можно помыть руки. Руки не вымыты значит, по ним бродят микробы в огромных количествах, мечтая попасть внутрь моего организма, совершить там какую-нибудь революцию в виде тяжелой болезни. Хотя это вряд ли. Сейчас много всяких антибиотиков. Не получится совсем - в крайнем случае, день жизни на толчке. Но это ж вам не чума и не язва сибирская. Но все же воспитанный в традициях "Рукомытияпередедой", я оглядываюсь в поисках умывальника. Умывальник обнаруживается взглядом в полумраке дальней комнаты. Дверь приоткрыта. Наверное, и сортир по совместительству. Руки чисты, борщ горяч, все можно начинать. Еда переходит в меня иногда быстро, иногда постепенно, разум пытается сосредоточиться на процессе, но посторонние мысли и люди, приходящие и уходящие, мешают сделать из еды пособие по концентрации. -Ну и ладно, - думаю я, и допив кефир, вытираюсь чеком. Салфеток тут, наверное, не будет никогда. Одеваюсь и выхожу. Жить становится веселее... Глава 3. Вход и Выход - Тысячу пятьсот. - Наверное, не хватит,- сказал я, поставив поднос. Дама за кассой пристально на меня посмотрела, казалось, за эти мгновения она решала сверхтрудную задачу. - А хочешь, рассчитайся натурой, если денег мало. Я посмотрел на нее, было видно, что предложить такое решение вопроса было ей не легко. -Хорошо! Она засияла, сразу же проявив свою не дюжую энергию организатора. -Егорыч, тащи тахту! В проеме показалась заспанная, но в то же время хитрая физиономия Егорыча. Скорее всего, он состоял при столовой грузчиком. - Куды тащить? - Ну, тащи на центр. - Сей момент! Грузчик хоть и был алкоголиком, но с хорошими манерами. Физиономия скрылась и через, несколько мгновений раздался ужасный скрип. Вот показалась лошадка, тянущая хворосту воз+". Егорыч, подхватив крюком тахту, тащил ее по залу, нацелившись на середину. Таким крюком обычно в гастрономах волокут ящики с бутылочным молоком, поставив их друг на друга. Скрип прекратился. - Софья, в "Промтоварах" напротив одолжи комплект белья, скажи, завтра рассчитаемся. Подушку, - и на секунду задумавшись, недоверчиво поглядев на хлипкие трубы отопления, прибавила: - И два одеяла+ Софья появилась в проеме двери так же внезапно, как и исчезла, потом опять исчезла, только слышан был ее негромкий низкий голос: "Столовая закрыта! Прием товара!" Лязгнул засов. Появилась физиономия интеллигентного грузчика. Он нес подушку и два одеяла+ За ним Софья несла белье, упакованное в бумагу. Пакет был надорван, и крахмальный краешек выделялся на сером фоне упаковки. Надорванный кусочек бумаги радостно развивался в такт движения Софьи. Я стоял как статуя. Еда остывала. Трое суетились, Егорыч мешался под ногами женщин, расстилавших на тахте белье. Он вымерял уголки совпадения углов тахты и углов простыней. Михайловна взбивала подушки. Софья подошла ближе ко мне: - У нас пол холодный, не становитесь босыми ногами, заболеете. Я поблагодарил -Спасибо, - и отпил немножко компота, сушило губы. В столовой кроме нас еще находилось несколько человек. Они задерживались: кто делал вид, что читает газету, кто ел гороховый суп. Только один господин, из песни, в которой у деревни Крюково погибает взвод, таращился на нас, и постоянно, как часы через каждые пять минут сморкался в носовой платок. -Ну, ты, Генерал Шеглов, гляди в свою тарелку! Михайловна грозно зыркнула на наивного колхозника. Тот сразу увял и наклонился над тарелкой. - Один из посетителей постоянных. Тут недалеко психбольница, на Карла Маркса. Так они иногда забредают. Может выгнать их всех? Я отрицательно покачал головой. - Ну, смотри, - и Михайловна опять подозрительно обернулась. Все резко опустили головы кто в тарелки, кто в газеты. - Все, кажись, можно начинать. Как вы думаете, Ирина Михайловна? спросила Софья, в последний раз осмотревшись вокруг. Михайловна оглядевшись: - Да пожалуй, все. Егорыч, иди к дальней двери, привезут мясо, посчитай и сам подпиши накладные. Скажи, нет меня. К зубному ушла. - Будет сделано, - Егорыч хотел было идти, но вдруг остановился и, замявшись, попросил: - Михайловна, ну может по случаю такого праздника... И сделав молящие глаза: - Ну, это... - Хорошо. Возьмешь бутылку "Столичной", но только после того как мясо примешь. И смотри мне! Глаза Егора заблестели: - Спасибо! - глаза его искренне светились благодарностью, - Удачи вам. Ну, я пошел. И ушел. Шаркающие звуки от сапог Егора стихли, и было слышно лишь, как ветки березы под ветром бьют в стекло и скребущие звуки Щегловской ложки. Мы втроем стояли у тахты. Ирина Михайловна села на кровати и сказала: - Софочка, деточка, иди ты первой, я разденусь - и под одеяло. И пояснила: - Я смущаюсь,- и продолжила,- а вы юноша хоть развлеките нас, что ли, для начала разговорами. Я вернулся в реальный мир, ко мне медленно приближалась Софья. - Я смотрел сегодня мультфильм, - сказал я, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки, - Там дети послали Снеговика к Деду Морозу за подарками, - и ослабил галстук. - Да,- Софья подошла ко мне вплотную и, взяв мою голову в ладони, приподнялась на цыпочки и прошептала, приблизив свои губы к моему уху: - И я видела раньше этот мультфильм. Она провела мне тыльной частью ладони по моей, чуть небритой щеке: - Они пошли в лес... - Да, да, да, - я подался вперед и обнял Софью, и мы на секунду вжались друг в друга, - а потом они встретили Сову. -Сову?! - Софья тяжело подняла на меня глаза с поволокой и сняла с меня пиджак. Пиджак полетел на пол. -Да, Сову!!! Соски Софьи затвердели и давили на меня сквозь три слоя ее ткани и мою рубашку. - В лесу на ветке, сову они встретили! -я объяснял. - Как это прекрасно, Сова-а-а-а-а-а, на ве-е-етке, - руки Софьи синхронно заскользили вниз и, остановившись на уровне бедер, начали доставать мне рубашку из джинсов. Я вел ей двумя пальцами по шее: сверху и очень нежно; жемчужные бусы она уже успела снять: -Да, прекрасная Сова, на прекрасной ветке - я поцеловал ее в веки, - и они сказали Сове... - Кто сказал "Сове"? - Софья чуть повернула голову. Мои губы оказались на уровне ее лба... - Дети. Дети спросили Сову. И провел руки к ключицами и дальше к плечам, заставляя белый халатик, чуть засаленный, соскользнуть вниз. Под ним комбинация, лифчик... -Э, алло молодежь, какая Сова?! Вы чего одурели... Будто вырвали из сна. Голова Ирины Михайловны торчит из-под одеяла. Как на уроке, с поднятой ложкой, сидит Щеглов. Остальные с напряженными спинами читают газеты. Это мелькает в доли секунды, потом взгляд фокусируется на кровати: -Ишь ты, +Сова, а ну марш в койку, околеете от холода! Сова! Ирина Михайловна никак не могла успокоиться. Софья сняла с меня рубашку. Ирина Михайловна не выдержала. - Дай я тоже хочу помочь, - и, став на колени, на краю тахты принялась мне расстегивать ремень джинсов. -Хильстфберайт,- я это брякнул совершенно неожиданно, в том числе и для себя самого. Две пары возбужденных женских глаз разом уставились на меня. - "Всегда готовый помочь", - объяснил я, - вспомнил почему-то урок немецкого. Девушки успокоились и вернулись к своим делам. Ирина Михайловна расправилась с ремнем и принялась за пуговицы на джинсах. Софья была у меня за спиной. Обняв меня вокруг торса руками, она, прижалась щекой к плечу и наблюдала за действиями Ирины Михайловны. - Ой, зайчики, - радостно запричитала Ирина Михайловна. Добралась, значит, до трусов. - Какие милые! - Ира, что у него там, два!? -ужаснулась Софья, забыв об субординации. - Дура! У него зайцы на трусах, с морковкой! - Фу, - на лбу Софьи выступала испарина, - напугал. Джинсы спустились до колен, я опомнился. Мягко отвел руки Ирины Михайловны. Она обиженно поджала губы. - Надо сапоги снять, - пояснил я и, сев на край кровати, поцеловал ее примирительно в щечку. Расстегнув молнию на сапогах, я снял их и поставил рядом с кроватью, отправив туда и носки. По одному в каждый. Пол действительно был обжигающе холоден. Я полностью забрался на кровать и улыбнулся Ирине Михайловне: -Теперь, я весь Ваш! ВРЕМЯ - СТОП! Надпись: "Я могу спасти унитаз". Это как? Бред какой-то…. Ужас…. Пригляделся - надпись полустерта: "Бумагу спускать в унитаз". Обман зрения. В Москве сойти с ума намного легче, чем, например, в родном Гродно. Но бумагу спускаю и возвращаюсь в номер. Писать или читать? Лениво. Легче смотреть телевизор, а можно его выбросить в окно. Нет, решение неверное, в разбитое окно - холодно будет; телевизор стоит денег, на них в такой гостинице можно почти месяц жить; под окном хорошая машина стоит - можно в такой гостинице прожить и все пять лет. Или, вообще, идет, например, человек, думает : "Приду в гостиницу, поем пельменей на пятнадцать рублей", а тут сверху ему на башку - мой телевизор…. И улетает из тела душа на небеса. Шестнадцать этажей, ускорение! Это вам не Архимед и Ньютон в ванной с яблоком. Телевизор! Суть его - знакомить. Как странно - связав его с физикой, можно вывести смерть. Вот тебе и приемник радиоволн, несущий мгновенную гибель! Я недоверчиво покосился на телевизор…. Может, в казино сходить? Все сразу думают - деньги, телки. А если по-умному играть, можно при своих остаться, кроме того, можно поесть бесплатно и даже на халяву на такси уехать. А за девушками лучше уж на дискотеку пойти. Денег мало. Не пойду. Проиграть и по-умному можно, и очень даже легко…. Может, назад в Минск уехать? Рано, еще есть дела. Может, просто, поспать? Ложусь. Длинный звонок…. По пепельнице ползет муха и говорит мне: "Я родилась позже пауков на десять миллионов лет, а чем они питались раньше?" Хитрая муха, а я, вообще, сплю или кроссворды разгадываю? Поезд на Минск. Успел. В последний момент залетаю в вагон. Нахожу купе. Женщина в короткой юбке, красивые газа, ноги вместе. Лет сорок пять. Мелькают лица на перроне. Поезд набирает ход. - Можно, я скажу, что люблю тебя? - говорю я ей через десять часов. - Хорошо… Это не так! Но очень хочется говорить это хоть кому-нибудь! До боли в висках хочется! Но так, чтобы не смотреть утром в глаза. И я не увижу ее, она растает на рассвете, она выходит в пять утра. Останется память. Языком по красивой груди. Мурашки соска холодят губы. И время. Память желания. Все замедляется падающей паутиной. Время - стоп!" Есть в мире события, лишенные времени. Я сажусь. Короткая юбка после сорока - это сигнал, но я ловлю его по касательной, подсознанием. А так - бросаю вещи - жарко, пот ручьями, и надо помыться. Надеваю зеркальные очки. Теперь ее можно рассмотреть. За зеркалом нет моих глаз. А ее глаза? - Они красивые… - Можно погладить Вам руку? - девять часов спустя. - Зачем? - Вам понравится. Флирт. Странный. Сладкие волны ломят спину. Дети поступают в институт - девочка и мальчик. Мы - тоже девочка и мальчик. Мне - двадцать семь, ей - сорок пять. Нет времени, нет возраста, есть только сейчас… Рука касается осторожно - девять часов десять минут спустя. В этом времени другая рука, маленькая рука женщины. Мои пальцы длиннее на два кольца. Она не убирает руку. Время уходит. Но буду ли я вспоминать ее в ленте событий и лиц, которая пронесется когда-нибудь там, нескоро и далеко, на переходе. Мое оружие - нежность. Нежность струится из моих пальцев. Нежность пробивает ее кожу и входит в ее кровь. Дыхание меняется. Мой мозг спокоен, но это спокойствие лавы на пороге тысячи градусов. Новый опыт? Зачем он мне? Начинаю стелить постель. Снимаю матрас. - Вам снять? - Да, спасибо… Мои руки разворачивают простынь. Стелю. Движения привычны и отточены. Ее пальцы обхватывают мои - девять часов двадцать минут спустя. Зачем мне это? Я тоже хочу нежности. Немножко, совсем чуть-чуть. Секс будет потом. Сладко будешь плыть в этих минутах. И в памяти, возвращаясь, после…. До секса есть тайна…. - Завтра будет, как вчера, но, представь, сегодня будет не так, как завтра и вчера! Она задумывается. Пальцы ее молчат. Мои холодеют. - Может, ты и прав… Надо почитать. В сумке - несколько журналов. Я достаю "Домовой". - Хотите почитать? Она отвлеклась от своих мыслей: - Спасибо, я посмотрю. Ее волосы в свете луны - кудряшки, химия. Девять тридцать спустя - губы касаются ее ладони. - Обними меня за шею. Я ложусь к ней спиной. Знак доверия, который она понимает. Обнимает и целует в шею. - Как тебя зовут? - Инесса, - улыбается губами на моей шее. Голоса в тишине. Тишина - отдельно, стук колес - сам по себе. Дыхание ее ломается. Ее тоже ломит от нежности. Я поворачиваюсь, глажу ее лицо, целую веки. Мы - друг друга. Время - стоп! Лишь луна отражается в ее глазах, и исчезает стук колес. Мы - мир на подушечках пальцев. Когда целуетесь - расслабляйте губы…. Звонок, долгий…. Долгий…. Просыпаюсь. Телефон надрывается. - - Вы не будете сегодня уезжать? Если не будете - доплатите сейчас. Вставать не хочется, но есть слово - "надо". Одеваюсь. Труба зовет. Жилетка. Джинсы. Кроссовки. Ключ. Закрываю номер. Спускаюсь Вниз на лифте. За пол суток - сто восемь рублей. Сон сняло. Есть охота. Выхожу во двор. В палатке крабовые палочки - по десять рублей, и сыр "Виола" - по пятнадцать. Остается распихать это по карманам, но надо все же зайти в кафе пельменей поесть. Где-то высоко, словно в небесах раздается звон разбитого стекла. Что-то огромное последним ливнем обрушивается на меня…. Телевизор. Я ухожу на переход, поднимаюсь над собою, над гостиницей, над Савеловским и Белорусским вокзалами, где, переливаясь огнями, уходит последний поезд на Минск. Мост Еко Мануто работал на "Тойоте" уже 40 лет. …Теплый метал. Еко вздохнул. И этот "Лексус" пойдет в мир. Пальцы Еко гладили крыло. Пальцы медленно шли поверх, и казалось, что они легко могут проникнуть внутрь металла и стать одним целым. Пальцы гладили сидения. Подушечки медленно вслушивались в историю. Бег животных, давших кожу. Шум деревьев. Дыхание земли. Все собирается здесь, в этом сидение, в этом кусочке кожи, в этом автомобиле. Еко не захлопнул дверь, но в тоже время всем телом почти невесомо толкнул … Щелчок. Автомобиль ушел в мир. Еко смотрел вслед. И образы, туманом пролетающие в сознании, оставляли легкую грусть. Это его путь. У каждого он свой. Смирись. У каждого свой мост… …Человек встал утром. Есть охота. Когда хочешь есть, мало о чем можешь еще думать, если только не голодать специально, например, для похудения. Денег дают только за работу. Ну, что за старое? А хочется ли? Человек прислушался к себе. Ведь сколько раз обещал себе? Наверное, это и есть настоящая его жизнь. Жизнь вора. Автовора. Человек устало усмехнулся и нащупал в кармане ключ от входной двери… ...Надо еще "малявочницу" положить и шесть крючков "пятерок". Так вроде все взял. Можно затягивать. Сильные руки еще. Рыбак улыбнулся и закинул рюкзак на плечи. ...Раннее утро. Красиво. Мне всегда нравится утро в это время года. Ю встрепенулась, тельце за ночь затекло и, чирикнув приветствие солнцу, взмыла в небо. Как приятно лететь после теплой летней ночи. Холодные струи воздуха приятно бьют в тело. Тело летит само. Можно даже не думать, а расслабиться и лететь лишь на любопытстве. Жук! Стрелой Ю бросилась вниз, но метров за десять поняла, что она приняла за жука лишь темный сучок на светлом стволе дерева. Из воды прямо у края тени от громады моста торчал удобный колышек. Ю приземлилась на него и начала досадливо чистить перышки. Мост был старый, его перестраивали много раз. Семьсот лет на этом месте были мосты. И призраки старых мостов иногда появлялись. Мост тогда вздрагивал. Кто сказал, что мосты не боятся? …"Ю мне нравится",- подумал он, - "милая, беззаботная, умная. Не то, что эти клуши". Он посмотрел на берег, где в сухом песке воробьихи чистили перья. "Как сделать, чтобы она была моей? Ведь столько всякого вокруг летает". Он обернулся по сторонам - всякого летало действительно много. …Тело такое горячее вчера, еще холодное сегодня. Еще. Ждать недолго. Часов пять. Обычно с этого момента всегда ждать пять часов. Потом искра, и все наливается теплом и жизнью, и то для чего я создано, будет владеть мною. Но шаги… "Двор спит, и лох спит. Надо проверить на электронику. Нет. Просто " мультилок". Очень странно, но бывает",- человек подавил в себе неприятные предчувствия. Щелкает прибор, дверь открывается. Из аэрозоля - на сцепку замка. Жидкого азота никакой металл не выдержит. Подбор ключей. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Есть! Приятная машина, шума нет. "Трогаюсь", - лишь шуршание шин, - "Они стоят на двух новых в это время, перегонять надо через старый мост"… Ю сидела на перилах моста, обиженная. День, сегодня начинавшийся так замечательно, определенно не удался. Сначала жук-обманщик, а сейчас пригрелась, и рыбак согнал с любимого колышка, так, что чуть не упала в реку … Река всегда текла здесь. Поднималась и опускалась вода. Она была здесь всегда. Она была до моста, она была, когда мост покрыли сверкающей краской. Она будет, когда мост за ненадобностью распылят на молекулы, и тогда он сольется с рекой. Но это будет лишь через несколько миллионов рассветов. В неорганическом мире все иначе, и в отличие от людей, мост спокойно знал свое будущее. Когда знаешь - спокоен. Рыбак сидел в лодке. У реки возле моста было ощутимое течение. Но лодку удерживал колышек, к которому она была привязана. "Согнал птицу. Пригрелась", - странно, что он помнил это. Рыбалка осталась единственной радостью в жизни. Рыбалка делала мозг пустым и наполненным лишь легим бессмысленным восторгом. И чувство свободы. Он больше нигде не был так свободен как здесь. Поплавок дернулся. Подсечка. Серебристая рыбка уже бьется в руках… … "Боль, боль, боль…", - мозг пульсирует болью, - "Дышать! Не могу. Рвется губа. Боль. Жаль. Не надо было хватать этого червяка"… "Потерпи, милая", - рыбак снимает бьющуюся рыбку с крючка. Крючок глубоко и поэтому пришлось порвать губу. Сердце сжимается от непонятной жалости. "Подожди, милая…". Вдруг что-то сверху упало на лоб и, чпокнув, растеклось бело-черными вонючими струями… "Блядь!" - Рыбка выпала из рук в реку. "Я сделал это!" - он гордо разворачивался на втором круге над рекой и мостом. Внизу рыбак что-то орал на человеческом из лодки и пытался вытереть лысину тряпкой. Ю отомщена! И он спикировал на то место, где на ограде моста сидела сияющая Ю. Разорванной губы коснулась вода. Жабры раскрылись, воздух пошел. "Как хорошо жить! Теперь подальше от этого места и на глубину"… Ю глядела на своего приближающегося Друга. А это Друг, раз он отомстил. И Ю начала приписывать ему все новые черты - он сильный, он зоркий, а как он быстро находит корм! Ах, к чему условности?! "Это не хозяин. Хозяин так не водит. Этот не понимает духа дороги… Не понимает. Ничего. Две минуты до блокирования руля. Этот не знает… 1.59. 1.58. 1.57. 1.56". "С Пролетарской на Лидскую, там до рынка налево и вниз. Метров двести, потом направо…". Он приземлился рядом, чинно положил перед Ю заранее припасенного кузнечика. Ю выглядела такой милой рассеянной и …призывной. И ведь действительно, к чему условности!? Рыбак, плюнув на тряпку уже в третий раз, сосредоточенно тер лысину, ему казалось, что запах въелся навсегда. Наконец, кое-как успокоившись, он поднялся в лодке и, осторожно удерживая равновесие, забросил удочку… "Дальше налево, пятьдесят метров вниз, направо, прямо сто метров…". "0.21. 0.20. 0.19. 0.18". Он вошел сильно и мощно, осторожно перехватив клювом хохолок Ю. Та даже не потеряла равновесие. "Молодец. Как хорошо. Какие нежные перья. Для таких перьев надо пшеницей питаться. Точно, где-то мешок пшеницы нашла! Узнаем. Ладно. О! Ю!" Ю обмякла, полностью погрузившись в ощущения, но когти цепко держались за ограду . "Какой он сильный! От него получатся замечательные птенцы"… "0.04. 0.03. 0.02. 0.01. 0.00". "Прямо до банка - с 20 до 7 разрешено", - человек улыбнулся, - " Тут поворот и на мост. Скорость можно не гасить. Руль прямо. Выворачивай… Выворачивай! Выворачивай!!! Все. Руль заклинило…Пиздец!" "Солнце. Два солнца. Так не бывает! Одно на небе, второе сбоку сзади несется прямо на нас! Взлететь? Поздно!" "Ю-Ю-Ю!", - он вдруг заметил, что Ю сжалась, и повернул голову, - "Поздно!" Что-то красное, несущееся на них не оставило шансов… Время застыло. Как на кинопленке пролетела жизнь. Машина пересекает полосу: он - мальчишка с плюшевым медведем. Они стоят на балконе. Машина выскакивает на бордюр: он в саду помогает убирать яблоки. Машина летит от бордюра до заграждения: он идет в школу. У него пенал в виде автомобиля. Машина въезжает в ограждение, пробегают трещины, потом медленно обнажается металл. Капот складывается как гармошка. Музыкальная школа. Родители отдают его на баян. Ему там нравится рояль. Но папа объясняет, что рояль в квартиру не войдет. Пух и перья. Две птицы, а точнее две тушки уже повисли на мгновение в воздухе. Воробьи, наверное, сидели на ограде. Колеса над пропастью, внизу река, масса перевешивает... Удар, и Ю взлетает в небо. Но не так как всегда… Звезды днем, так странно. Машина летит вниз, свист ветра и тишина. Проснуться бы. Но это не сон. Удар где- то сверху. Рыбак поднял голову. Что-то большое падает сверху. Удар. Мост вздрогнул. Тысячи дней тишины. Сейчас звон, чуть-чуть. Машина касается лодки, воды, рыбака, Ю, рыбы с порванной губой, дна реки. Кто- то уходит на дно реки, кто-то выходит на берег реки, а кто-то по реке уплывает навстречу к рассвету. А день спустя все исчезают и остаются лишь трое: мост, река и время. Бабушка. Возможно, существует множество миров, в которых наша жизнь идет другим путем. Возможно, есть и развилки, которые меняют направления судеб. Мы сидели и смотрели на просыпающийся летний город. На ратушу из красного кирпича, на рассветное голубое небо. Свежий воздух теребил занавески у открытой настежь балконной двери. И я чувствовал, что здесь и сейчас должен прозвучать поворотный вопрос - "Солнце, ты выйдешь за меня замуж?" И именно тогда, в ту минуту…. Я не спросил. А мир мог измениться, и, возможно, я был бы очень счастлив. Параллельные миры… Я подошел к изголовью. На кровати лежала моя бабушка. Дядька предупредил меня, что она никого не узнает. Я еще не понимал, как это бывает. За те полгода, что я ее не видел, лицо почти не изменилось. Немного иссушилось. Но глаза - мои глаза. У бабушки, у мамы и у меня - одинаковые глаза. Такие же синие, с таким же усталым прищуром. Мои глаза смотрели на меня и не узнавали. Так бывает, когда идешь сквозь толпу и, проводя безразличным взглядом по лицам, натыкаешься на такие же пустые, ничего не выражающие глаза и сам первым безразлично отводишь взгляд. Но сейчас? Равнодушный взгляд родного человека, который не мог узнать того, кто стоит перед ним. Того, при виде которого этот взгляд вспыхивал родным узнаванием. Она всегда видела своего "внучека Ильюшу", и совсем недавно, год назад, я приезжал, садился на ее кровать, и мы начинали подкалывать друг друга и смеяться. Когда-то она достала из старой коробки свои фотографии в восемнадцать лет. Я посмотрел и обалдел! С фотографии тридцать седьмого года на меня смотрела мое Солнце из девяносто пятого года. А сейчас, глядя в неузнающие глаза, я, к своему ужасу думал, что Солнце тоже когда-нибудь станет такой. Я заплакал. Мне было стыдно здесь и сейчас думать о Солнце. И я плакал и оплакивал двух родных людей - свою бабушку и Солнце. Прошлое, настоящее и будущее. Настоящее родное, но без будущего. И будущее настоящее, родное, но уже не мое. Ее глаза сузились, и искра понимания, возникшая вдруг, промелькнула и погасла. - Бабушка, я тебе конфет привез, вкусных… Бабушка посмотрела на конфету, не понимая. Я развернул шоколадную конфету и поднес к ее губам. - Вкусная конфета, шоколадная, - мой голос, ломаясь, переходил на шепот. Взяв осторожно конфету, она ее пожевала. Я присел на кровать и гладил седые волосы бабушки. Вошел дядька и положил мне руку на плечо: "Илья, ей нельзя конфеты". Через неделю я приехал с До-До. Бабушке было немного лучше. Она узнавала, но не могла говорить, и когда я вошел в комнату, она улыбнулась мне знакомой улыбкой. Глаза ее очень устали. Я позвал Доню. - Это - Доня, бабушка. Лицо ее озарилось радостью, она протянула Доне руку и сжала лапку моего "зайца". Примерно год назад я послал бабушке в письме нашу с Доней фотокарточку. Потом, проходя по дому, я заметил ее на зеркале у телевизора, и дядька сказал, что бабушка часто на нее смотрела. Мы держали руки бабушки в своих ладонях. Доня и я. Бабушка была рада и нам улыбалась. Она давно считала, что До-До - моя невеста. Это был последний раз, когда я видел бабушку живой, а для нее мы остались такими навсегда. Внучек Ильюша и его невеста До-До. Реальность нашего времени для бабушки перестала существовать, в ее мирах мы с До-До навеки вместе. Параллельные миры…. Есть мир, в котором я все же сказал в гостинице на рассвете: "Солнце, выходи за меня замуж!" - И она ответила: "Да!" Есть мир, в котором мы с До-До поженились. И, жуя пряники, пьем чай из чашек. Есть мир моей ушедшей бабушки, в котором, как в зеркале, отразились Мое Солнце и Мой маленький заяц До-До. Каждая в свете своей звезды, каждая по-своему. Кольцова Надежда Александровна. 1919-1999.