Портрет
Я
    возвращаюсь в дом старушек Модильяни,
Там
жил курфюрст Абрам, невежественный перс.
Он
в Моцарта играл на старом фортепьяне
и
пас свою козу на пастбище небес...
Он
был молоковоз слепой Кассиопеи,
где
старый Зодиак был каждому знаком.
Его
ласкал Привоз, его любили феи,
приветствовал
собес и уважал райком...
Я старый маг морей, усталый аллигатор,
Гиппопотам! Звериный Карл огня!
Я бедный идальго, я маленький плантатор,
Я в клетке кепчатой, не обижай меня.
Я в аленьком бреду, я в желтенькой косынке,
как негритенок Ли с китайской бахромой,
с бубенчиками слов, в зелененькой корзинке,
опрятный счетовод, смеясь иду домой...
...Запах весны невесом и пахуч, 
тревожен и тонок...
И так затейливо в теле встал олененок,
теплыми рожками внутрь проростя.
И неведом он никаким краеведам,
никаким географам,
а также топографам,
деточка-запах
Жизнь ежедневна и трагична...
Стареем мы, стареем мы.
И пухнут вены неприлично
У той и этой головы.
И вижу я, ужасно вижу,
Как на перилах мой сосед
Свисает по ночам все ниже
И курит, бедный, стар и сед...
Как в старость надевать калоши
Ему все туже и трудней.
Как ветер свеж!.. Как пусто ложе.
Как до конца - немного дней...
  Прощание
    А.Гланцу
      Холодное семя ветра
Уже не догонит вьюга...
Того кто сегодня болен,
Завалит хлопьями юга.
Прощай, мой греческий полис,
мой северный, мой недужный!
Вещай, мой жреческий голос,
Уже никому не нужный.
Хранимый весной и Фебом,
навек обеспеченный хлебом!
...Давно в керосиновой лавке 
Не сыщешь нигде глагола,
в ночных сыроварнях пусто,
на полках светло и голо.
Прощай, мой любимый таун,
увидимся мы едва ли.
Зато Лаперуз и Вена
протянут друг другу руки
на память о злой разлуке.
Кто зубы мочил в отраве,
чья в водах окрепла печень, -
о жизни и смерти вправе
спросить у Того, Кто вечен.
Прощай, золотое горло
креветок, ревущих снизу,
и телок, сидящих сверху,
и маток, сосущих визу.
...................
Мне горло сжимает иней,
и изморозь кроет ноги,
серебряный звон просодий
во рту моего коллеги...
Прощай, златогривый мальчик,
играй на зубах гребенок.
Прощай, Петербург и Нальчик,
И город, где ты ребенок...
  Ностальгия
Время дружеских пирушек,
Коммуналок и прозрений,
Время снов и заварушек,
Час незрелых вдохновений.
Время пота и работы,
Время табели о рангах,
Время счастья и заботы,
Час возврата бумерангов.
Время комнатных баталий,
Время чая и дивана,
День, когда отец Гедали
Посетил отца Ивана.
Час, когда библейский мальчик
Поверял Голгофе совесть,
Век, где бард, слюнявя пальчик,
Написал о жизни повесть.
Ах, московские квартиры!
Ах, одесские кварталы!
Трубадуры и задиры,
Тары-бары да гитары...
Бред московских перебранок,
Час одесских разговоров...
Нарисуй, художник Кранах,
Женских платьев яркий ворох.
Холодный ветер юга продул кварталы лета,
Весь город был оставлен и брошен наугад.
Раскинутые ноги старинного буфета, -
Все кинуты на ветер - кто беден, кто богат...
Ах, этот ветер юга! Прощай, еще не вечер...
Живи еще полвека и продувай дворы.
Оставь нам тяжесть моря, которое нас лечит,
Не отдавай пришельцу ни Крыма, ни Твери.
...Но службу с горячим борщом, образумясь,
я съел бы, когда б не возврат,
когда бы не возраст, когда бы не супесь,
не зависть, не запись утрат.
Когда бы не воздух, не утренний холод,
не чернь городов, не отдышка полей,
когда бы я не был не серб и не молод...
      (обиды темнее и плахи белей)
    На отлёте
...Мне кажется: на тёплых камнях города
Лежит моя голова.
Она осталась здесь...
Дышит, смотрит в листву, грезит -
послевоенным летом, детством,
клёкотом свежей воды из-под крана,
Югом,
     мокрой галькой моря,
облаками над Хаджибеем,
книгами юности,
нашими надеждами, музыкой, -
отшелушившейся молодостью...
Теперь я вижу себя,
бегущего в лабиринте дворов
отощавшей гончей,
с исхудалым лицом педагога,
уже почти безумным...
Нынче - всё позади,
но это во мне...
Я долго смотрю на месяц.
Месяц тонкий, слезящийся ...
Кругом ночь, крыши, туман.
Блестит мостовая... Никого.
Я не выдерживаю -
и поднимаюсь к звёздам...
 
    1
Тревогой войны зараженные лица...
Слабость диеты,
детская резвость Миши Блувштейна,
игравшего в шахматы лучше Господа Бога...
заразительность скрипки, юный Спиноза
скрипку себе занозил золотистым смычком.
Папа ругается, зато мама очи возводит и говорит:
«Молодец! Не опозорил седины деда...
Скоро ты станешь совсем человеком, Господи Боже...»
«Исак, ты слышал, что говорит наш сын? Он хочет 
учиться!
Разве старая Фрейда могла подумать,
Что Господь ему в голову вложит
такие хорошие мысли?»
    2
Что мне делать,
если над городом старым, цветным и пахучим
летит с прекрасным ртом невеста Шагала?
Как мне сберечь это небо с цветком в голове,
где зеленая лошадь с глазами младенца
выносит свой круп за пределы картины
и мочится жарко в еврейскую полночь?..
...Сторож в ермолке
читает при свете звезды ароматную тору...
Витебский мальчик
жадно целует нежные груди Рахили
и плачет...
Миша Блувштейн, кандидат в мастера,
изучает теорию чисел...
Ему уже восемь лет.
Скоро ему будет семьдесят...
Одесса ... Болдино ... Тоска.
Халдеи обливают грязью.
В деревне осень. Облака,
Синея, блещут у виска
Над неоглядным безобразьем.
Но есть у праздности предлог:
Перетолочь траву и воду,
Печаль и срам, пасквиль и оду-
И душу в эту непогоду
Швырнуть за горло - за порог!
  Весна -
  1991
Этих кранов кровеносных
И сосудистых больных,
Этот мир детей несносных
И засовов потайных.
Этих крынок кривотолки,
Эти боровы весны,
Этот рынок, эти ёлки,
Эти палки, эти сны...
Корабельные причалы
Карамельного песка,
Славных рыбных дней начало,
Колыбельная тоска.
    Родословная
Дождь на рассвете ... дождь. Наверное, в тиши
уютной, той, покинутой России
/центральной/, где в соломенных
дикорастущих крышах
дождь застревает в Муромских лесах...
В Тарусе тоже дождик ... Лопухи,
развесив уши пупырчатые,
слушают ненастье.
В реке с трудом полощутся лещи,
тяжёлые, гружённые икрой /и водкой/,
А у окна стоит, вдыхая ветер
и перегар сырого Подмосковья,
Татьяна Леонидовна Петрова,
искусствовед музея народной старины,
преподаватель музыки народов СССР,
любительница Врубеля и Блока,
и Фалька, и Матисса, и Дега...
Случайно и непостижимо странно
влюбившаяся в сплавщика Дурнаго
Андрея Венедиктовича, внука
и правнука художника Перова,
однофамильца,
чей маленький этюд, совсем случайно,
остался средь личного имущества Загряжской
Тамары Люциановны, хористки,
племянницы великого поэта
со стороны и брата и отца...
      Весна
...А утром во дворе так тихо лопнет лед
и сыростью ночной подует из сортира
с окрестных гор и ледяных болот
из плодоовощной квартиры
Там грезит о тепле холодный зябкий парк
налитый молоком тумана
там детское Евангелие Марк
читает людям без обмана
Пускает в небеса свой маленький кораблик
мой грач двоюродный, троюродный мой зяблик.
Не знаю почему, но в сумерках рассвета
таится ослепительное лето...
И тает лед, и ветка голодает,
и месяц тонкий над землей летает...
И город всхлипнет вдруг, и ослабеет холод,
И скажет мне мой друг, что я красив и молод.
Кругом такая ночь!.. Расслабленная речь,
Задумчивая дочь, затопленная печь...
И звезды смотрят вниз в предощущенье чуда,
и неземная речь летит оттуда...
    Двор
Б.Пастернаку
...как проба первая пера, 
рассвет уборных робок.
Как птичий обморок, пора
перегоранья пробок...
Пока ещё в уборных тьма
стать предрассветной тужится,
вольфрама ниточка одна
подслеповато мружится.
Пока ещё кислит во рту
ночное электричество,
перегоняет небо ртуть
из качества в количество.
Пока холодное депо
полно пустот и сырости,
и полон двор сырых грибов,
и им уже не вырасти;
Пока ещё у сосен грипп,
и им не скоро выздороветь,
весне не выйти из игры б ...,
Но только б раму выставить!
Больными зубками рассвет
посасывает лампочки
сырой парадной слабый свет
ночь делит пополам почти.
Пока губами сквозь туман
ещё деревья всхлипывают,
пока ещё идет роман,
пока перо поскрипывает, -
пока свежи на строчках швы,
и смысл ещё не выскользнул, -
застать бы мир ещё живым,
ещё сырым, невысказанным!..
    Коллаж
Какие казни ждут гонца!
Какие козни там на звездах
Там правит время летний царь
Пасет и пьет вечерний воздух.
Там ловит время мудреца
Там попираются основы,
Там в горле комом часть лица
Пасется вымя злой коровы.
Там век сгустился в вышине
Там старый мастер гнет Помпея,
Там обездоленной земле
Дарует свет Кассиопея.
Герань застыла на стене
Там бродят кони Пиночета
(так странно жить в моей стране
где ты одна и неодета...)
...Прощай угрюмый лицеист
ты сделал все, чтоб снег не выпал
на лицах юга спелый лист,
цветет урюк и пахнет липа.
  Триптих
I
Деревья мои усохли
высохли мои реки
ручьи мои отощали
ротик воды закрылся...
Старая корова волочит
выдоенное сухое вымя
ещё с шестнадцатого века
Ах, потрепанный плащ идальго!
    II
Ветер
переворачивает коробки
с песком, как игральные карты.
На площади штурмбаннфюрер
СС ходит гусиным шагом,
принимая воображаемые парады.
На площади никого
пусто
хайль кричит штурмбаннфюрер
хайль гитлер кричит площадь
никого
только ветер тащит
свою виолончель по-стариковски
серые сумерки
сыро...
    III
На голову старого дворника
опускается ночь как дворец
он покорно подставляет ослиные уши
под звездную тиару
ночного неба
он незаслуженно коронован
как многие в этом мире.
Дворник смотрит на месяц
и плачет...
    Опыт
...Ночь летает сокровенно 
Гриф садится на бордюр
Пьёт мыслитель сок Родена
Мальчик гложет конфитюр.
И созвездье Лебедей
Запрягает звёзды цугом.
Я снимаю тихий угол
Для артистов и блядей.
А дивчина, карамельки
Лижа спелым языком,
Поправля свои бретельки,
Входит в гости босиком,
«Он актив или пассив?»-
Спрашивает и конфетки
Лижет алым язычком.
...Снежный ветер душит ветки,
Церковь падает ничком...
.....................
Вьюга, вьюга... В эту пору
В огоньке любому вору
Невозможно отказать.
Ночь. Зима... Позёмка. Город.
Постовой на мостовой.
Грипп летает над водой.
Лунным ветром диск расколот...
Раскорякой встал покой.
...Я узнал, наконец, как лечить голубые леса и тушить
ночные пожары
«Анаис-Анаис» нас научит и в бездне
искать оправданье жары,
широта Бержерака и узость трофейных штанов,
широка та страна, о которой сказал бы
«родная»,
пирамиды ночного Хеопса
и Помпеи глубоких колодцев ночные пиры...
Агротехника леса в процессе глубокого тайного пота
затекает в бюджет и нахрапом берет и нахрапом берет
города,
на холодной звезде
совершается злая тупая работа,
и на нотной бумаге, на закате Европы
допишет свой труд Деррида...
Гудит прощальная трава,
Как прибыль сказочного лета. 
Картины Ветхого Завета
В корзинах веры и добра.
Гори, распивочный лоток,
Всей яростью весенних красок!
И пуще, пуще разгорайся, 
Трамвайной ссоры уголёк.
Лети, безудержный трамвай, 
Кабриолет пустого лета!.. 
Пустеет парк. Выносят вето, 
Осенних лавок каравай.
  Стансы городу
«Иных уж нет, а те далече...» 
И караван друзей в пыли.
На Пушкинской воронье вече
И синагога Бродская вдали.
Я в одиночестве корплю,
Стихи бессонные кропаю.
Плачу налоги, вслух читаю
(И государства я не укрепляю,
И мощи оборонной не креплю.)
Кругом вода из оголтелых глоток
И крики взнузданных кокоток.
Фонарь - ориентир грядущего пророка
И дня завистливое око.
Баланда щей, кондер из супа
И каша в сумерках тулупа...
Летает влажных крыш листва
/Лист керамической тетради/,
Архаика ворот и свежесть юной леди,
и спелый куст надежд /простите Бога ради!/
    2
Какие гиблые места,
какие гибельные сроки!
Затем, что нет на мне креста,
не рвусь в российские пророки.
Кругом наперсники дурного глаза
и сектор веселящегося Газа.
Пейзаж последнего мазка
на морде города, на грунте из песка...
Какая в Умани, однако же, тоска!
Бродильный сок, кромешный стеб и мрак,
зоовладельцы маленьких собак.
Фигура лебедя, фортуна конокрада,
глухого правнука последняя награда.
...Пока молчит пророк под маской Эвридипа, -
ещё горчит цветок, ещё восходит липа!..
    Весна-1994
Печальные дети отпетой зимы...
Страна многолюдна, и люди в истоме.
Там дети Гоморры играют в Содоме.
О, только спастись от сумы и тюрьмы!
Гоните их в шею. Чеканьте мосты.
Оставьте в покое монеты и флаги!
Сверкнут ятаганы в турецкой отваге,
И в детской молитве раскроются рты.
Прощай, Андалузия! Лето, прощай.
Зима наступает на горло предметам,
И солнце китайское смотрит при этом
Так косо, как будто летает праща
По улицам... Статуи стынут в метро.
Деревья роняют остатки обедов,
И ветер пирует на кортах соседа,
И мальчики спят, улыбаясь хитро...
Гуляет весна... Городской Капабланка
Обыгрывал в шахматы местную власть.
Вороны кричали надсадно и всласть,
И в небе дрожала спортивная планка...
    Ретро
Мы собирались часто... Гасла осень.
Опутывали сумерки дороги...
Пустели парки. Падала листва.
Дожди шумели по ночам... И долго
Роптали ветви и стучали капли.
Мы собирались дома... Без камина.
В печи ломилось в щели сквозь дрова
И голову высовывало пламя.
Мы все мечтали о побегах... Смутно
За окнами мерещился вечерний
И мокрый город. Било полночь... Каждый
С расширенными ясными глазами
С восторгом говорил о том, что можно
Перемахнуть границу и уехать...
Увидеть страны, нахлебаться ветра,
Дорожной скуки, запаха мазута
И дорогих духов каких-то женщин...
Гудела печь... Мы говорили вместе,
Перебивая, торопя друг друга, -
И сладостно вдыхали свежий запах
Земли, осенних листьев и тумана...
Мы забывались. За столом убогим
Рождались ослепительные мысли.
Мы грезили... Курили и молчали...
/А ночь была сырой и непроглядной/
Мы обретали сладостное чувство -
жить на земле, творить и быть свободным...
Дождь утихал. Мы расходились поздно,
Как заговорщики в ночи... И каждый
Прислушивался долго и тревожно,
Как затихали гулкие шаги
Товарища...
Мы были одиноки и счастливы...
В порту спросонок выли
Охрипшие сирены пароходов...
Накинув капюшон, ходил вдоль ночи
Дежурный постовой... Холодный ветер
По мокрым рельсам убегал к вокзалу.
Ночь пеленала в осторожном ливне
Усталый, успокоившийся город...
Кариатиды зябли на ветру,
Впиваясь в мрак незрячими глазами,
И море, как медведь в своей берлоге,
Ворочалось и не могло уснуть...
Вселенским ужасом полны
ночные крики паровоза...
И недописанная проза
Страдает комплексом вины.
Такая ветреная ночь!
Так пусто в одичавших скверах.
На Нотр-Дамовских химерах
Слетались птицы в эту ночь.
И я с отверженным стихом
Стою у врат чужого храма...
Нет никого. Уснула мама.
Я снюсь ей. Бедным пастухом...
Зима, зачумленный Кавказ.
Дыханье ветра и набега.
Виденье древнего Ковчега
И синева у самых глаз.
И нет ни эллина, ни иудея,
Ни варвара, ни скифа, ни раба...
Нет никого, а есть одна Идея
И общая неясная судьба.
...Война закончена. Мы все убиты.
Мы до сих пор лежим. Мы не зарыты.
Случайный конь, на нас наткнувшись ночью,
Пугается, вперед идти не хочет.
И кланяясь, назад, назад уходит,
И стороною мертвых нас обходит...
Так мы лежим, неприбраны, небриты,
И видим все. Глаза у нас открыты.
Летают кони белые во мраке...
А мы лежим. И жадно ждем атаки.
...Бог его знает, откуда начнется срастание леса
С гиблым картофелем, будни асфальта - для срама,
топь чернослива и холод ключей от квартиры,
дождь из соломы, растущие дети на вырост,
губомарание в спальне чужой... Ненароком
встретишь Державина в скуфье и лисьей порфире,
алый кафтан лицеистам на память оставлен.
Репин убогий напишет убийство Ивана,
Бог его знает зачем...
Разворочены улья Прованса,
там, где зарделось вино, проступает румянец на реях,
катится в дымный тоннель золотое кольцо
дилижанса.
Все там погрязли в грехах -
кто в пенатах,
кто в гипербореях...
    Памяти писателя
Он плоть свою сносил и вышел на покой
В далекой Фландрии, где дни его бежали...
В сухое горло дней простуженной клюкой
Он сунул влажный кляп сквозь звездные скрижали.
Он книги пестовал, как маленький злодей,
Молился и гранил алмаз стихотворенья.
И будет славен он, доколь среди людей,
Играя и смеясь, живут его виденья.
И в зимних сумерках - с лицом, как у козы,
У страстотерпицы шестого века-
По летописям снов он повторял азы
И совести людской и славы человека.
Когда на склоне дней взойдет его трава,
На бархатный сюртук падут густые розы, -
И все смешается:
табак «Маскуди», черные дрова
И северной страны крещенские морозы...
Лишь потому, что здесь, в мозгу
Рождается миров вселенность,
Меня страшит войны разгул,
Меня пугает эта бренность.
Погибнуть страшно. Умереть,
Не жить, не чувствовать, не ведать..
Нет, лучше жить, и лучше тлеть
И знать, что подадут обедать.
И просыпаясь по утрам,
Вдыхая плоти горький шорох,
Увидеть солнцу в синих шторах,
Услышать детский тарарам.
Но синий декабрьский денек,
Но нежность оттуда,
Где горем залитый белок
Горяч, как Иуда.
Покуда чеканят гроши
Над гробом событий,
Играют в лапту латыши
В предгорье наитий.
Пока голубеет река
В тазу, как в лазури,
Играет поллитрой рука
В предчувствии бури...
  Стариковские каникулы
Сладкий, сладкий дряхлый старикашка
Из вагона выпал на лету.
Полетал над полем, как букашка,
Косточки рассыпал на ветру.
А потом пошел по-стариковски
По железнодорожному полотну,
Косточки свои собрал в мошонку-
И домой обратно, в Кострому...
      Лето
По деревьям ходят взрослые собаки,
Лают листики,
в кастрюльке закипает майский дождь...
На дворе в пахучем и пушистом мраке
Ливень тихо ест собачью кость...
И ускользающий, и женственный, и легкий
Стих Кушнера курчавится, как влага...
Из отдыхающих, влачащих влагу, легких -
Дыханье сонное степи и Аю-Дага.
Где печенегами текла за ратью рать,
Стихом бахвалились, уже идучи с рати...
«У греков жизнь любить. У римлян умирать.»
А если умирать,
то средь стихов и братьев.
  Пастораль
     1.
Сухое
керамическое лето
Уносится
по диагонали в трамвайных стеклах.
Пусто
в скверах… На скамейке
сидит
старушка и гладит
морщинистое
яблочко для внука-
акселерата.
Внуки
гурьбой
выходят из гимнастических аудиторий, и
врасплох
их
застает потусторонний свет из облаков…
 
    2.
Художники,
облокотившись
о парапеты
прилавков
и могил,
следят
за небесами. В храмах тихо…
В
узких витражах церковных окон кающийся
грешник
возносится…
На землю льется свет.
Колоколам
еще не время… Тихо
мерцает
в подворотнях свет воды,
оставшейся
от утреннего ливня…
 
    3.
В
городе моем
растут
большие мокрые платаны,
живут
собаки и дети…
Дети
строят храмы
На
солнечных верандах (из травы).
Там
купола
из
влажных листьев и водорослей
образуют
вход (и вдох).
Никто
не гонится за славой и куском.
Все
благодарят
Того,
Кто вечен,
за
доброту. И каждый полон мыслей…
Каждый
достаточен,
довлеет сам себе.
И
видит братьев – таких же,
Счастливых
тем, что они всем братья…
Таков
сегодня город моей мечты…
Это
– одесское лето, одесское гетто,
толпа
озаренных придурков,
это
влажная завязь травы и речи,
морской
соли и сырого тумана,
косноязычие
одесских долгожителей,
подвеянных
поэтов, тихих задумчивых сумасшедших,
хитрых
шахматистов и расчетливых утренних
философов…
Это
утренний кефир и полдневное солнце
над
горячим от жизни Привозом,
Молдаванка
с покосившимися улицами и древними,
подмытыми
артезианскими и фекальными водами дворами,
где
долго не гаснут закаты,
и
на бледные лица слепых кариатид
ложится
к ночи теплая, бессмертная одесская пыль…
Это
сладкий дым и смог загазованных пляжей,
Златы
Пяски еще не загаженной Дофиновки,
свежие
жабры бычков-гладиаторов,
борющихся
с тяжким воздухом моей отчизны,
моего
любимого греческого полиса,
старушки-Пальмиры…
Восхитительный
запах дерьма и отечества!
Где
сливочный ампир и классическое барокко,
цветной
торт лепных карнизов
и
ломкий бисквит известняка,
дворовые
сортиры,
дождик
на станции Сортировочная,
мокрые
рельсы и тоска переездов.
Где
по утрам над Отрадой встает высокое свежее
море,
которое
пахнет степью и неубитой рыбой…
Там
не слабеет целебный запашок водорослей и
иода,
и
в августе на скалах крепчает зловоние мидий,
черной
и жирной морской травы…
Это
память о временах, когда под Одессой, как
под сердцем,
                                              
ходило большое и чистое море,
и
в турецком чаду кофеен подымался над «Дельфином»
жертвенный
шашлычный дым…
  Звездное
  небо на Черемушками
…Полярная
звезда, серебряный трезубец,
Кассиопея,
Лев, созвездье Близнецов…
У
близлежащих звезд
был
кровный брат – безумец,
Стрелец,
затравленный созвездьем Гончих Псов.
(Был
труден поворот тугой оси наклона
в
кровавом инее ночного Ориона.)
 
Ужели
брат-спирит, отец ночных исчадий,
Замел
Меркурия хрустальные шаги?
В
глуши ночных пространств –
ни
шороха, ни зги…
Небесный
град горит и молит о пощаде.
 
Там
захолустье сна, там сумерки Урана,
околица
небес,
окалина
зари…
В
окрестностях планет
           
небесный клад зарыт,
И
надпись теплится из Будды и Корана.
 
Там
козни строились,
           
там казни трепетали…
Там
тьма глубокая в огне теплоцентрали.
      Депо. Пустырь…
О, кладбище сих паровозов!
Где слесарь-ремонтник затих
Горячее солнце в стрекозах,
В канистрах играет бензин.
Холодное слабое лето
Стоит на нетвердых ногах.
Уже продаются билеты
На осень в стеклянных гробах…
      Из дневника
      Ю.Новикову
    Осень была: встретил Юру.
    А он грустный, грустный…
    Очки снял. Нес молоко.
    "Грустно, Ефим, грустно…"
    (И кроткие глаза без стекол,
    печальные и красивые,
    глаза русского интеллигента,
    глаза оттуда, из девятнадцатого…)
    Ветер на Кузнечной.
    Несу молоко.
    Юра надел запотевшие очки.
    "Идем ко мне.
    Я покажу тебе рисунки."
    Рисунки странные.
    ("Сыру не хочешь?")
    Я ем сыр.
    Потом - рисунки.
    Капельки крови
    Краплаком разбрызганы.
    И линия
    - почти потусторонняя…
    "Останься, будем слушать музыку."
    Я остаюсь. Мы слушаем музыку.
    Юра подходит к окну,
    Долго смотрит туда…
    Там ночь и туман.
    Потом говорит: "Нигде,
    нигде не продают оружия…
    Странная страна…"
…Роса свежо обливала цинковые крыши…
Теплели камни, накапливая зарю…
Город ежился, отряхиваясь, обмирая
	от предчувствий…
Шел рассвет, осторожно, неторопко.
Птицы неистово молчали.
Еще несколько шорохов, и они освищут
	уходящую ночь…
Мокрая звезда громоздилась на горизонте.
Город сушил на небе влажные крыши.
Кариатиды на Дерибасовской выгревали
	остывшие груди.
Сладко зевнула собака, обнаружив глубокое,
	теплое, розовое горло,
Чихнула
И ритмично побежала
		навстречу солнцу…
Зачиналось утро.
Мы пленники зимы,
Заложники свободы,
Проказники тюрьмы,
Друзья дурной погоды.
Магистры площадей,
Юродивые улиц,
Наследники идей,
Которые загнулись…
Нам шей не разогнуть,
Мы те, чей конь стреножен,
Прокладываем путь,
Который унавожен.
Но странники ночей,
Поэты и бродяги,
Храним тепло печей,
Где мерзнут доходяги…
Поэт, бегущий в полночь к мутному бульвару,
где плачет пароход (без мамы), где туман,
где всхлипывает март,
где прячется диспансер
(худой рентген весны показывает парк),
где холодно,
где соловей издох,
попавший в снегопад.., поэт
(свихнувшийся),
на ледяной скамейке ждущий лета…