©П · Станислав Минаков Литеросфера Станислав Минаков  
 

ТОРЖЕСТВО ПРАВОСЛАВНОГО БУДДИЗМА

* * *

Посреди непотребного стёба
Я стою, как неузнанный Ной.
Охреневший от Божьего взъёба,
С незамоленной свинской виной.

А вина-то моя виновата —
В ближних плачах и дальних слезах.
Паче совести нетути ката.
Перспектива у тех херовата,
Кто не слушал, а «токмо писах».
И срывается снежная вата
С небеси, будто в праздник Песах,
И ума проседает палата,
И седеет печаль — в волосах.

Вот-те путь! И не надо инова,
Покаянья стезя — не нова.
Лишь за нею
                        грядёт vita nova...
Но страшуся планиды Иова,
Плачет ивой моя голова.

Всё — взаправду, дословно-серьёзно.
Запоздало себя сокруша,
Что рыдаеши — сумно, послёзно —
Моя глупая, злая душа?

[ 7, 10 мая 2002 ]


* * *

Я — не справился. И чаю: впредь меня не посылай
В этот мир, где различаю только гогот, вой и лай.

А такое же — назавтра ожидается, и впредь.
Кончен гон у аргонавта — поперёк волны переть.

Ходют, глядь, тиранозавры, веют гогот, лай и вой.
Я сегодня — жив, а завтра — расплачуся головой

За свою больную душу, за печаль — к тому, кто сир.
Трушу, жизнь трушу, как грушу: глядь — вокруг не сад, а тир.

Глядь, уже готовят вертел. Где же ты, Ветеринар?
Только — небо, только — ветер, только радость плах и нар.

Никаким скотам не ставлю никаких делов — в вину.
Так бы им и кануть — стадом — в надлежащую волну.

Где Ты, Врачу?.. Вседержитель, покажися из-за штор!
Погляди, как вянет житель, выйми пламенный мотор

Из груди али из заду — у того, кто день-деньской
Пробавляется — в надсаду — вкусной кровушкой людской!

Их — в грядущем мезозое — сделай сочною травой
(Пережёванной козою), а меня — уволь, уволь!

Был я, был я тараканом — предпоследнего раза!
В чорну щёлку тихо канул, не мозолячи глаза.

А теперь я буду Буддой, растворившимся ни в чё,
Простираясь сквозь остуду: жёлтый шёлк — через плечо!

[ октябрь 2001 ]


* * *

Ревнитель по Боге, ответь, для чегошеньки страх?
Себя надоумлю: боязнь — может быть, запятая,
И вверх восклицательна. Здесь аллегорья — простая:
О райских взыскующих кущах, эдемских кустах,

В которые, ужас изведав живой живота,
До стенки дойдя, претворяясь, душа устремилась
И смертыньки доброй лакает свободу — как милость,
Как ласку, взирает на землю: ну вот же, вот та

Питала меня и пугала, недолгое мясо
Неловкого тела водила по зыбким путям —
Неужто вот та? Да, вот та, да, вот та, и вот там —
Не ведая часа...

Но ежели страх — это просто и только спина
Глазастая, слабая — холод Орфея в Аиде,
Тогда ты не бросишь испугу калёное: выйди!
Тогда ты и есть — подземелье, обрыв и стена.

[ 25.05.2001 ]


ЧЕТЫРЕ

Андрею Полякову

Поклонная грекам ли, таврам, причастная ль высшим лугам,
Одна — равнодушна к литаврам, хвалениям, льнущим к ногам, —

Приходит к кенту, что кентавром снедает словес чуингам —
Чугунным врачующим лавром четырежды дать по мозгам.

Не три, а четыре, четыре удара — большой голове,
Чтоб Торе внимала, Псалтыри, Плотину иль прочей плотве,

Летающей в зарослях Леты по времени — впрямь или вспять.
Заметы пииту, заветы, за кои повадно — распять.

Всё это — законы полезны — для зычной пиитской души.
И он подзатыльник железный приймает — как пай анаши.

И дышит, и видит, и внемлет — ушибленный Музой, шальной.
И сферную музыку емлет, радея о твари земной.

«И грустную песню заводит, о родине что-то поёт...»
И песня — пиита заводит, куда-то — ужо — заведёт!

Запомни: не три, а четыре! — квадрига, квартет и квадрат. —
В заветной завещана лире цифирь неизменная, брат!

Пока не сподоблен — в терновник, где мучил дитя иудей,
Держи Аполлонов половник, хлебай Каллиопин кондей!

[ 12.05.01 ]


ВУРД И ГОЛОВА

Приношение Николаю Васильевичу

Душа Вурда есть кость.
Плоть Вурда есть то,
        что Вурд ест.
А Вурд — грызть
                свой люд.
Люд, стал-быть, — мёртв?
Но кто бы бе
                течь газ и врубать свет?
Потому люд
                не мог-бысть
                мёртв
                весь.

Вурд люду свому есть Отец
                und
люду свому он есть и Мать.
Вурд не есть ответчик,
Вурд ist
                истец.
Вурд
                народ свой
                уметь имать.
Скор
                народу придёт
                крестец?

У Вурдовых ног
                всегда быть чернь.
Над чернью — сверх чуть —
                клубится серь.
Массажь ей мозг
                и кус ей — в рот!
Ведь серь — та ж чернь,
                но — наоборот.
Вурд тож
                есть чернь и серь,
но нынче быть Вурдом — его черёд.

Вурд рёк: «Иго
моё — благо, а бремя моё — легко».
Ан всё обло у него — аки фига,
Болт — от компании «Вурд и Ко».

Вот — нужная жидкость Вурда, лак, —
Чтоб крыть
                всяку стебль
                кривд-неправд.
Из ящика песнь
                вдруг:
«Вурд — люда зрак
        и для люда злак!
Вурд люду — гуру и друг!»
А люд ящику рад,
Ведь ящ
                люду-народу — дар.
Вурд сквозь ящ
                лезет к народу в дома.
Люд, вурдоедомый, стенает,
                но терпит, подл.
Ибо суть его — страх,
                то есть чумы чума,
обставшая слева и сзади,
                изнутри, над и под.

Вурд же — сверхподл,
и серых ядущих стращает падл
отлучением от
едомого люда тел.

Но сам Вурд знает свой самый страх:
вдруг ударяет гонг —
                адз! —
э! — является Голова.
А за ней — грядет иных
                отсечённых голов рать.
И тогда,
                галушками губ шевеля едва,
Вурд начинает водяру
                не есть, а жрать!

Вурд — быстр,
                чтоб увидеть стекляшки дно,
свою совесть увесть в пустыню,
                а страх испустить в Китай.
Но Голова является —
                адзе — адз! — всё одно
и говорит, синея:
                «Тело моё — сожрал,
                тогда вот — своё отдай!»

[ 17-18.04.2002 ]


ЛЮБОВЬ К БУДДЕ

Когда Сапарвати играет в гляделки с нефритовым гребнем
и чёрные пряди
            не холит — когда — между гребнями гребня,
душа ее шепчет: ты где, Гаутама?
Я знаю: ты здесь, Гаутама.
Глаза твои вижу, но где же ты сам, Гаутама?

И шёпот души Сапарвати
струится — как пряди — меж гребнями гребня.
Любовь к Гаутаме возможна лишь там,
где исторгнута плоть из пространств поцелуя —
как ком перламутра — с песчинкой — из чрева моллюска.
Любовь к Гаутаме — лишь там, где изъято желанье.
Но ты же — земна, Сапарвати,
тебе за предел — не продлиться.
Забудь Гаутаму, забудься, стекая
меж гребнями гребня.

Нефритовый гребень
глядит в золотые глаза Сапарвати...

[ 22.06.01 ]


* * *
(Песенка про ослика)

Ирине Хвостовой,
Дмитрию Сухареву


Спасаемся или пасёмся?
Доколе? Куда? И на кой?
По сёлам несётся позёмка.
А ослик — кивает башкой.

Рысистый зверина ушастый —
Не мучил бы слабую плоть
И в дебрях не рыскал, не шастал.
Но если сподобит Господь...

Ослепший от снега ослище —
Как вечный задумчивый жид —
Он счастия, знамо, не ищет,
Но всё ж, не от счастья бежит.

Ведь ночь — неотступна. И дикой,
Промозглой тревогой горит.
...Жена говорит: «Погоди-ка!»
Но муж — «Поспешим», — говорит.

Скрываться... надеяться... деться...
«Иосиф, постой!.. Он устал!» —
И с крупа слезает. И хлебца
Подносит к звериным устам:

Нелепый, несуетный ослик
Лепёшку пустую жуёт
И слышит космический оклик,
И тычется в бабий живот...

Бывает: откусишь печенья —
От ближних щедрот, не со зла —
И высшее предназначенье
Открыется в карме осла.

И в радость — родство иль юродство,
И жисть — не сатрап, а сестра!
И хочется быть и бороться,
И ухи — на стрёме с утра.

Мы — босы, но светом одеты
И шепчем, коль вьюга сечёт:
«О, пазуха Господа, где ты?
Ты есть — и страданья не в счёт!»

И дадены Отчие хлебы,
И, значит, Малец — защищён.
В соломе, во Славе, во хлеве!
Во хлеве, а где же ещё?!.

[ 22.04.2002 ]


НА «АННУ ТЁПЛУЮ»*

Бабка в валенках,
Согбенная, идёт.
Бабка маленька —
Сквозь город-идиот.

Людный, каменный —
Да пустыни пустей.
Ад в нём — пламенный,
Ан холод — до костей.

Зимней шапкою
По августу трясти?..
Губы шамкают,
Иконочка в горсти.

Цветик аленький —
Аргоновы огни...
Бабку маленьку
Спаси и сохрани!


* 6 августа по нов. ст.


СОЧИНИТЕЛЬ

Медитирующий над чистым листом бумаги
должен располагать достаточным
для сего занятия временем,
то есть прирождён быть либо аристократом, рантье,
чья свобода оплачена трудом многих и многих,
либо аскетом, плюющим на всяческие земные блага,
но даже в последнем случае, оставаясь при «воде и картошке»,
он должен иметь вольную копейку для покупки упомянутого листа,
не говоря уж о карандаше или чем-то сверх того, о,
презренные пенензы, — тугрики, динары, крузейро, шиллинги, как
абстрагироваться сочинителю,
что научается
непредсказуемости звучащей ткани — у Йозефа Гайдена,
который, как утверждают господа Плетнев и Бродский,
был выдающимся именно
композитором,
ибо только непредрекаемость размещения частей произведенья
друг относительно друга,
организованная созидающей волей
и совсем не подобная смешной и красивенькой россыпи
старых пуговиц из бабкиной шкатулки,
итак, лишь воплощенная неожиданность
каждого следующего мига
в предвосхищаемом нами потоке —
достойна усилий, равно как и неминуемого затем восторга,
там, говорю вам, истинная красота,
а значит, и благодать,
которую, если угодно, можно именовать любовью.



* * *

Вольфгангу Казаку

...А под утро видел во сне Христа:
В светло-сером, плат — вишнёв — на плечах.
Он молчал. Словно совесть моя — чиста.
А я знал, знал, что — нет, не чиста!
Но укора не было в долгих Его очах.

Он стоял от меня в двух иль трёх шагах.
А за Ним — стояли ученики,
Благодать покоя в скрещённых держа руках.
И меня оставил мой грех, мой несносный страх!
...Но коснулась влага моей щеки.

И хотел воскрикнуть я: «Иисус!
Все, что чаял я сердцем обресть, — есть Ты!»
Но не вышло слово из терпких уст,
И застыл я, плотью недужной пуст,
И сковала тяжесть персты.

И, глаза разверзнув, дрожа, как телок, —
Я, с ушами, полными слёз,
В полутьме дышал в кривой потолок
И, ликуя, напрасный, постичь не мог:
Ты о чём мне молчал, Христос?

О ничтожной плоти, о грешной слепой душе,
О несчастной моей земле,
В нищете прозябающей, как в парше,
И почти забывшей Тебя уже?
О Вселенной, скулящей во зле?

Да, мой Боже, я тоже — всему виной!
Да, Господь, я собой — прежде всех — казним!
В это утро, Вседобрый, Ты был со мной.
Но не знаю, как дальше мне быть с собой,
Что мне делать с миром моим?

[ 16 июля 2000 г. от Р.Х. ]


СЕКСТИНА

Приношение Петрарке

Франческо, знай, что и за семь столетий
Ничто не изменилось в человеке,
Не вышло воплощения другого.
Как прежде, он охоч и жаден множить
Вокруг себя не доброту, а вещи —
Тоскливые, бессердные предметы.

Он детям завещал любить предметы,
Решив, что посреди эпох, столетий
От мира лишь одна защита — вещи, —
Чем больше их «висит» на человеке,
Тем больше он способен вещи множить
И тем — всевластней над судьбой другого.

А можно ль было ожидать другого,
Мой брат Петрарка? Вот они, предметы:
Дома, машины, тряпки... Список множить
И множить можно в череде столетий;
В хотящем чреве чрева, в человеке,
Они растут как монстры — шмотки... вещи...

Везде, куда ни сунься, всюду — вещи.
Себе прибавить, вычесть у другого —
Таков талант — от веку — в человеке.
Кто счёт придумал, чтобы счесть предметы,
Тот знал закон спешащих в ночь столетий:
Дели чужое, чтоб своё — умножить!

Но даже если очень мало множить,
Всё постепенно покрывают вещи.
И память, озирая склеп столетий,
Не извлекает ничего другого —
А лишь неисчислимые предметы,
Сжирающие Бога в человеке.

Франческо, я скажу о человеке:
Сей создан для того, чтоб приумножить
Не свет, не милосердье, а предметы;
Лишь вещи, пожирающие вещи, —
Чтоб не осталось — ничего другого,
Когда Господь закончит ход столетий.

Нет в мире человека, есть — предметы.
Размноженные алчностью столетий,
Ждут вещи Суд Пришествия Другого.

[ 5.12.01 ]
 
Станислав МИНАКОВ

«Посреди непотребного стёба...»
«Я — не справился. И чаю: впредь меня не посылай...»
«Ревнитель по Боге, ответь, для чегошеньки страх?..»
Четыре
Вурд и голова
Любовь к Будде
«Спасаемся или пасёмся?..» (Песенка про ослика)
На «Анну тёплую»
Сочинитель
«...А под утро видел во сне Христа...»
Секстина
 
  ©П · Станислав Минаков Станислав Минаков