НОЧЬ НАД ГОРОДОМ

1

Бессмысленная патока письма
подзуживает и заводит шашни -
пиши. Пишу: над Пермью кутерьма,
сырое небо, снег и нараспашку

над Камой ночь. Как угли фонари
качаются на тонких сваях, слепят;
кричит проспект: распни его, распни,
но мост уже не слышит этот лепет.

2

Простор и улицы спешат разъять
на части, словно мебель из квартиры -
долой, но им приказано стоять,
как площадям, как башенным градирням.

Тогда октябрь - лишь прошлого макет:
вода, захлестывая плоский берег,
раскачивает мост, как турникет,
и продолжает ни во что не верить.

3

Так забываешь имя, голос, год
рождения, как адрес на конверте,
так неодушевленный средний род
врастает в речь, но приближает к смерти.

Скажи: кому еще ты нужен здесь,
когда асфальт запеленали снегом,
поднимешь ворот и, как под навес,
свернешь скорей в проулок на разбеге.

4

Так стоит ли смотреть на торжество,
которое ослепит, но Тиресий
двуполое получит естество,
старик запомнит ужас звездной взвеси.


И покрывая тьмой зрачок луны,
как веком, преломляется эпоха
в залысинах стареющей страны
вдоль Ледовитого вполоборота.

5

Растущая сама собой, разгул
фантазий, для которых нет полотен,
как в воспаленном теплится мозгу
немая мысль о воскрешенье плоти,

так, не скрывая стыд и наготу
разверзлась ночь, свои раскинув мощи
над городом, вбирая пустоту
пространства и страшась ее размозжить.


ДЕРЕВО

Оно взбивает воздух так,
как если бы архитектура
своею схожестью с натурой
напоминала свежий сад.

Вокруг ветвей встает каскад,
как купол крона, и - ограда 
спасает от самораспада
их торсы. Выстроено в ряд,

как в огороде, во саду ли
оно, откинув вверх ходули,
стоит не в силах превозмочь

себя, как речь о среднем роде.
Многоглагольная природа
на ветви взгромоздила ночь.


СТАНСЫ: ПРИКОСНОВЕНИЯ

скудна апрельская проседь в соты озябшей листвы
            воздух закутан говор пернатых чуть слышен
                        изморозь съежилась блеклыми пятнами в ниши
                                    сумерки привнесены

в сжатых запястьях ни тяжесть ни горечь ни ропот вины
            а легкокрылость под ребрами сердце все чаще
                        бьется так торсы сближаются таинством страсти
                                    достигая то света то тьмы

жгучее чаянье сломленной кожи внемлющая чутью
            скороговорка движений пляска бьющихся друг о друга
                        мускул слияние слуха и звука
                                    пронзившее немоту

круговерть скошенных тел равносильный причастью разлук
            искус упругих надбровий бессильно сорвавших терпенье
                        лаской сумятицей прикосновений
                                    горячечных губ

ропот распятых сближением спин влечением чутких ключиц 
            плоти кромешной суставов усталость
                        ярче пылают похотью шалой
                                    провалы глазниц

и осияно истомою плеч причитаньем объятий раскаяньем наготы
            взмахом ревнивой ресницы дрожью сникших усилий
                        вспыхнет мерцание в темно-синем
                                    небе поздней звезды


ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ

1

Тянется в комнату луч
света, осилив испуг.
Сядь, оглянись и озвучь
ужас, нависший вокруг.

Вещи, предметы, извне
стены, стянувшие слух, - 
тени здесь были, а не
те, кто не жаждал разлук.

2

Дом, где пустоты хранят
запах, движенья, слова,
стыд - им теперь не понять,
что только боль здесь права.

Дверь открывается так,
как приглашают войти
внутрь, но внутри пустота
просит, дразня: пусти.

3

Переступив за порог,
ты оставляешь себя
там, подводя, как итог,
память свою, скорбя.

Тихо. Напротив тебя,
мрак, просочившись из двух
окон, глядит, теребя
волосы, воздух, слух.

4

Напополам рассечен
небосвод заячьей губой
месяца, что вовлечен
в сумрак надзвездной возней.

Ты начинаешь ползти
вдоль не шершавой стены
сна: так сжимает в горсти
ночь очертанья спины.

5

Не засыпай, так очнись,                                                   
ибо во сне, словно Дант,
ты опускаешься вниз,
но не вернёшься наз(ад).

Только когда различишь
влажный предутренний свет,
тихо себе прошепчи:
здесь меня больше нет.





* * *

Сейчас ты за тридевять черствых земель или чуть дальше,
но это не важно, т.к. устная речь резче фальши
коробит слух, только имя чутьем ребячьим
приближает твои черты, голос тем паче.
в слове легче тебя найти, нежели в черно-белых
снах, где всякая вещь принимает изгибы тела,
становясь пустотой, но здесь мне уже не хватает
сил, чтоб тебя отличить от того, что мерцает.


ПОСЛЕ СНЕГА

В части света, где снег, словно уголь,
залегая пластами, напуган
ребятней, перепалкой ворон,
тенью крон,

ты родился, и как снега после
небосвод, рассекретивший воздух, 
ты шатался в проулках сырых,
получая под дых.

Было легче рукой прикоснуться
не к виску, но к звезде, чем вернуться,
обращая разлуку в напасть, 
легче было пропасть,  

когда сомкнуты влажные губы.
(Пленка снега идет всё на убыль,
обнажая пространство так).
Слепота,

прорастая сквозь тонкие веки,
защищает зрачок от набегов
насекомых, двуногих, птиц,
человеческих лиц,
 
только снег там стучит в такт морзянку,
как игла, пройдя света изнанку: 
репетирует, падая в твердь,
свою смерть.

* * *

Ты пойман временем и зреньем,
что растворяется, как влага,
когда течет стихотворенье
сквозь клетку меловой бумаги,
собой не преодолевая
ушко судьбы - без промедленья,
ты умираешь, обрывая
смерть никотиновым свеченьем.


* * *

Из ничего проступают, твердея, черты
нецелокупного сна недоступного дольше,
приоткрываются губы, и от немоты
освобождается голос, и поднимается к до-ре-
ми, обрываясь на полунеправильной фа,
где невозможно ему говорить себя, только
станут сильнее раскручиваться жернова
памяти, превозмогая проклятие боли.

Бритоголовой луны ужалит пятно
кожу сетчатки, когда будет нужно проснуться,
ты, открывая глаза, попадаешь на дно
собственных снов, из которых уже не вернуться,
так как вернуться нельзя ни к чему, ни к кому,
ты не виновен (а значит, невинен?), и позже   
(будут зрачки ретранслировать мокрую тьму)  
ты перестанешь смотреть или просто не сможешь.
 
Капает дождь на рукав. Ты ушел с головой,
скажем, в пейзаж, что скрывает слюнявую осень,
а пустота, что заполнила место тобой,
освобождает пространство от всяких вопросов.
В плоскости снов осыпается, словно листва,
мертворожденная явь, подмигнувшая дважды,                                                               
из ничего... отлетают в неправду слова,
речь превращая в непереводимую кашу...


ТРАМВАЙ

Из Мотовилихи трамвай,
как насекомое под гору,
въезжает в опустевший город,
где похоронен Первомай.

И мимо театра, где сто лет
на сцене прыгает Щелкунчик,
Кармен поёт, что ей наскучил
поручик - маленький атлет,

тебя несет по воле рельс
его разбег уже тяжелый
туда, где возглас протяженный
свернулся в сирую свирель. 

Прикинься зрителем, страдай:
не остановится трамвай.


РАСПАД ДОЖДЯ

Воздвигаются торсы дождей в желторотом июне,
заместившего дважды осипшие стекла собой;
кроме быстроживущих стрекоз остаются лишь слюни
большегубого ветра, что вместе с грядущей грозой

распрямляет кривую поверхность мерцающей нитью - 
убывает земля, оседает, крошится она,
когда меркнущей линией движется свет по наитью,
рассекая рассохлые тени - кричит кривизна.

Появление шелеста - только приманка для слуха,
но когда поднимается ветер с пяти площадей,
понимаешь, что небо ложится дождями на ухо
тугоухой земли, что внимает рожденью дождей,

и бесполая плотность, чье сферообразное тело
над землей, увлекая сырую листву невпопад,
легковерной слезою, которой пронизана зелень,
выпрямляет распятья деревьев; не гибнущий сад

наблюдает кортеж торжества, где пространство двоится,
отражаясь мерцающим светом, достигшего дна
непустой пустоты, что сжимает прозрачные плиты
прошлогодней воды, ставшей плотью небесною над.

Дождь вступает в надмирную область, в которую ляжет
после смерти, когда целокупной звезды пятерня,
прорывая высокого неба кряжистую тяжесть,
разомкнется и станет кружить, где ничья тишина,

точно медоточивые пчелы, сбирает свеченье
безъязыкой воды, сквозь скольжение влажных пустот,
разрушая неверную плоскость земного движенья,
где подвержена тяжесть оскомине вяжущих сот.


* * *

Ты умрешь так, как всё умирает,
но сначала наступит зима
и напомнит о медленном рае
прежде смерти: опустится взмах

на тугие ресницы, и будет
отражаться во взгляде окно
неподвижно, и снега пребудет
столько, сколько пребудет его.

Только запах ревнивой обиды,
сокращая вневременность мер,
прорастает в тебя, словно нити
до сих пор неопознанных сфер

открываются. Тянется время,
пока ты не устал наблюдать,
как бесстрашье нацелено в темя:
не случайно легко умирать.

Когда падает снег, только внешне
звук теряет способность звучать,
остается не тяжесть, а нежность,
наделенная свойством молчать.

И за окнами сломленной кожей
раздвигает пространство январь,
не касаясь судьбы, что похожа
на нетронутый воздухом пар.

Но успеет случиться движенье,
размыкая кривые ступни,
когда ты, нареченный сомненьем,
переступишь за "переступи",
открывая бесплотное зренье,
что отсутствию смерти сродни. 


* * *

Ребристый сад отбрасывает тело,
как тени, в полость воздуха, который
осиливает терпкий выдох сада.

Над ним нависло облако ночное:
невидимый, он, обретая зрячесть,
разучивает азбуку прощенья.

И только взмах ветвей - его движенье
над пустотой - высвобождает запах,
что, словно осы, оставляет соты

листвы, и устремляется обратно,
прозрачный выдох охватив собою.
В мерцании листвы - иного праха -

его двугубый поскрип повторяют
тяжелый сруб и легкие полозья,
что оставляют быстрое скольженье.

Он вспыхнет разноцветием павлиньим,
прижавшись к изголовью колыбели
необозримой азиатской ночи

и встанет перед тьмой листворожденный,
прощая всё и скорбью искупая
свою вину - дощатое распятье.


* * *

Ты поглощаешь слепоту,
как некую первопричину
стыда, оставив никотину
свой выдох, зрение - кроту.

Когда незрение протис-
нется в тебя наполовину,
исходную найдя причину
двуполого паденья вниз,

ты станешь заселять тот мрак,
где время, как раекопатель,
что навалившись на лопатки,
напоминает, что ты шлак.

Ты можешь смело наблюдать,
как нарастет бормотанье
в гортани, размыкая знанья
до невозможности сказать,

как движутся кроты на свет,
но приближаются к другому,
зане закрыв глаза дугою
всевидящей - не видят свет,

т.к. стыд - свойство слепоты,
и ослепление - расплата:
слепой зрачок сотрет распада
приобретенные черты. 


* * *

То, чем ты был, перерастает плоть.
Пока вина, предшествуя паденью,
развыпрямляет плоти кривизну,
верни стыду себя, а древу - плод,
сопровождая смертное горенье,
что растворит вины проникновенье,
как похоти слюну. 

То, чем ты стал, - то больше не умрет,
собою заместив сухую кожу.
Расслаивая времени слюду,
кровь сквозь течение перетечет,
где длительность на время не похожа;
другая речь речение умножит,
немотствуя во рту.

Чем стало "ты" - прощает свою плоть.
Страданье, оставляя плоти остов,
одолевает восхожденья страх,
но нисхожденья страшного полет
ему готовит для распятья доски,
и не горят в огне сухие кости - 
преграда из преград.

И то, чем было "ты", летит окрест,
касаясь наугад другого света,
но недоступен неделимый свет:
сквозь смертное горенье в серебре,
перетекает кровь в пустые вены,
полупрозрачные смыкая веки,
предвидя страстоцвет.


* * *

слово летящее ввысь
словно стрела сеченья
звука оставит кисть
губ не утратив значенья

не обязуясь попасть
в цель поскольку цели
нет а есть только наст
целого в коей нацелен

звук от несущего на
плотность связавшую звуком
выдох чья кривизна
оскомина то есть рту ком

немощи и немоты
вдох выпрямительной раной
режет картавый стык
слов оскопленных касаньем

патоки ремесла
в перечне буквоедства
целое больше числа
так оставляя соседство

нёба несущего наст
чтобы сказать в начале
слово должно упасть

время начнется звучаньем

НАРЕЧЕНИЕ ИМЕНЕМ

Внутри вещей слова
спешат пересказать
себя, нетленность за
перешагнув, едва
ли прозвучит ответ
прощенности немой,
кривозеркальный слой
чей отторгает свет.

И воздух разделен
на множество частиц,
что силятся срастись,
но прав старик Зенон:
недвижимый, как взгляд,
полет стрелы изъят
из обращенья сном,
что разделен стократ.

И дерево (оно
колеблемо дождем
и ветром, будто в нем
не твердь) обречено,
минуя жест мольбы,
на вы-па-де-ние
из сущего в небы-
тие.

Вещь не равна себе - 
так плоти немота
взывает; пустота
свершает вне побег,
себя не сохранив;
предосязанья ритм
собою вещь нани-
жет - вещь заговорит.

Начнет стрела полет,
соединив одно
из множества число,
изъятое из снов;
даруя имена,
ревнивая гортань
развыпрямляет ткань
вещей, чья кривизна

залатывает брешь,
высвобождая из
объятий пустоты
чужого бытия,
где нет ни "ты", ни "я";
сквозь косность немоты, 
чей нёбосвод провис,
нисходит свет на вещь.

Но исчезает свет;
вещь принимает вид
прощенности немой,
что речь в себе таит;
объем - суть пустота,
которою раздет 
бесполый стыд, что смог
не воплотиться, так

круговращенье сквозь
безмолвие свершит,
заполнив вещество
вещей, прощеный вид;
но имя - есть язык,
которым говорит 
вещь, чей безмолвный лик - 
есть речи торжество.


СТЫД И ТРЕПЕТ

На смятых простынях застынет стыд,
разъединяя связку погребённых
усильем тел, когда зуд наготы
ужалит, но уже не будет больно,

и отойдут в беспозвоночный мрак,
изъяв вину из обращенья крови,
испариной, налипшей на губах,
что испарится через час бескровно,

тела, где трепет наделяет звук,
не разжимая горловые связки,
оскоминой стыда, пронзая слух,
беззвучно приближая их к развязке.

Разломлена, как налитая гроздь,
утроившая хруст звездозеркалья,
сухая ночь, что заполняет мозг
зрачков не отраженной мокрой тканью.

(И влага, отвердев не доброво-
льно, явится, утратив дар скольженья,
на скулах, как признание того,
кто обретает медленно прощенье).

Когда исхожена телами страсть,
похожая на согнутые спины
дождей, что источают страх упасть,
не дав себе упасть наполовину,

лишь тяжесть остается, что легка,
как сотканное кожей укрепленье,
на неприкрытых торсах, где легла
застывшая слюна совокуплений,

и страха, сопричастного всему
тому, что в страхе обретает силу,
но все закончится, пронзая тьму,
когда иссякнут потуги бессилья.

О невесомость тверди, где не стыд,
а нежность над телами проплывает,
и падают одежды, что чисты,
и одеяний смерти не бывает.