Александр Верник

Из книги «Биография»

Лермонтовская 12,кв. 6



         Фрагмент, 1962


Здесь на ночь дверь берут на лом,
здесь не живут, а лишь ночуют,
здесь ни кола, здесь все на слом –

сосед по пьянке затоскует:
– Собачьи морды, поделом!
Ото такой дурацкий дом, -
заплачет и судьбу почует.

Гуляют в шашки на полу
сосед Володя с дядей Митей, 
да кошка лупает в углу –
дым пасторальный общежитий.

А я, пацан, читаю вслух:
«Куда несет нас рок событий...»
                                    
                                              

                  *     *     *

                                                         И. Бокштейну

– И глаза к темноте привыкают,
и рука привыкает к руке.
– Но как долго не рассветает...

Все непрочно. На волоске
диалог. Собеседник в тоске, 
говорит – и стихи не спасают...

– Посмотри, злые дети играют.
– Это птицы кричат на песке.

                                     
                  *     *     *

                                                М. Генделеву

Как  страшно пели птицы на заре.
Их жестяной язык  дрожал в гортани.
Здесь не жили они, а прилетали 
на дерева, что были во дворе.
Я точно помню мелкие детали
их оперенья – в бронзе, янтаре.

И так невыносимо было знать,
что птицы эти не вернулись в стаи.
В саду у моря, утром, точно в пять –
умолкли разом. И травою стали.

Из цикла «Живой уголок»

Домашний зверь На Востоке я так долго живу, что мне кажется – не наяву, не взаправду, а понарошке. Только присутствие кошки успокаивает меня как-то. Кошка в доме является фактом: то налейте ей молока (замечаете, вы живете, пока она пьет), то ей двери отворите или, скажем, окно. Словом, домашние звери мне по сердцу давно. Муравей (апология) Вот муравей на грифельных ногах. Вот муравей – чудовище стальное. В ком тело гладкое торчит над головою, как жерло сладкое в восторженных очах у комсомолки, что еще вчера по пьянке заловили мусора. Но я о муравье. А он – грядет! Вот он застыл. Вот он чего-то тащит. Что может быть возвышенней и слаще, чем муравья крылатого полет. Его усы. Его высокий лоб. Вся матовость его. Его огромность! Он вольтерьянец. Он, конечно, сноб. Что перед ним хваленая духовность людской породы? – Скверная игра. Все пьянки, комсомолки, мусора.

Из цикла «Другая попытка»

* * * Мне нечего вспомнить. Разве рука, как у школьницы, след от мелка на руке, заусеницы, цыпки, В щербинке зубов – готовность улыбки, всегда, без условий. без дураков. Мне нечего вспомнить. Разве: смешок арлекинки, пацанки и сразу – себя с идиотским лицом, и тоска немыслимой фразы: – Послушай, дружок, я сегодня не склонен... И, не понимая, что перед концом, на редкость спокоен. И снова – рука. Мне нечего вспомнить. Разве что сад на горе, не выше, чем след, а казалось, что выше. Мы ночью ступали след в след, боясь оступиться. И если не слышать (давай повторять друг за другом подряд) теперь ничего и не видеть, то даже тогда – на заре и под утро: мне нечего вспомнить, разве что сад.

Явление пионерки

Что-то сдвинулось, что-то щелкнуло, что-то кончилось, остановилось. Пионерка с дурацкой челкой в моей комнате объявилась. Приседает она, куражится, знаки делает, изумляет. И такое в ней вдруг покажется, что, конечно, так не бывает. Только как же не быть такому, если розовая, живая – статуэтка, награда ревкома и тоска моя сторожевая. Так в моем далеко сионистском, что простерлось от можа до можа, прижилась пионерка-горнистка, и колдует она, и тревожит.

Куплеты о сумасшедшем

Люди идут по свету... Песня Жизнь городских сумасшедших мне не дает покоя. Откуда они берутся, кто же они такое? Если смотреть в корень, а не смотреть прямо – они на свет выползают из прорвы разума, ямы, в которой ненастным утром звезда в косяке гуляет, в которой никто не умеет понять, чего он желает. Эта занятная тема стоит страниц в романе. Вот глава небольшая о стебанутом Сане. В городе, где на иголку девять бесов садится, десятый скользит, не может, негде ему поместиться. Так вот, в этом городе белом, где смерть на рожденье похожа, десятый бес на иголке, конечно, рассесться не может. В нем-то наш Саня вещий яблочко тычет прохожим, взгляд у него зловещий, струпья на белой коже. Птицы думать садятся к нему на сутулые плечи, сны ему дивные снятся, ночью укрыться нечем. Не гонит Саню Назаров, Федотов глядит кротко, и Генделев на базаре его угощает водкой. Казалось бы, чего лучше, зачем бы я в дверь ломился? Случился ужасный случай: блаженный Саня влюбился. Не в бабочку, Божию пчелку, каемочку на тарелке, Саня пытает счастья в немолодой еврейке. Мертвых котят и мышек он ей под двери приносит. Саня любит еврейку – она его не выносит. Не подпускает ночью Саню к заветной спальне. Он дико в ответ хохочет, что для него нормально. Обиженный и сердитый, струпья с себя сдирает. Саня идет по свету, а для чего – не знает.

При свете прожектора

Закат сгорал. На полосе прибрежной в луче – волны кипело молоко. И было так легко и безнадежно, так безнадежно было и легко. И если бы он не был безутешен. и если бы она еще была, они б играли в косточки черешен и чай с вареньем пили досветла.

Послесловие

Не окончится ничего, ничего, никогда не остановится вал записи голоса твоего – и мгновенные вспышки, когда тебя целовал. Улыбка и боль изменят топографию морщин на щеке, рисунок вен вздует и перепишет рука. Но останется царской наградой матовый след на руке от школьного, помнишь? – из давних стихов – мелка. Вот так все и устроится быть. Можно подретушировать деталь. Реальность не стала обманом. Просто изменился контекст. Главное – не чтобы вовсе не захотеть забыть, а стариковски всхлипнуть: мне ничего не жаль, решительно ничего, кроме нескольких частных мест из многословной попытки тебя продолжать любить. * * *

Майский полдень девяносто второго

А. Барашу Когда, казалось бы, нет никакого резона продолжить прошлое и горний Иерусалим в снулых зрачках лишен горизонта, – в игорный полдень вплывает облако с головой бизона (для рифмы) и необходим глоток другого озона (для жизни). И все химеры немыслимого сухого неба обрушиваются крупой воробьев на плечи девы над «Terra Sancta». А мать умерла и не спрашивает: «Почему ты так долго не был дома и даже не позвонил?» И нечетное число ступенек – знак выигранного фанта. Открывается рядом неведомый прежде класс крокодилов. – Доходит до смешного, – лениво замечает Бараш. И не отпугнешь их криком «ловите мух, а не нас», и не пронзит золотое копье их безресничный глаз, и обломится под нашими пальцами остро отточенный карандаш. Откроем карты: рождение сына, новый роман, подметные письма, хамсин и опять мигрень. Ожидают Мессию – шире держите карман, и нечаянно радость: в здешнем саду сирень. Мы еще повоюем – точный обмер спины. Мы еще поживем – безупречен наш глазомер. Наши стрекозы пусть синеглазы, но не жирны. И зрачок, наконец, светлеет.

Возвращение

Олегу и Алене, с любовью Я живу так, как меня несет, поднимаю слово, что плохо лежит. Мне известно – никто не спасет, даже если красный зверек мимо не пробежит. А если и спасется кто, какой-никакой: – Вишь ты, жить захотел, – какой-никакой спасется и вернется домой, он не помнит домашних дел, и домашний кот не узнает и отвернется, не улыбнется. И отвалит он, куда глаза не глядят (никуда не глядят), точно зомби какой, будто долбаный голем из Праги. А умеет что? – Сочинять лексикон щенят, оставляя значки на закапанной чаем бумаге. А куда он пойдет? – он чужой, и креста на нем нет. Он захочет на остров, где вереск на красном граните, – лишь минувшего след. А над Ладогой дождик и свет. Ничего не сумеет. А вы все равно не гоните. Потому что не время надежд, потому что закончилось время, и рассвет упырем обратился в последний закат. Остаются печаль и тепло – только горечи дивное бремя прежних лет, уходящих разумно назад.

Букварь

К. Капович Голоса все еще нет, а молчать о чем – не знаю. Лексикон слепых щенят, спотыкаясь, сочиняю. Знать, такие времена наступили, правый Боже, что усталая страна нелюбимой быть не может, что домашнее зверье, шлюхи, стукачи, кликуши заставляют про свое думать, плакать, верить, слушать. Немудреный мой словарь в эпилепсии корежит. Тварь дрожащая – букварь. Научи словам, мой Боже! Научи меня скорей под последнюю сурдинку для зверей и для людей сочинить букварь в картинках.