Rambler's Top100



Татьяна Куцубова



НА ВЕСЁЛЫХ ХЛЕБАХ

 

* * * Укатилась житуха - нашла проруха... Старики старые, старые старухи отроились по недогляду, беспризорные, разгулялись. Равноликие, осенние будто мухи, лётают всюдно, несутся в сухоньких крыльцах, всесветно шастают в тёпленьком, во прощальном. Бабки утресь, надысь ещё дедки - одним миром гудят, соседствуют. Опростались, мущинство-женство относили - теперь гусино, лебедино взлетят, едино, с домочадно-корытного шеи-то вывернут - да и вон со дворика... Белым небушком, лёгким крылышком - на дикую родину. * * * …а был он такой самочинный, на морозе размахивал лапами, маковой лентой завивался... Надломился, иссохнул розою, мышьим гнездом скатался. Внутри мышь-малютка затаилась и трепещет на ветру былинкой: сама плела, сама собирала, сама прела в нём и колела - и ни розочки, ни маковой ленты, ни одной во поле дороженьки, ни росинки, только мытный стоит ночеденно дух - испускается и клубится. * * * Мелкая тишь, потому что не полон сосуд, не пол немотой, не просушен. Плещется лес, оплетая застенок злым корешком, и томится раздолье круглой слезой на скуластеньком лике. Тихость невзорная (в тонких покровах донце, а солнцу сюда слишком узко) - сырью соловой, не звончатой рельсой, в насыпях вьющейся масленым бликом. Тишь-тихота принадрезанной лапкой бьёт в заболотном краю, непотребно кольца сжимает и корчит молчанье, дрожью охлёснута... Полубезумна, получревата, опростана полу в каждую впадину полузатёкшая сущь избродившая, половинщица, полусокрытая намертво, полностью. * * * Поутру: скорее бы сдохнуть - и летают крышки, и головешки чаяний слюну испаряют, под пятой шипят, щиплют очи. Пухнет снедь, изо тьмы кореньевой дух заводится райский, репчатый. Мелет мельня тысячерука, рушит - истолочься ей, изувечиться, ан опять ночева-медведиха заломала, в буреломы упутала... Вот заботушка неизживная - вьётся вервие, не источится, медлит набольший: пусть домучится до сухого дна, чтоб ни жилочкой не ушла цела, не калечена. Восприял останочки, смёл раскрохи... Отошла с бранью, утекла брением, отслужила и отоброчилась - упасайтесь, житые, вдрызг холопища изломалась, проелась дочиста девка чёрная, зольным всхолмием кончилась. * * * У дороги встал цикорий - кому? Это роза всем, а он - никому. Мутноокий, угловатый, простой, что пропоец - не годящ ни на что, непрок, каженик, несводный волчец... То и диво - укрепляется чем? Как в обочинах не ссох, не сошёл?.. У цикория в земле корешок. Не похмельем лик - туманцем заплыл: нутрь внимает, чтобы было отрыть вдоволь, свялить, истереть в порошок... Стой, голубенький, у всех свой часок. * * * Дерево деревянное, а лист лиственный, а цветок цветущий, а дух невидимый... Приложить бы к себе, что приложится - самое искомое и провидчивое. Охватила бы, как дельфина - и прощай, мой град цельнокаменный: вот, нашла, к чему прилагаема сущим боком - к несуще гладкому существу разумному, лёгкому - к певчей рыбке млекопитающей. * * * Древогрыз, древоточец с часами на меленьких ножках, скоро уймёшься ты лить свой песочек по стенкам, свой древовидный узор скоро ль ткать заречёшься, усом отщёлкивать ход? Всё уже пред тобою в стенках проглядчивых - сложатся вот, или дом вознесётся. Дверцу-калиточку выйми - поди за пределы глад древесинный унять, известись на дорожках путаных, сыпких, глухих, за холодные стены, что неуступны пока, что иные - беги, древоедец. * * * Люд честной промёрзлой да масленой водкой горлышко ополаскивать зазываю... а мне-то - на тебе! - двоеперстием образина синюшная - в лоб да в пуп: поди, что унюхали сивки вещи, дыхалы сивушные. Вот такое вот окаянствие. Знать, не с вами гулять-мне-пьянствовать Осуровела б, кручинушкой богатыревой обдалась... да водочке пошто стынуть? - водочке моей, самоделочке... Поделом вам - своею верою сяду в красный угол, глухой, бревенчатый, помяну-сочту: да ведь мы и венчаны отродясь не значились, божьей семьею отойти к земле не зарочились, то и облик мой - вам ли зеркало? - не смеркается, изуроченный, не мерзеет и не бескровеет с водочки... С родной, непросеянной не мертвее мне, а веселе изживать-сноровничать. * * * "Погоди, придет старушища - костяною клюкой по темечку... Ледяным истуканом рухнешь, не вдруг оживеешь. Сбирай ветошки, неуправная, скарб-пожиток да снедь скудельную, будь поскопчивей, поукладчивей, поприжимистей... "Ох собратия-соответчики, всё бы нукать вам, всё понуживать... Не остылою куклой-пугалом - в пух взобьёт, отрясёт метелицей- вьюгою. Что стращаться: гулянье красное - не зазимок ли - стужи пасынок? Не отзимки ли вёсны хруплые? Что притворничать: та старушенка нам сородственна - не признали сами-то белощёку красавицу, зиму-зимскую - всем кроватушку, родну матушку. * * * Посылали: добудь хрусталиков. Прибрела незнамо куда, раззарилась: каменное дно, темнотища - допотопная пустошь, залежь ли... Ножкой топ - а не вытопнулось, прыг обеими - а не выпрыгнулось, не выхаживается - как ходить пошла. Тут-то ящерка златохвостая и подъюркнула, прожгла тропочку... Всё представилось: щёки алые, что долины, и носик горочкой, лба широкая вдаль дорожечка, ручеёк извилистый устный... И сквозь сети гнилые, радуги заржавелые - к тем хрусталикам... Нет стеколышек - не бывало как: не сверкнуло нигде, не хрустнуло. Ах ты поле исподнее зрения, кто костьми-то тебя утрусил, валунами затмил дослепа, с глаз долой, да и глаз порушил. Быть не полем тебе, а морюшком, синей солью стыть - не репейчатым зырком человечьим дотошным, а хрустальчато, перепонно - целованьицем: с перстнем перстенъ повстречался впервые взором. * * * Казистый поместительный гробок - повыше крышу бы - и теремок жильцу невздорному, жилице склончивой: вошли как вслушливо, рукой приёмистой не в шёлк укутались, а вмиг закончились. Ужас, ужас, тошнота страхопудная... Проторённой стезёй, незапутанной можжевел разстлался радетельно, след во след ему - умолённые тащат ноги свои перемётные за леса, за тёмные пределы. Кознь ли чья криворотая, со стола ли сахарный хрящик... Вскинулись плакуши: одне пьявицы во червлёной жижице - где покровы-то, вкруг лица белое кружевце где неслышное, возлетанная приворотница где, наружность-то?!... Хороводится моль могильная, сотрясает тонкое стёклышко: вот, плетёт, не сказать умильно как ей-пришлось-ему на нашем праздничке. * * * В трещевинах лазоревых, в яминах бирюзовых, в лохмотье путей-воздушных-дорожек... Содвинуты плиты, сотронуто всё, переторено - только тела пронеслись, ещё звон не уймётся, колеблемы воды, а в гуще черничной уже запропали закраины... Вот и вся голубиная книга. Жила несосчитано, престарела вконец, переставилась - разошлась нищета синекрылая: вот помины, вот песнословие. Ну-ко - не впервой тебе - милостыньку, только это уж самые оборышки. По засекам ступай, не верь послухам - всё обрящешь, чего не имывала: истиранилась - взойдёшь барыней, истерпелась - отдышишь. В изголовьи текут реки ручьистые... Нам померкло - тебе посветлело. Заводи, невишной, стих свой истовый, угони слезу, закличь горесть, что не до свету, а на веки вечные сокрушилась, стерплась моя милая. * * * Облако-цветок,облако-дымок, тоненький мелок,тихий завиток. А под облаком - во всю ширь платок - шёлковый ледок - где морщинками, где и зеркальцем, а где - в узелок, в тугой родничок - струнки перещипывать подземные. * * * Подались, зарыжели своды, пал вослед за угнавшей тучей мир невиданный, свет промоклый, житие самосущее. Тих посадец, пуст свежесрубленый - не заняться духу человечьему, не завиться во мху, трутом по сырой земле не затеяться. И не то красно, что разубрано по исподу окатной ниткою - то одно, что единственно, отрясает как крылья горлинка и лесное кукушка ушище пронимает серьгой чернёною. * * * Хохлятся бутончики - не желают взроста, хладенько да снуро, зелено-мокренько. Выходи, устойная - то не утреник, За пролетьем лето идёт широкое. Ну и ладно, что репа репою - простоликое, нераскрасное, полёвочкой по соломишке катается да смороденьем пышет, в рябую речушку с мостков перится. Помрачённо, нелюдно в нём, моросно-глиновато, зато в моклых поймищах незабудчиво, лесом сыроежисто, боровито. Тучеокое, мокроступое, прыщет щепотью, валом дышит... А другое где-то ещё дожидает, солнцеродное, в ясны ленты увитое. * * * Кругом голова, ветерком качаема - и безмысленно ей, и отчаянно: ни злобесить, ни сословесить - еле жив под пеплами венчик. Глухо он будто немый и невидущий - в ножки клонится, ломит спинку... Изгорает: осилил его идущий, путь разведавший до срединки. * * * Взлетели птицы, взлетели, оплескали крылами сушу, поднялись над горою, потянулись волевать наверху, своеволить. На хлебах весёлых гуляйте, птичицы, с голубых, ноздреватых раздобряйтесь в птичищ - гласных, радужных, шелкопёрых. Совивайте лёгкие гнёздки, бубенцом гремящие прорезные хижинки, чтоб из тьмы очей только слышалось: ветерок сквозит, синь просвистывает... Насвивавшись досыта, пропадите в тайном уголку, над покатой речкой, мякотью пройдя, на другую сторону пропорхните. Канут щебеты, песчинками перельются птицы-птичицы, продёрнутся ниткою... ...Гладким-гладенько, безуронно, к перу пёрышко завёл крылья белый свет за белую спинку. 2000



    © Татьяна Куцубова


[ Другие произведения ||Обсудить ||Конура ]


Rambler's Top100