Андрей Полонский: ИЕРУСАЛИМ - ТИБЕТ, ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ - Литературный журнал "ПЕРИФЕРИЯ"
  в номер

Карта сайта




Андрей Полонский


ИЕРУСАЛИМ - ТИБЕТ, ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ




    1. ДВАДЦАТЬ ОДНО СТИХОТВОРЕНИЕ ИЗ ЦИКЛА «ИЕРУСАЛИМ - ТИБЕТ».
    
    
    
    1. Лентопротяжный бег.
    Дорога натянута как
    замыслил двадцатый век
    и хочет каждый дурак.
    Писать о прошлом смешно,
    отпета, прожита явь,
    путник глядит на дно,
    но не желает вплавь.
    Степь. Карнавал в степи.
    Лес имен в дневнике.
    Котенку кричат: топи
    страхи свои в реке.
    Колется рысий смех
    по камерам нищих дней,
    если случится побег,
    в сторону - так верней.
    Вспомнить. Достать. Суметь.
    Вытеснить. Объяснить.
    Все, что скрепила смерть -
    связать на живую нить.
    
    
    
    
    
    
    2. В пасторальной краске
    серые холсты
    бритвой без опаски
    рассекай черты
    голубиной ласки
    каинова сна
    пересказом сказки
    не достать до дна
    дело не в подпаске
    и не в овцах толк
    на любом участке
    только выстрел - волк
    у сухого смеха
    у чужих сетей
    корень неуспеха
    в прочности потерь
    кто во тьме хохочет
    истину жует
    звездочет и кочет
    высмеянный в лет
    лучник ищет очерк
    лунного лица
    целится бормочет
    не надеется
    на моем заводе
    тикают слова
    при честном народе
    кругом голова
    при честной свободе
    узы крепче муз
    билльярдист на взводе
    мажет мимо луз
    где икра спасенья
    продавец уныл
    он не ради денег
    амплуа сменил
    Рождество все ближе
    вызвездит мороз
    если кто и выжил
    значит не до слез
    и вопрос последний
    дорогой ценой
    что ищет собеседник
    от земли иной?
    
    
    
    3. Идти или остановиться. Уснуть или может быть кокаин.
    Раскрашенная девица. Один на один.
    Поговори с ней о чаше Грааля,
    поговори с ней о джунглях и сельве,
    тебе станет легче,
    ей станет лучше.
    
    
    
    
    
    4. Калигула невероятен.
    На небе тем больше хляби,
    чем меньше на людях пятен.
    
    Сумей понравиться рабби,
    тогда понравишься Богу.
    
    Приятель, тебе в дорогу
    пора бы, да ветер свищет,
    овчарки по следу рыщут,
    и всадников сотня тысяч
    имя твое полощут.
    
    Быть проще! - велел Он нищим,
    быть лучше! - велел Он прочим.
    
    
    
    
    
    5. Кастальской или кастильской, -
    думать вовсе не надо,
    на скрипучих мостках у Стикса
    курит план Торквемада.
    Черные воды встали,
    лодочники бастуют,
    и тишина литая
    как перед грозой в июле.
    
    
    
    
    
    
    
    
    6. Китайский шарманщик бедный
    крутил свои песни напрасно,
    всех нас, ушедших бесследно,
    отпевает безбровый пастырь
    в храме без синего неба,
    без золотых икон,
    где судьба - на потребу
    и удача - на кон!
    
    Подруга в слезах зайдется,
    но прав окажется серый,
    твердивший о том, что солнце
    пылает, не зная меры,
    твердивший о том, что двери
    небесные на запоре,
    и суд как в эсесесере,
    и прокурор на иконе.
    
    В пиджачке мышиного цвета,
    во дворе шофер и машина,
    пастырь, отпевший лето,
    я тебе выстрелю в спину.
    Вполне солидный, конешно,
    нараспев читает о благе,
    сначала лопаток между,
    потом, с надеждой - о Боге.
    
    
    
    
    
    
    7. Из обычной - в глубокую память,
    из двуцветных - в зеленые сны,
    где русалки поводят глазами,
    наглотавшись блесны.
    
    
    
    8. Наконец отступило отчаянье. Тишина.
    Проснувшись, двор кажется надежным и веским.
    Из-за облаков проглядывает луна,
    снег, как орнамент на занавеске.
    
    Шанкара свою лекцию прошептал
    в прокуренном зале, на стертых креслах
    кто-то слушал въедливо, как шакал,
    кто-то готовил вопросы смешно и честно.
    
    На всех найдется место в раю, в аду,
    составитель каталога, я спорю, спорю,
    до единого Бога никак не дойду
    по соленым волнам бескрайного моря.
    
    Но противостояние двух начал
    куда понятней, чем милость Хозяина,
    как он корчился, миленький, как кричал,
    когда видел над небесами зарево.
    
    Стою, курю, рассматриваю календарь,
    что, кому и когда обещано,
    пророк неуверен и лжив, как царь,
    и аудитория смела, как женщина.
    
    
    
    
    
    
    
    9. Где охрипшие, как в водевиле,
    горбоносые злые герои
    охраняют бессмертие стиля,
    отрицая свободную волю?
    Кто ты, каторжник умалишенных,
    что ты свищешь, кому ты заложен?
    И летит эта песня над стоном
    бездорожья, над дурью таможен,
    над цыганскою дурью, над планом
    контрразведок отжать наши слезы,
    с нежной ясностью - девкою пьяной,
    превышая привычные дозы.
    Я, осмеянный, я, повзрослевший,
    я, со всею романскою статью,
    вспоминаю в Челюхе черешни,
    дождь во Львове, во Льгове - объятья,
    теннис в Дзинтари, пиво в Паланге,
    плов в Ташкенте, арбузы - в Цхинвали,
    чаепитье - а в банке - фаланги,
    шуры-муры, едрить, трали-вали.
    Ничего, что границы, монеты,
    офицеры, шлагбаумы, зоны,
    нам всегда было по хую это,
    только мост по-над временем взорван.
    И страна пионерской отваги,
    полудури газетных подвалов
    остается на белой бумаге,
    в зоне зеркала, под покрывалом.
    У пророка синеют прожилки,
    ни одно из пророчеств не вышло,
    только вечная память отжившим,
    бедным путникам в поисках смысла.
    Только вечная память героям
    скотобоен, котельных и скверов,
    каждый мог согласиться: я воин,
    я был призван сражаться со скверной.
    Я бессмертен. Я вовремя вышел
    недоступен для круговорота,
    я люблю переспелые вишни,
    мне плевать на разборки народов.
    Жаль, что это - тоска и бравада.
    Из котельных шагнуть в коменданты,
    вот и вся наша - на хуй - отрада,
    вот и все наши - на фиг - таланты.
    
    
    
    
    
    
    
    
    10. Составлял гороскоп. Сидел над картой июля.
    Теребил бороду. Бередил раны.
    Расстрелять бы? Жалко последней пули.
    Удавить бы? Какой он старый и странный!
    
    Ну и ладно, старик, черти наши злые судьбы,
    все равно не уйдешь от нас, тем более дальше смерти.
    
    Флотоводцы - плохие судьи,
    поскольку боятся надежной тверди.
    
    
    
    
    
    
    
    11. Хулиганишь? Все стерто? Забыто?
    Рыцарь мертв или плешь прохудилась,
    или сверху Уставший от быта
    по Уставу оказывал милость.
    В переходе, где нищие пели,
    нынче лишь киоскеры смеются,
    непонятен под ряской похмелья
    духовидец, вращающий блюдца.
    Непонятен, невнятен, не прожит,
    день, похожий на сеть каталога,
    и кудесник, отстроивший рожи,
    с наслаждением свищет итога.
    Перековка пространства. Для бедных
    в корневом ремесле Демиурга
    открываются вящие бездны,
    как на лестницах Санкт-Петербурга.
    Для искусных - охранник искусных,
    для невинных - охранник невинных,
    разбираются в числах и чувствах
    точно так же, как в войнах и винах.
    На ножах? И герои застыли.
    На винте? И хохочут, хохочут.
    Полночь - нежная дочь водевиля,
    и сестрица бессмертия - порча.
    По ущельям, где прятались совы,
    по пещерам, где овны рыдали,
    как свидетельство нового Солнца,
    в камне выбита чаша Грааля.
    
    
    
    
    
    
    12. Хорохорится, бедолага, добела раскалил копье,
    что ж, мне нравится их отвага, коль отвага - во имя мое.
    
    Ну а воин, он выбрать волен, воин скачет наперерез,
    не желает - наверное, болен - соблюсти он мой интерес.
    
    И в ответ картавый, вертлявый, или дамский - надежней всех,
    вместо славы - внемли! кровавой - его встретит лукавый смех.
    
    Оправдается и утрется, примет душ и пойдет домой
    он, оспоривший первородство, называвший мой сад - тюрьмой.
    
    Лучшей участи он достоин, чем дрочить на Нетварный Свет,
    был вполне подходящий воин, а теперь его просто нет.
    
    
    
    
    
    13. Как ты проходишь? Сквозь?
    Быстро за ним. Огонь!
    Под виноградное «брысь»
    не подставляй ладони.
    Робеешь или сбылось,
    твое оно или не тронь?
    Мы слишком легко забыли
    приказ и причины погони.
    
    
    
    
    
    14. У поллюции время на стреме,
    юный дрищет в классической позе,
    ни малейшего таинства, кроме
    разговора с врачом о неврозе.
    Милый доктор в костюме прилежном
    пахнет правилом, правом, озоном,
    мир кошачью испытывал нежность и от этого парализован.
    Ух, насколько кургузы дороги,
    волок - Вологда, пасквиль - Париж,
    режет божьим наследникам ноги
    острие неосвоенных крыш.
    У монаха в дырявой корзине
    наши помыслы и маета,
    приговор, точно обморок зимний,
    но торговая площадь пуста.
    
    ...В замке, между готических сплетен,
    бедный скарб режиссерской задачи.
    Захрипит от отчаянья петел,
    ни один идиот не заплачет.
    
    
    
    15. Девка по полю гуляла,
    отдыхала на траве,
    девка старца целовала,
    видно, ветер в голове.
    Вышло все не так, как надо,
    пили водку, пили ром,
    для отбившихся от стада
    есть дорога напролом.
    Как блевали-целовали,
    как ушли, захлопнув дверь,
    высоко на перевале
    что же делать нам теперь?
    
    
    
    
    16. Я виноват.
    Вина! - и в лет,
    чудак, который здесь живет
    мне говорил, что век подряд
    стреляет в нежных из засад.
    Зачат восторг. Безумец - лох,
    и нас никто не уберег
    от мокрых городов, морщин,
    от трезвых женщин, их личин,
    "Лучину" пели, гнали в клеть,
    но не посмели умереть.
    Своей эпохи господа.
    Смешно - на вздохе - и туда
    где суд действительно в конце,
    покой проступит в подлеце,
    угодник станет награжден,
    случится высмеян пижон,
    кто в Рим, кто к морю по дрова,
    кому красавица слова
    цедила вероветра сквозь,
    кто уцелел уже авось.
    Летит в Тибет от наших зим,
    там тоже холодно. Мы спим.
    В небесном граде жгут огни.
    Посадка. Глупых помяни,
    они играют в дурака,
    и щурятся смешно на свет,
    они желают коньяка,
    заката, снега, сигарет.
    
    Они смешней тебя стократ,
    ты все устроил по уму,
    они погибнут наугад
    в дорожно-опийном дыму.
    
    
    17. И страх, и честь, и лесть, и прах, -
    словечки, - выдохнет дурак,
    и будет тыщекратно прав,
    без всяких домыслов и драк.
    Виновник писем в никуда
    так и не смог продолжить род,
    смотрел, как свищут поезда
    и как красавица берет,
    смотрел, как щурится звезда,
    как догорает окоем,
    подруге говорил: пойдем,
    побудем где-нибудь вдвоем.
    Тоску ночную победим,
    о смысле истины поспорим,
    о страхе смерти попиздим,
    о глупой нежности повздорим.
    
    
    
    18. Верности недостаток. Вечно играем в прятки.
    Если здесь непорядок - проверь на книге закладки.
    На то ли ты, глупый, ставил, тому ли ты правил жертву,
    или в игре без правил предпочитаешь женщин?
    Предпочитаешь слышать, как стонут они, бормочут,
    что небосвод был вышит богиней беззвездной ночи,
    что все несчастья - для постных, а ты пустоту вдыхаешь...
    Так отступает космос и надвигается хаос.
    
    
    
    19. Отжени от меня потери,
    отведи меня, матерь света,
    в недостроенный лунный терем,
    где постель моя псами согрета,
    где на псарне пируют волки,
    где не в салки, а только в дамки,
    где надежда - не перетолки
    и не шутки в утренней давке,
    где все братья, и всякий верен,
    где не мыслят тоски - печали,
    если терем этот потерян,
    сделай так, как было в начале,
    сделай ярким и синим лето,
    сделай важным турнир футбольный,
    пощади меня, матерь света,
    неужели тебе не больно?
    
    
    
    
    20. Гурджиев духов заклинал,
    людей морочил до седин,
    и кто-то хавал веронал,
    хотя предпочитал морфин.
    Как ты спасаться все хотят,
    и катастрофой дышит блажь,
    нас вечность топит как котят,
    а мы готовим абордаж.
    Не лучше и не хуже тех,
    кто ластится, мяучит вздор,
    у них полно своих утех,
    свой коленкор.
    
    Устами черта ночь блажит,
    всяк счастлив, если спит в обнимку,
    на фотоснимке Вечный Жид
    с неявно проступившим нимбом...
    
    
    
    
    21. Во Стамбуле ебливом
    гудки катеров проворных
    слагают мотивчик глумливый
    для путников огнеупорных.
    Под ногами прожженная Азия,
    на другом берегу Европа,
    сквозь османские безобразия
    просвечивает Константинополь.
    У Золотого Рога,
    в тени тысячи базилик,
    со спутницей длинноногой
    целуется Андроник.
    За морем, в небесной России
    арабы курят кальян,
    и абрис Айя-Софии
    чертит Юстиниан.
    
    
    
    
    2. ПЕРЕВОДЫ С ВЕГЕТАРИАНСКОГО.
    
    
    
    
    
    1. Куролесила околесица
    и бессонницу подмела,
    мне сказали: зачем ты бесишься,
    если песенка подвела?
    
    В душной бане хозяин парится,
    водку кушает, пиво жрет,
    улыбающаяся красавица
    по-над миром в лодке плывет.
    
    Что задумано - дуля лешему
    и загадка без тормозов,
    но бессонница трудно лечится,
    как заметил старик Эзоп.
    
    
    
     2.
    Я виноват, поскольку все, что умею,
    выходит боком,
    старуха ломает шею,
    снабжая правнука Богом.
    Льет серый и желтый дождь,
    в провинции недоимки,
    отчим ласкает дочь,
    тонет пространство в дымке.
    
    Далее. Все, что имею,
    давно по плану сгорело,
    соглядатай шипит:
    идеи, мол, идеалы,
    загубил, идиот,
    еще одно славное тело,
    не заслужил хорала.
    
    Далее. Все о чем знаю,
    узнали и остальные,
    таких не берут на ветку,
    чтоб не возгордились черти,
    и ни к чему проверка,
    он не подготовлен к смерти.
    Зря только кормили.
    
    Я виноват, поскольку все, что сказал,
    без толку,
    намеки, брызги, осколки,
    сломанная зажигалка,
    кто воет над апельсином,
    кто ищет в степи иголку
    
    я виноват,
    но меня не жалко.
    
    
    
    
     3.
    Лень сочетать правду с вымыслом,
    лень говорить ей: вымойся,
    вымой слова, значения,
    ожидание смерти,
    правила стихосложения,
    перхоть двуперстия.
    
    На это обычно уходит
    с восемнадцати до двадцати,
    позже надо идти
    расклеивать прокламации,
    но предпочтительней
    следовать матрице.
    
    Материнская плата -
    сердце автопилота
    сулит хорошую работу,
    очередь у автомата,
    очередь из автомата
    в случае переворота.
    
    
    
    
    
    4. Разговорить скотину
    о сути бытия
    и выяснить причину
    несносного житья.
    
    Бежит предназначенья,
    печали не тая,
    и правит отчужденье
    над мыслями ея.
    
    
    
    
    
    5. Ни травы моленные,
    ни мысли лукавые,
    но вдаль под знаменами,
    но вплавь за шалавами.
    Держава ли кончится,
    о правде ли судится,
    рыдала покойница,
    терзала распутица.
    Россия ревнивица,
    империя бывшая,
    вестись да виниться ли
    мы лишние лишние
    Такая бессольица
    легка ли - раз молится
    под небом - околица
    но небо - расколется
    
    
    
    
    6. Мой папаша считает,
    что я ничего для вечности,
    у Кафки тоже был батюшка,
    также у Мандельштама,
    и у китайцев такое случается,
    трудно лечится, -
    как отметил знакомый лама.
    
    Сочетание дхарм,
    вычитание, - как их там, - харь,
    покойник Майкл
    сталкивался с подобным нередко,
    бывший солист группы
    «Девичий кал»
    блеет о спасении
    как нимфетка.
    
    Я заметил бате,
    что стоит октябрь,
    падают яблоки безвозвратно
    и можно сказать,
    что все это театр,
    но неприятно.
    
    В ложе почетные гости
    тараканы, скворцы,
    черти по четным,
    по нечетным - отцы.
    
    Мы сами отцы
    или матери или сестры,
    сослепу можно запутаться,
    мировое древо
    ветвисто весьма,
    и порой заслоняет солнце,
    его дупла, как чрева.
    
    Чем истину нам вещать,
    исправили бы погодку,
    чем погодков рожать,
    устроили бы побудку,
    
    поставили водку,
    открыли селедку
    и все обратили в шутку.
    
    
    
    
    7 Несвятые, вашу мать,
    а святые наебали,
    когда надо было взять
    хоть полбанки в местном баре.
    
    
    
    
    
    
    
    8. Я тоже умею
    плыть по теченью
    я тоже умею
    играть в лотерею
    хотите молчанья
    простого как совы
    чтоб без понуканья
    все живы - здоровы
    все женщины братья
    мужчины врачи
    не хочешь объятья
    сиди и молчи
    
    караван истории
    около оазиса
    то ли это кризис
    то ли парадиз
    
    
    
    
    9. койка - куда ты денешься
    калька - томись о славе
    каторжники и бездельники
    задолжали державе
    
    
    
    
    
    
    
    10. что с них взять если брошены
    в цвет багровый окрашены
    эти гости хорошие
    эти дети нестрашные
    
    план куривший осунется
    черной лакомка скурвится
    кокаинщик сутулится
    вероятно простудится
    
    голь на выдумки хилая
    но на выкрики шалая
    долго маялась милая
    и беззубая шамкала
    
    перегон расставания
    все пороки раскурены
    обязательства ранее
    живших прочными ульями
    
    обитатели времени
    стимуляторы праздные
    не плывут по течению
    оттого что заразные
    
    в Ганге возле Бенареса
    толкотня и галдеж
    если девке понравишься
    то ее же спасешь
    
    не фигуры но версии
    колкий холод в груди
    с удовольствием верится
    что покой впереди
    
    
    
     11.
    Календарь пристрастен к датам
    государь грозит солдатам
    шибче жарь - пойдет потеха
    только мертвым - не до смеха
    господа имеют право
    как всегда надежней пиво
    под рыданья волкодава
    мирозданье спит красиво
    
    
    
    
    
    12. по утрам в лепрозории
    раздают молоко,
    нежный ветер истории
    унесет далеко,
    
    пусть проказа-проказница
    сеет смуту и страх
    над случайными казнями
    в прохиндейских дворах,
    
    где губу закусившая,
    с папироской в зубах,
    моя нежность осипшая,
    дар дворовых собак,
    
    лижет время безбожное,
    как в хорошем кино
    мы лизали мороженое,
    только очень давно.
    .
    
    
    
    
    13. по дорогам - не дрожки
    похоронные дрожжи
    гибнем но понарошку
    держим суку за вожжи
    каргопольским размахом
    белоозерским всхлипом
    рвать на груди рубаху
    рыдать над ганконгским гриппом
    куст сирени кастрирован
    все осмеяно в споре
    тишина под оливами
    и закаты на море
    книга пахнет смятением
    дышит страстью цитата
    жаль что мы тем не менее
    виноватые каты -
    
    виноватые как-то
    но ни факта на диво
    грустно после теракта
    пить прокисшее пиво
    
    
    
    
    
    
    14. кисло-сладкая малина
     кто кого имеет в рот
     как герой из пластилина
     в парке парубка дерет
     у него сто лет ангина
    растворив фурацелин
    о путях шестого рима
    мы с восторгом говорим
    и мелькают на экране
    раскаленном добела
    обаятельные ране
    их прозрачные тела
    
    
    
    
    
    15. какая чушь! - ответили - мы квиты
    у нас простуда творог чай с малиной
    и никого расставшихся убитых
    похеренных явившихся с повинной
    и солнце в срок встает как подгадали
    и стол накрыт и будут гости к месту
    и льется золотое цинандали
    и длится подзаконная сиеста
    какая чушь! - эпоха на исходе
    какая чушь! - рабы ли раму мыли
    какая чушь! - пристрастие к свободе
    мы этого вообще не проходили
    
    
    
    
    
    16. солнце светит на закате
    над забором тонет гул
    мой неряшливый приятель
    возле дерева заснул
    я курю табак голландский
    книгу русскую гляжу
    и по небу в синих ластах
    постепенно ухожу
    
    
    
    17. молишься чтоб утешил
    сын подкравшись спросонок
    аист на красной крыше
    жест подруги неловкий
    но город неумолим
    и человеку сорок
    и никаких претензий
    к выбранной мышеловке
    
    
    
    
    18. На фоне всего, что творится в мире,
    вероятность бессмертия равна нулю,
    это холод, пронзающий простофилю
    даже при всяческих I love you.
    По фене ботаем, меняясь вещами,
    сутки не спим, пьем напролет,
    но в сердце заблудшего божий щавель,
    небесный щеголь кислит и поет.
    Он прорастет, я вполне уверен,
    а с ним земляника, трава-осока,
    и где-то побоку божий клевер,
    чтоб не было одиноко
    
    
    
    
    19. мы так ее любили
    она любила нас
    и это было дело
    и это было класс
    
    любить с ремнем на вые
    любить в окне ночном
    хоть как и остальные
    не вечны мы помрем
    
    хоть как и остальные
    и эта недолга
    когда-нибудь бухие
    мы пустимся в бега
    
    на станциях транссиба
    июльская жара
    расчерчена россия
    как детская игра
    
    
    
    20. Не кинологам - киноленту,
    не каталогам - ловкость катов,
    остается верить моменту,
    плагиатору суррогатов.
    Подсиропили всей Европе,
    ужас всмятку, да с матерщиной,
    яйца в сперме, усы в укропе,
    после завтрака - витамины.
    Что засранцы - так мало праны,
    что просрали свои Гималаи,
    так взамен поимели нирвану
    и забили ее якорями.
    
    
    
    
    
    21. Забей на все, что понял,
    и лучше водку лей,
    покуда новый номер
    в чести у егерей.
    Забей на все, что помнил,
    не бейся в стену лбом,
    покуда божий полдник
    на небе голубом.
    Забей на то, как начал
    дурачить голубей,
    косяк по ходу матча -
    забей, забей, забей.
    
    ...............................................
    
    Летит по небу голубь,
    идет внизу чувак,
    какой-то странный город
    на каменных словах.
    
    
    
    
    22. милый милый дорогой
    видишь время под дугой
    не певец в овраге дрищет
    не король по небу рыщет
    не слуга летит за ним
    ихвеличеством родным
    но продрогшая девица
    в магазине на углу
    молит на опохмелиться
    прячет сумерки в иглу
    у нее в шкатулке дома
    все земные времена
    войны страсти и обломы
    даже счастья - до хрена
    и пока она нелепо
    собирает на вино
    мирозданье чешет репу
    ибо не завершено
    
    
    
    
    23. Вот ведь как начался день. С утра
    пришли говорить о состоянии моей души
    пьяные мусора.
    И это - в нашей глуши.
    
    Вчера еще я читал книгу. Поплавского. Он мечтал
    в Париже почти о том же. Чтоб сверху вниз
    смотрел наблюдатель. Но запоздал
    с подобными пожеланиями и провис
    между эпохой и вечностью. Героин
    надежней чем апостроф разделяет вещи.
    Мусора сказали: поговорим, -
    прозвучало зловеще.
    Я прятал улыбку в темной комнате. Хороши
    улыбки во тьме. Правильное решение,
    когда говорить о состоянии души
    представители власти приходят без приглашения.
    
    Им приходится по праздникам и выходным
    с кем ни попадя беседовать, как родным.
    А с чужими у нас один разговор - в расход,
    мол, парень играет медленно и слишком спокойно сдает,
    и волосы непослушные и шаловливое «нет» -
    на все предложения - его ответ.
    
    День начался хуже некуда.
    Они искали меня, а меня не было.
    
    Им пришлось отойти
    солоно, не отхлебавши моих харчей.
    Чтобы таких найти,
    следует быть ловчей.
    
    
    
    24. Прописаны пилюли
    и сделаны прививки
    намеки поцелуи
    ужимки ложки-вилки
    по правилам предложат
    отжаться прислониться
    надежные положенные
    отмеченные лица
    я помню в школе выборы
    все выбраны заранее
    и наши страсти-выпады -
    напрасные старания
    у Кальвина в желудке
    у Цвингли на кармане
    надежды незабудки
    и первые свидания
    беги Женевы вежливой
    крепка ее рука
    уж лучше неизбежная
    монгольская тоска
    
    
    
    
    25. Видишь ли, я хотел написать куртуазный сонет,
    но с неба присвистнули: стой, молчи,
    видишь ли, тебя как назло здесь нет,
    в дверях остыли твои ключи.
    
    Несказанное: «пой» - звучало как - «воду лей».
    Водолей на игле, звездопас голубых кровей,
    снегопад или стоп, водопад по святым местам,
    это время - в галоп, а я бережно сны листал.
    Вот кочевник спешит, юрта свернута, ал клинок,
    вот писатель лежит, одинок как дурак - щенок,
    но без драк и даров, без повестки в народный суд,
    и без жирных коров и без тощих - башку снесут.
    Фараонова спесь. Лихорадка. Не счесть морщин.
    Водку пить, если есть. Плакать и не искать причин.
    
    Чин венчанья, чай, отпеванье в свой срок, почин
    растворить печаль в молоке неземных причин.
    
    
    
    26. Не представляется возможным,
    сильнее - просто вероятным,
    чтобы охальникам безбожным
    вернуться на небо обратно.
    Но хочется.
    
    
    
    
    27. джинсовая заплата
    на синих небесах
    вход в рай давно залатан
    дурак попал впросак
    но шмаль прожжет отверстие
    не больше пятака
    апостол не отвертится
    и впустит дурака
    
    
    
    
    3. НЕРЕШЕННАЯ УЧАСТЬ.
    
    
    
    1. Итак, перечень, итог. В итоге
    вероятней всего кальян, арабская музыка
    и седые мужчины. Один из них скажет: перечень,
    тебе всегда чего-нибудь, да недостанет -
    любви, признания, гарантированного бессмертия, -
    бледный, почти прозрачный, глаза на выкате,
    игрушка шайтана, песни песка в пустыне,
    тридцать долларов до Бейрута,
    Тегерана, Йерусалима,
    Мекки, Аддис-Абебы, Каира и Эр-Рияда...
    Стремишься, милый? -
    случайной славе еще недавно нравились твои повадки,
    но куда тебе двигать? где твой город?
    где твои триста сестер и братьев?
    никогда и ни с кем ты не случишься дома,
    цитата о неправильной жизни, иллюстрация к нарушению заповеди,
    пример школьной учительницы с отвислым задом.
    Несловоохотливый дервиш, толкуя суру «корова»,
    представит все это в двух-трех ненавязчивых позах,
    в танце, - как сказал бы Гурджиев, - господи, неужели в танце...
    Тебе нравится, как поют муэдзины,
    тебе нравилось, как они пели
    тому назад нерешенная участь,
    несыгранная партия, наваждение...
    Проснись, в арабской курильне
    тебе подсыпали зелье в кофе
    
    
    
    
    2. Философские песенки.
    
     I.
    Я имею четыре локтя на вырост,
    бедный выкрест, слишком глубокий вырез,
    по причине отсутствия у власти всяких приличий
    вычтем бессмертие, обналичим.
    
    Хохочи последним - сломаешь шею,
    что ты успеешь, плотник, в каких океанах
    плавала рыба, плакала лотерея,
    спьяну ли выстрелил Иванов, желавший в нирвану.
    
    Его патриарх уговаривал: убей, мол, Будду,
    он отвечал: не буду, не слишком печать покоя,
    переговоры по рации, рацио, мать их, простуда,
    и пенять безрассудно на плащ с кровавым подбоем.
    
    Итак, по пуле на брата, итог - по дуле на бога,
    Лукреция пешедралом шлепает по заливу,
    мельница нутряная перемелет любого
    до следующего года
    в глумящемся Иерусалиме.
    
    
     II.
    Фуко изрек: я вещь среди вещей,
    вотще не существует оправданий,
    и ну их на хуй, проще ешь и пей
    и пробирайся к самости задами.
    
    Самоса - совесть, Витгенштейн - ярлык,
    элегия, элизиум, эпоха,
    Эйнштейн велик и Эйзенштейн велик,
    курлык, курлык, и никакого бога
    
    не надобно. Песок, часы, земля,
    трава, совок, труба хрипит. Заело.
    Пылают конопляные поля
    и преет разложившееся тело.
    
    Подагра, нет, проказа, нет, приказ,
    кузнечик в кузнице и свистопляс в азарте,
    история придумана для нас,
    как течка для котов, вопящих в марте.
    
    Я помню о снегах минувших лет,
    о рифмоплетах, ждавших идеала,
    когда седлаю свой велосипед
    крутить педали в сторону привала.
    
    
    
    
    
    
    
    
    3. Второе пришествие.
    
    Весна запаздывает. В дневниках
    тех, кто останется, будет сказано, что шел снег.
    Подо льдом умерла река,
    кончился век.
    Мы на севере, далеко,
    у нас тяжелый язык,
    жирное молоко, -
    выпей и пой старик.
    Выпей и пой, как цвели сады
    далеко на западе, как пела капель,
    связка дров за твои труды,
    связка дров и красотка в постель.
    Мы сидим в трактире. Пылает очаг.
    Мы пьем вино с другого конца земли.
    И песни, песни совсем надрывно звучат.
    Пойди ему, постели.
    Ты откуда, старик? Ты откуда такой пришел?
    Седой, с гитарой в чехле.
    Видишь. Мы устроились славно. Кресла, стол
    и еда на столе.
    Вокруг леса. На небе висит луна.
    Красавица улыбается. Ты ей нравишься, идиот.
    Собираешься? На хрена?
    Прорицатели говорили, что никто никуда не уйдет.
    Весна вернется. Нальется зельем трава.
    Боишься в отдельной комнате? Постелят в углу.
    У меня сегодня тяжелая голова,
    наверно это к теплу.
    Милый, милый. Мы хотели наследства, мы истоптали тысячи башмаков,
    мы испробовали все средства, чтоб отправиться в путь,
    но кружили вокруг этого дома. И без дураков
    нам хотелось вернуться. Отужинать и уснуть.
    Что-то ноет под горлом. Ладно. Пришел, так играй.
    Зачем ты молчишь? Мы хотим
    знать - есть ли на небе рай
    и что над ним?
    Но вероятнее всего там не ведают этих слов,
    электрические гиганты разматывают провода,
    в лаборатории птицелов
    гадает: что и когда?
    Я понял старик, ты из тех, кто в белых одеждах, один
    следит за криками птиц, стреляет, скрываясь в ветвях,
    но нам слишком боязно, и мы обязательно наследим.
    Страх
    мечтают увидеть боги,
    грех
    им нужен как молоко,
    хорошие ноги
    уводят вниз...
    О чем ты поешь, старик?
    Зачем так легко?
    Видишь, в углу эти трое
    уже обнялись.
    Здесь так не принято. Слышишь, прими на грудь,
    и пока с тобой ничего не сделали - вали прочь...
    
    И не забудь,
    что мы были ласковы в эту ночь.
    
    
    
    4. Первая неделя Великого Поста.
    
    Я ничего не умею. Мясо, вино,
    женщины, закурить.
    Господи, как же давно
    я мог с Тобой говорить.
    С тех пор тысячи слов сменили тысячи слов,
    голова как колокол - гудит над телом,
    мне рассказывали, что Ты здоров
    и ходишь в белом.
    Осанна! - поют многочисленные голоса,
    осанна! - разносит ветер,
    а что ты думаешь сам
    обо всем на свете?
    Господи! Вероятно только я виноват,
    что хуже всех,
    не верить в свое спасение, - как католики говорят, -
    смертный грех.
    
    
    
    
    
    5. Грамматики - говноеды
    халявщики синекуры
    мы правим наши победы
    под музыку пули-дуры
    
    и если такое братство
    напоминает бардак,
    то незачем нам бояться
    болезней и передряг
    
    и кто окажется сверху
    и кто окажется снизу
    последнее дело - проверка
    документов и виз
    шизовые постояльцы
    местного капитализма
    влипли по самые яйца
    и радоваться собрались
    
    
    
    
    6. представляешь народ хлопочет
    ищет свищет берет свое
    а какая-то дуру корчит
    и веселые песни поет
    что поешь? не о том ли свищешь
    что мы видели сотни раз
    были песни светлей и чище
    но немного в них толку для нас
    одиночество скрип уключин
    в сонных железах - стремный гной
    от поэзии только пучит
    в лодке легкой и ледяной
    веет ветер, метель - услуга
    для того, кто держит постель
    в жизнь ценою, и бег по кругу
    лучший отдых для сонных тетерь
    драки воинов - после боя
    приз - кольцо с черным камнем в груди
    не томи меня, хрен с тобою,
    остуди!
    
    
    
    
    7. Не жалей палач,
    остуди,
    я имею тебе сказать...
    ворон-стражник у губ моих
    он целует мой сильный рот
    смачно сплевывая глаза
    преисподняя
    если жжет
    преисподняя
    если стих
    леденящий ветер высот
    в раскаленной моей груди
    
    
    
    
    8. Неужели все-таки
    в небесах уют
    праведники водку пьют
    и песенки поют
    девицы аккуратные
    где-то возле звезд
    балуются с ратниками
    целуют их взасос
    мы же недостойные
    перебирая четки
    бороздим историю
    пьяненькой походкой
    
    
    
    
    9. эта аллегория
    прилично устарела
    никакой истории
    брошенное тело
    Господине - господи!
    Сладкая истома
    Хочется Тебя найти
    там, где все знакомо.
    У подруги дома
    нету ни шиша,
    статуэтка Шивы
    бухие кореша.
    Смерти танец сладкий,
    Шива многорукий,
    в Библии закладки
    поменяли, суки.
    
    
    
    
    10. я долго смотрел на небо
    поднялся ветер шел снег
    как же все-таки немощен
    и суетлив календарь
    разгуливает человек
    то червь то царь
    
    
ваше мнение   архив   начало
Литеросфера
 


< >
TopList UP.RU - Internet catalog