стихи Бориса Камянова (Барух Авни)



 

 
 
* * *

А я тебя носил в утробе сердца.
Оно росло, беременно тобой.
Но вот созрела ты, уже способна
Зажить своей, совсем отдельной жизнью,
И попросила:
- Отпусти меня! -

А я тебя вынашивал давно
И свыкся с тем, что сердца два во мне:
Одно - мое, величиной с кулак.
А в нем - твое, поменьше.
Как матрешки,
Они друг с другом мирно уживались,
Покуда не пришла пора
Тебе в своей скорлупке взбунтоваться
И выбраться, проклюнувшись, на свет.

И как воздушный шар проколотый, пустело
И съеживалось сердце.
Непривычно
Себя впервые ощущать пустым...

Я понимаю всю закономерность
Падения созревшего плода.
И я теперь хочу лишь одного:
Чтобы из сердца поскорее вышел
Послед моей тоски...
1962


* * *

Как трудно выдержать борьбу
С самим собою - чувства с разумом,
Заставить петь одну трубу
Двумя мелодиями сразу!
Как трудно сдерживать порыв
Душевный - опытом страданья…
Ах, умудренность! Ты - нарыв
На белом теле подсознанья!

Борьбу исконных двух начал
Не обуздать и не стреножить.
Упал.
Ушибся.
Закричал.
А чем помочь?
А кто поможет?
1963


* * *

Утоли мои печали,
Мои беды утоли.
Я любил тебя вначале,
Как охоту - короли.

Ах, рисковая, бедовая,
Обманула егерей.
Унесла подкову новую
Со дворцовых со дверей.

А без счастья, как без скипетра,
Короли - не короли...
Увлекли меня красивые,
Другие увели.

И - что брошено, то брошено.
Пристань, станция, вокзал...
Много я узнал хорошего,
Только счастья не узнал.

Укачали, укачали
Волны в голубой дали...
Возвращаюсь я к началу
С края самого земли:

Утоли мои печали,
Мои беды утоли!..
1964


* * *

Обычный невеселый вечер.
В душе - ни горя, ни любви.
Но женщина кладет на плечи
Ладони теплые свои.

Кто эта женщина?
Пусть та,
Которой вовсе ты не нужен.
Но пропадает маята
И горечь покидает душу.

Сверчка уютный голосок
Забьется где-то у порога…
Рука легла на твой висок.
Как странно.
Как неодиноко.
1965


Антисонет

А что такое вообще - сонет?
Прапрадедов отжившее искусство!
Зачем себя насилуешь, поэт,
В тугие рамки заключая чувство?
В двадцатом веке дать себе обет
Таскать вериги? Как же это грустно!
Могучий, независимый атлет -
Ты добровольно в ложе влез Прокруста!

Трудней задачи не было и нет.
Пишу сонет. Себя ломаю с хрустом
И правлю неудавшийся куплет
Со свойственным погромщику беспутством.

И написал тринадцатую строчку,
И отдышался. И поставил точку.
1965


* * *

Когда приходишь в исступленье
От непредвиденной беды,
Подумай: может, искупленье
Она - и лжи, и суеты?

О, эта жизнь - всегда с оглядкой:
Не обижай, не пожелай…
Но вряд ли по дороге гладкой
Придем в обетованный рай.

И посему грешу, не каясь,
В чаду любовной чепухи
И жду, от злости чертыхаясь,
Беду - расплату за грехи.
1965


* * *

К губам девичьим юноша приник -
И две звезды в зрачках ее померкли...
Но вижу: на колени стал старик,
Целуя камень на ступенях церкви.
Мне непонятен этот странный дед.
А мне - огонь бы девку, мне - медку бы!
А он на протяженье тысяч лет
Целует Вечность в сомкнутые губы.

Как странно: гордость - в сгорбленной спине,
А взор сосредоточен и прохладен…
Я так хочу, чтоб этот старец мне
Понятен стал,
Как я ему понятен!
1965


Набросок


Когда город, как ранний нищий,
Встал на паперти нового дня,
Рисовал меня рыжий парнишка,
Сев в автобусе против меня.

Он глядел глубоко и толково,
Как стрелок, наблюдающий цель.
Что же парень нашел такого
В непобритом моем лице?

Карандаш по бумаге рыскал
И, безжалостный, словно нож,
Рисовал далеко не римский,
Мой немалострадальный нос.

Изучал меня парень дотошно,
Словно что-то искал на дне...

Рисовал меня рыжий художник,
И не знал, что позирует мне.
1965
* * *
Везет на матерей на одиночек,
На их сопливых пацанов и дочек,
Что поутру, вползя ко мне в кровать,
Все норовят папашею назвать.

Колеблется на этих женщин такса:
Цена им - от бутылки и до загса.
Боюсь я загса. С загсом не шучу.
Да и бутылкой не всегда плачу.

Но все же - любят. Все же - привечают.
Субботу четвертинкой отмечают,
Латают куртки, штопают носки,
Всегда мягки и никогда - резки.

Им главное, чтоб в дом принес получку,
Чтоб детям-шалунам устроил взбучку,
А если нет получки - не беда,
Ведь молодой, не может экономить…
Зато - еврей. И как же тут не вспомнить:
Евреи с бабой ласковы всегда.

В конце концов от них я ухожу.
В глаза им виновато я гляжу,
И вот мне Бог, и шапка, и порог,
И, как пинок, - вослед немой упрек…

Постиг я много. Малого достиг.
И не женат. А одному - неловко.
И потому-то длинным вышел стих,
И потому - не удалась концовка.
1966

* * *

Луна - как будто амбразура.
Там вездесущая цензура,
В оранжевый забравшись дот,
Подсчет грехам моим ведет.

Она на подлости способна.
Она вымарывает злобно
Лучами острыми
Грехи
Мои ночные
И стихи.

Мои крамольные минуты
Засек сверчок. Стучит кому-то,
Что с женщиной в ночи поэт
И что пролить на это свет
Общественности не мешало б.
Что на поэта много жалоб:

Пугает божиих коров
И истребляет комаров,
Что муравьям он плюнул в душу,
Что он лесной уклад нарушил, -
И звезды подписались в том
На черном ватмане ночном…

Лишь случай мне не дал пропасть:
Ко мне на помощь принеслась
Комета.
И кометин хвост
Наискосок порвал донос.
1966

* * *

Иль мне в лоб шлагбаум влепит
Непроворный инвалид.
А. Пушкин

Сколько мне еще осталось -
Два часа иль двадцать лет?
Удовольствия? Усталость?
Волчий
Или партбилет?

Удавлюсь или воскресну?
Может, в келью удалюсь?
Может, в министерском кресле
Вдруг очнусь - и удивлюсь?

Вдруг начальники полюбят:
Может, премию дадут.
Может, книгу мне зарубят,
Может, все же издадут?

Кто моей женою будет?
Друг предаст или враг простит?
И каким судом осудят:
Показательным?
Простым?

И куда, в короне света, -
На балы или на боль -
Ты летишь, моя планета,
Унося меня с собой?..
1966

      Знакомство с Ленинградом
	  
Меня он встретил неприветливо,
Приехавшего из Москвы:
Он улицы свои проветривал
И мыл дождем свои мосты.

Был он в работе и, естественно,
Меня чуждался потому
И раздражался, словно женщина
В неприбранном еще дому.

По коридорам зябких улиц
И по гостиным площадей
Деревья деловито гнулись,
Роняя капли на людей.

Все занято работой разной,
Уборкой дома по весне.
Не мог я оставаться праздным
В такой рабочей толкотне

И, подпоясавшись потуже,
Забыв туристские права,
На катере Неве утюжил
Помявшиеся рукава.

И облака на Малой Невке
Я теплоходом постирал,
Потом я вешал их на небо,
В трамваях стекла протирал,

И удивился, обнаружив,
Что наши кончились труды,
Подсохли глянцевые лужи,
Сады, попившие воды.
И разгадал я улиц ребус,
Мосты и парки изучил,
И в Петропавловскую крепость
Себя я на день заточил.
1966


Песня о надеждах

Все надежды мои
угасают к зиме.
То ли в спячку впадают,
то ль падают в Лету…
Просыпаются в марте,
бредут по земле
От начальной весны
и до бабьего лета.

А зимой нелегко.
А зимой тяжело.
Люди прячут сердца
под пальто меховые.
И прошедшей зимою
опять намело,
Запушило людей,
занесло мостовые.

Но январь уходил,
и февраль угасал,
Отогревшись, земля
поменяла одежды…
Март, как маршал весны,
мне опять приказал
Перейти на весеннюю
форму надежды.
1966


Симхес-Тойра


Симхес-Тойра, Симхес-Тойра, Симхес-Тойра!
Синагога - переполненный трамвай.
Не желает на галерку тетя Двойра -
Ей сегодня место в зале подавай!

Хлипкий служка двух евреев разнимает,
Кулачком лупя себя по голове.
Разнимает, руки к небу воздевает:
- Помиритесь, что за ссор, азохн вей! -

Этот праздник без вина и суматохи
Невозможен, как без елки - Новый год.
Посреди такой рассудочной эпохи
В кои веки веселится мой народ!

А на улице, на улице, у входа,
В многотысячный собравшись хоровод, -
Молодежь, надежда всякого народа,
В Симхес-Тойру не забыла свой народ.

Молодежь танцует. О, священнодейство
Песен, хохота, и "фрейлахса", и вин…
И, взирая с возвышенья на еврейство,
Толстогубо улыбается раввин.
1966

* * *

Пора знакомиться с собой
И в глубь себя спуститься,
Так осторожно, как в забой,
Где страшно оступиться.

И очень важен уголек,
И дорогA дорoга.
Найду укромный уголок
И разберусь немного.
1967


* * *

Растительную жизнь веду,
Всласть наедаюсь винограда,
Из-за финансового спада
Питаюсь фруктами в саду.

Эдем я этот сторожу.
В совхозе начисляют денежки
За то, что под тенистым деревом
С утра до вечера лежу.

И я момент такой ловлю:
Лечу запущенные раны
Души, и толстые романы
Читать на ветерке люблю.

Уйти от дома далеко
Давно моя душа хотела.
Спокойно ей. Спокойно телу -
Освобожденно и легко.

И в центре солнечного дня -
Спиной земле, глазами к свету -
Я ощущаю, как меня
Щекочет травами планета.
1967


Трамвай в степи


По степи трамвай гуляет,
Бабка в нем на лавке спит,
В хуторах собаки лают,
Воют, сидя на цепи.

Сзади степь, с боков и прямо -
Нету края у земли!
Где-то там Одесса-мама,
Море Черное - вдали.

Мне, чужому, непривычно
В том трамвае у окна.
Неприлично, неприлично
Степь вокруг оголена.

Виноградник, огороды
Да вдали - фруктовый сад,
И арбузы, как медузы,
Размягченные лежат.

Я схожу на остановке,
В степь все дальше ухожу,
Виновато и неловко
На природу я гляжу.

С глазу на глаз с ней остался,
В чем был, видно, свой резон.
А трамвай все уменьшался
И - уплыл за горизонт…
1967

* * *

Я приобщиться к Вечности пытался.
Я оставался с ней наедине,
Пил сок березы, ягодой питался,
Писал стихи, прозрачные вполне.

Но естество мое мужское все же
Звало меня с природы на Арбат,
Где ржавые пружины в пыльном ложе
Под женским телом весело скрипят.

Но вспоминал я, что на день рожденья
Необходимо все-таки пойти,
Что обещал я другу в воскресенье
До десяти червонец занести…

И собирал в рюкзак я причиндалы.
А Вечность, не браня и не маня,
Легко на все четыре отпускала
И не задерживала меня.
1967


Свобода

Свободен я свободой совести,
Передвижения свободой.
Свободен я свободой зависти
К села бесхитростным заботам.

Свободен любоваться речкой
И пауком в углу избы.
Свободен от сует отречься.
Свободен утром - по грибы.

Свободен я свободой слова:
Петь во все горло на тропе.
И думать о тебе. И снова,
И снова - думать о тебе.

А главная моя свобода -
Союз со светляком во мгле,
Ручьем, травинкой, небосводом -
Со всем свободным на земле.
1968


  Москворецкий пейзаж 
  
Какой нарядный нынче вечер!
Как чисто он дождем умыт!
Покатые лоснятся плечи
Моста, одетого в гранит.

Асфальт сияет, как плешина.
Подрагивает мост, причем,
Как мячики циркач, машины
С плеча катает на плечо.

Ему приятно притворяться
Жонглером: скучно быть мостом...
И, как внезапный взрыв оваций,
С галерки вдруг бабахнул гром.
1968



Вдохновение

Пришло предчувствие грозы.
Скорей - тетрадь! Дела забыты.
Все в этой комнате пазы
Моими чувствами забиты.

От мира, вроде, отделен
Я мысли плотным испареньем…
И все равно вломился он
И отразился опереньем
Блистающим

В моих строках:
Вот у двери шумят соседи,
Схватив друг друга за бока
В сверхтемпераментной беседе.

Визжат на улице такси
В калейдоскопе лиц и масок…
Куда деваться на Руси
От звуков, запахов и красок!

Сосредоточусь на одном:
На плаче жалобном соседки,
На пенсионной за окном
Пустой седеющей беседке…

Но нет, куда там - кутерьма, 
Бушуют дети в коридоре…
Но вдруг - растаяли дома,
В освободившемся просторе
Как будто колокольни звон.
Я в мир иду, сминаю травы.

Не надо слов, не надо славы,
А только - в тишину, как в сон…

Вхожу я под прохладный свод.
Как тихо, Боже мой, как тихо!
Лишь голубь, толстый, как купчиха,
Подачку сладкую клюет.

В тени узорчатой скамьи
Перо с бумагою сойдутся,
И снова силою нальются
Слова усталые мои…
1968

* * *

На дымном и чадящем пепелище
Любови нашей - слез уже не льем.
Души моей сухое корневище
Древесным обращается углем.

И кажется: навеки отгорело.
И чудится: рассыпятся во прах
Душа осиротевшая и тело,
Которому впервые - на кострах.

И я молчу, и слов твоих не слышно.
Непрочно нас еще связует нить.
Глаза в глаза - стоим мы неподвижно:
Боимся нашу боль разъединить.
1968


* * *

Убитая, любовь еще живет,
Как разом обезглавленная птица:
Все бьет крылами, мертвая.
Все бьет…
И хлещет кровь.
И льется.
И сочится.
1968

 
Стихи о толпе 



 I
Толпа, как Людвиг ван Бетховен,
Глуха, и, как Гомер, - слепа.
Неровен час иль век неровен -
Над миром власть берет толпа.

Какая мощь, какая сила
В смешении добра и зла!
Жидов в Германии громила,
Фашизму голову снесла!

Твои религии полярны,
И все ж кумиры меж собой
Договорятся и поладят -
Но только не толпа с толпой…

И лучших головы слетают,
И вдовам Бога проклинать…
Толпа прозревшего съедает.
Ребенка пожирает мать.

И, как далекий отзвук грома,
Я слышу топот у ворот:
Толпа с гармошкой мимо дома
На демонстрацию идет.
1968


 II
 
 
Толпа живет, как протоплазма.
То - песни, пляски или вой?
Гнилые вирусы маразма,
Как пар, клубятся над толпой.

Так вот - настал он, час последний!
То - ночь, бессмысленна, тупа.
И, словно палицы по шлемам,
Бутылки бьют по черепам.

Плебей на паперти рыгает.
Рыдает на амвоне блядь.
Кого-то кто-то там ругает
И вспоминает чью-то мать...

А в этот день выходит книга:
То - песни гения, что смог
Всю жизнь - от вечности до мига -
Связать в единый узелок.

Ему все тяжко, страшно тяжко:
Любить их всех - тяжелый труд.
Он им последнюю рубашку
Отдал бы. Право - не возьмут!

В толпе он, как еврей в Эдоме.
Трагичен, словно Вечный Жид.
Он на земле, как на ладони
Комар придавленный, лежит.

И дай мне Бог такую силу,
Благословя мои дела,
Чтобы в толпе меня щадила
И к высшей правде вознесла!
1968


 Похороны 
 
Набит людьми автобус похоронный.
Покойника везут на Страшный суд.
Вокруг него, как старые вороны,
Старухи в черном разговор ведут.

Прожито ими, Господи! Допита
Вся чаша, закатилось бытие.
И все же уголком души каким-то
В бессмертье верят. Личное. Свое.

И потому, на гроб без страха глядя,
Они спокойны. Каждая - Харон.
А среди них - сорокалетний дядя,
Великий спец по части похорон.

Он стольких схоронил! Сперва - печалясь,
Потом, привыкнув, - быстро, делово,
И потому-то в морге величают
Агентом по снабжению его.

Он знает все: старухам, знает, этим
Осталось жить два года или год -
Тогда он снова в траурной карете
К Донскому чье-то тело повезет.

И, в философском состоянье духа,
Поправив черный головной убор,
Он с толстой оживленною старухой
Ведет о смерти умный разговор.
1969


* * *

Треть суток отложи на сон.
Треть суток - труд, его заботы.
Еще по нескольку часов
На путь к работе и с работы.

В субботу позовешь гостей,
А в воскресенье едешь к тестю.
Час - на купание детей.
Час - на топтание на месте.

С тяжелой головой - в постель,
С тяжелой головой - с постели…
Вагоны скоростных недель
Мы задержать бы так хотели!

С подножки прыгнуть в синеву
И знать: отпущена минута.
Зарыться в чистую траву
И вдруг заплакать почему-то.

И в центре тишины большой,
На стыке бытия и быта,
Внезапно ощутить душой,
Что очень важное - забыто…
1969


* * *

Пусты мои холсты, и кисть мертва.
В углу пылится старый мой подрамник.
Я позабыл все краски и слова,
И мысль моя - беспомощный подранок.

Как будто кто-то выдернул, жесток,
Меня, как вилку из розетки века.
Я немощен: не поступает ток.
Я богом был. Теперь - полукалека.
Неужто лбом уперся я в предел?
Неужто оказался не у дела?
То ль мир вокруг померк и оскудел,
То ли душа талантом оскудела?

Но все-таки - живу. Дышу. Люблю.
В душе не прекращается работа.
Внимаю миру. Слушаю. Смотрю.
Подспудно силы копятся для взлета.
1970

* * *
Воздух птичий, воздух ранний,
Чистотой он душу ранит.
Мир - экран. И на экране
Титрами - стрижи.
Кашляет петух охрипший,
Кот слоняется по крыше,
И щенок из будки вышел,
Чтобы жить.

Как слезящаяся свечка,
Бабка тает на крылечке.
Кадр сменяется, конечно,
Каждый миг.
Голос мой за кадром тонок -
Бормочу стихи спросонок.
Солнце, заспанный ребенок,
Вышло в мир.

Фильм талантлив и опасен:
Он своею правдой красен.
Дураку, наверно, ясен,
Странен - мудрецу…
Небом взят в полон, как птица,
Я смеюсь, и мне грустится,
Светлою слезой катится
Счастье по лицу.
1970

Нить


О чем подумал муравей, переползая пень?
Что сообщает червяку кузнечик?
В траве - шуршанье. В воздухе весь день
Такая звень от пестрой птичьей речи!

Мне не понять звериных языков,
Не осознать загадочной системы.
И все ж я слушать сутками готов
Кузнечиков скрипучие лексемы.

И, словно бы споткнувшись на бегу,
Влетаю в лес. Чирикают пичуги.
По их повадкам я понять могу
То, что не могут мне поведать звуки.

Печальный, я пытаюсь объяснить
Ужу и белке, маленьким букашкам,
Что есть она - невидимая нить,
Нить между мною и душою каждой.

Но не уйти в природу навсегда,
Не суждено соединиться с нею:
Все суета вокруг. Все - города...
И нить - все тоньше.
Тоньше - но прочнее.
1970



* * *


На подмосковной станции
Я выхожу - и пусть!
К супруге, может статься, я
Сегодня не вернусь.

Сегодня, может статься, я
Решил, с утра хмельной,
Остаться и состариться
У речки у лесной.

Я взял с собой "Столичную",
Нехитрый закусон.
Погода тут отличная,
В тенечке - самый сон.

И снятся сны свободные,
Слепящей белизны,
Греховно-беззаботные,
Томительные сны.

…Проснулся от укуса я
Большого комара.
И сразу - мысли грустные,
Что, вот, - домой пора.

Тут холодно и голодно,
А дома - колбаса,
Супруги плечи голые
И грустные глаза.

А в ночи невесомые
Приснятся соловьи…
Платформы подмосковные,
Отдушины мои!
1970


* * *

Я - зверь затравленный. Я худ
И горбонос. Я - сын еврея.
Все от погони я бегу
И оттого лишь не жирею.

Спасибо, хищники! Ваш пыл,
Оскаленные ваши рожи -
Чтобы я жиром не заплыл
И потому подольше прожил.

И если вдруг наступит век
Вселюбия и всепрощенья -
Раскрепощенный человек
Придет к началу вырожденья.

И вот я в драке. Грянул бой,
Идем с противником по кругу…
Заклятый враг мой! Мы с тобой
Живем благодаря друг другу.
1970


Тридцать первое декабря


Опять кургузый корешок календаря,
Избавленный от груза дней минувших,
Летит в корзинку для бумаг ненужных
В последние минуты декабря.

Потом разрозненные желтые листки
Весь год я буду находить случайно
Закладкой в книге, за сервизом чайным…
И прошлого чугунные тиски

Сожмут мое забывчивое сердце…
А тут уже - иные времена:
Поскрипывает у буфета дверца
И заново оклеена стена.

И снова время чудеса творит:
Стареют вещи, и дряхлеет тело -
И вдруг душа
Взлетает и летит,
Как в юности взлетала и летела!
1971



* * *

Мы трусостью заражены.
Казалось бы: чего уж проще -
Плевать на холодность жены,
На ненависть державной тещи!

Я сделаю к свободе шаг:
Как ни ищите - не найдете!..
Но воспротивится душа
Такой неправедной свободе.

Мой разум требует: "Уйди,
Живи в тиши, ни дня без строчки!"
А сердце тихо: "Погоди!
Неужто сможешь жить без дочки?

Постой, жена тебя поймет,
Поймет и снимет бремя быта,
Не будешь знать мирских забот,
Усталость будет позабыта,

Легко распишется рука,
И, если то угодно Богу,
Твоя свободная строка
Переживет твою эпоху!"

Так и живу. С собой борюсь -
Отец семьи, поэт, затворник:
Зеленой кроной в небо рвусь,
До боли прочно держат корни...
1971


* * *

                    И каждый вечер друг eдинственный...
                                           А. Блок

Убогая роскошь больших ресторанов,
Угодливо-наглый гарсон.
И я, полутрезвый, и я, полупьяный,
Уйду в полуявь-полусон.

И в том полусне закачаются зыбко
Бутылки, живые цветы,
Певицы застывшая маска-улыбка
С печатью недоброты.

Сбежавши из быта, из жаркого ада,
Запел амфибрахий печаль.
В нем - грусть, ожидание райской прохлады
И блоковской дамы вуаль…

И что ж? Ожиданию чуда не сбыться.
Да мне никогда не везло…
Все грубые лица, все потные лица,
В глазницах таящие зло.

И, как отрешение, ожесточенье
Приходит. Сквозь гул голосов
Я слушаю времени круговращенье
По звонкой арене часов.

Сижу я один и напиток вкушаю,
И в сердце - пол-литра тепла.
О, как многократно меня отражают,
Мерцая вокруг, зеркала!

Там некто печальный сидит одиноко
И слушает пляшущий зал,
И смотрит в глаза мне брезгливо и строго,
И я опускаю глаза…
1971


* * *

Чем старше становлюсь, тем все острей
Я чувствую, как ускользают годы.
Не много ли вокруг меня людей?
Не мало ли в душе моей свободы?

Ох, душно мне! Рвану я воротник.
(Со стороны тот жест, наверно, жалок.)
И скажет друг: "Простудишься, старик".
Заботливо жена повяжет шарфик...

По воскресеньям выпить,
Песню спеть,
Любимой дочке промурлыкать: "Пупсик!"

Душа все тщится вырваться, взлететь,
Да тело ожиревшее не пустит.
1971


Поэт

Поэту нужно одиночество,
Преследования,
Неудачи.
В признанье и благополучии
Ему не выполнить задачи,

Поскольку мысль его и чувства
Лишь в тот момент обострены,
Когда он болен от сознанья
Своей и не своей вины.

Он, не обласканный судьбой,
Не понятый толпой, -
В смятенье.
И равен истине самой
Путь от страданья до прозренья.
1971
 

* * *
Не растет трава выс?ко,
Знает свой предел.
И до Господа до Бога
Шмель не долетел.

Чувствую: предел мой близок.
Вижу потолок.
Он не то чтоб очень низок,
Но и не высок.

Твердо каждая порода
Знает свой устав.
Умно сделала Природа,
Нам всего не дав.
Чтобы травы не зазнались,
Кланялись судьбе.
Чтобы люди постарались
Вырасти - в себе.
1971


* * *

Постарели. Суетимся много.
Давит на закате потолок.
Понемногу забываем Бога.
Да и то подумать: есть ли Бог?

Истина по-прежнему в потемках.
И к чему искать - напрасный труд!
И не вспоминаем о потомках:
К старости потомки нас поймут.

Но однажды - никуда не деться, -
Одурев от водки и от карт,
Мы летим во сне, как в раннем детстве…
Думаем - полет!
А то - инфаркт.

И тогда-то, у конца дороги,
Не желая больше ничего,
Вспоминаем, глупые, о Боге
И прощенья просим у Него.
1971

* * *

Не спеши раскрываться до срока.
Дай цыпленку созреть в скорлупе.
Очень долгая это дорога -
От себя пробираться к себе.
Надо делать почаще привалы.
В потаенной тишайшей глуши
Опускаться неспешно в подвалы
Своенравной и гордой души.

И найти в себе главное слово,
Без которого все - суета.
И сказать его миру.
И снова -
Первозданна душа и чиста.
1972


Искусство


Искусство начинается со взгляда
За тот порог привычных представлений,
Что редко нам переступить дано.
В нем - счастье, и томленье, и отрада
Внезапных постижений и прозрений
Того, что было век затенено.

Потом вступает в дело обонянье
И осязанье. Аромат вдыхая
Внезапной истины кленового листа,
Любовником на праздничном свиданье
Я пятерню листа рукой ласкаю
И понимаю: истина проста.

И если вдруг ты осознаешь братство
С землей и небом, червяком и птицей,
Весенний сок дерев смешав в крови, -
Природы разноцветное убранство
В душе твоей незримо воплотится.

Искусство начинается с любви.
1972


* * *
                               Вадиму Ковде

Люблю тебя, недоброго, святого,
Обросшего, обрюзгшего, седого,
За то, что твой, такой нелегкий, путь
Я повторю. Когда? Когда-нибудь.

Ну, а пока - ты учишь. Я внимаю.
Я понимаю, но не принимаю
Твоих метод железное кольцо,
Твоей души суровое лицо.

Ну а пока - за рюмкой водки сладкой
Смакую ненаглядную с оглядкой.
Боюсь я, грешный, только одного:
Боюсь я осужденья твоего.

Ну, а пока - проходишь стороною,
Приглядываешь исподволь за мною:
"Мой юный друг! Ты перейдешь порог.
Дай Бог, чтобы не поздно.
Дай-то Бог!"
1972


* * *

Я становлюсь расчетливей и жестче.
Бываю в ЦДЛ1 , среди своих.
Там регулярно лобызаю мощи
Литературных классиков живых.

Кто знает - может, чем-нибудь помогут,
В великодушье поиграть любя…
А впрочем, псевдоклассики, ей-Богу,
Мне симпатичны. Вижу в них себя.

Вот так же буду заседать в кафе я,
Очередного брежнева ругать
И делового юного еврея
Учить, хвалить - и, в общем, опекать.

Ну, а пока я деловит и молод,
Редакции стихами завалил,
И честолюбия жестокий голод
Я славою пока не утолил.

И оттого-то становлюсь все злее,
Мудрее и хитрее, как змея,
И на дрожжах удачи матереет
И крепнет репутация моя.

Вступление в обычнейшую повесть…
Но чувствую: меня давным-давно
Ищейкою выслеживает совесть.
Мне от нее не скрыться все равно.

Вихрь налетит, подхватит, и завертит,
И бросит наземь. И охватит стыд.
И мысль о Боге, словно мысль о смерти,
Как молния внезапная, пронзит.
1972


* * *

Жалко злобных стариков,
Что в такие годы
Не отплакали грехов
Пред лицом Природы.

Стервенясь из-за рубля,
Верещит старуха.
Твердью будет ей земля,
А совсем не пухом!

Богохульствует старик
В рубище исподнем,
В очереди - бабий крик,
Словно в преисподней…

Неужели пред лицом
Завтрашней кончины
Всяк становится глупцом -
Женщины, мужчины?..

Постараюсь умереть
Прежде, чем остервенеть.
1972



Декабрь


Декабрь медлителен и влажен.
Висит над миром снегопад.
Тонами теплыми окрашен,
В испарине, струится сад.

Он весь - в предутренней истоме.
Дымится почва. Тишь везде.
И, словно мышь шуршит в соломе, - 
Машины шелест по воде.

Я вспоминаю: дом, гитара,
Ожоги тайного огня...
Тамара, милая Тамара,
Зачем ты любишь не меня!

...Декабрь. Сижу в саду на Пресне,
Запутавшись в коротких снах,
И, как предвестники болезни,
Снежинки тают на щеках.
1972


* * *

Махнуть на все дела рукой -
И обрести покой.
Чтобы заботы - ни одной
И кривды - ни одной.

И поселиться в шалаше,
И мир - в карандаше.
Пора подумать о душе,
Заброшенной душе.

От паутины все углы
Очистить,
От золы,
И, отдохнув от кабалы, -
Обратно, в кандалы…
1972

* * *
Не пробиться, не влюбиться…
Видимо, пора смириться,
Видимо, пора.
Отсветили все зарницы,
Полиняли все жар-птицы…
Юность? То - вчера.

А сегодня - полдень, зрелость,
Яблок наливная спелость,
Тихий плеск реки,
Светлой мудрости неспешность
И свободная небрежность
Бережной строки.

Птица умиротворенья
По ручью стихотворенья
Не спеша плывет…
Не пробиться.
Не влюбиться.
Видимо, пора смириться:
Вечер у ворот.
1972


      Вечер в коммунальной квартире
	  
	  
                                  Евгению Зейтману

Вот шахматы. Прекрасная игра!
Когда усталость с острия пера
Стекает, медля, каплею последней -
Зову соседа. Партию начнем,
И пальцы, нависая над конем,
Засуетятся в легкости балетной.

Партнер ошибся. Оголен король.
Сплетение двух разумов и воль.
Его спасает только рокировка.
Мы отдыхаем от дневных забот,
Но для того, чтоб сделать верный ход,
Нужны дневные смелость и сноровка.

Окончена игра. Уходит спать
Сосед. Его скрипучая кровать
Мешает мне, о сне напоминая.
Я прожил день. И, видно, неспроста
Торопится на белизну листа
Любовь моя - душа моя живая.
1972




Чудак

                Спартаку Куликову

Красивый добрый человек.
Он вечно пьян. Ему б - лечиться…
Сидит. Из-под опухших век
Слеза торжественно точится.

Он истину в себе растит.
Тут оскорбительно участье.
Не вмешивайтесь - пусть грустит.
Он в этом состоянье счастлив.

Я чувствую: плетет он нить
Раздумья.
Разум - за работой.
Глупец, не вздумай оскорбить
Его
Плебейскою заботой!

Все пьет. Бормочет чепуху.
Бессвязно, вроде бы. Чудачит…
А он тебе, как на духу,
Суть жизни выложил.
И плачет.
1972
 

Ломают барак


Ползут клопы и тараканы,
И крысы тощие снуют,
Свой покидая деревянный,
Подпольный, щелевой уют.

Я ненавижу вас, бараки,
За кухонный скандальный чад,
За вонь на лестницах и драки,
За пьянство, злобу и разврат!

Чугунный шар, круши плебейство!
Костер высокий! Пожирай
Приют вселенского злодейства -
Зловещий тараканий рай!

И в недрах городских ячеек,
Наладив быт, растя детей,
Надеюсь, станем мы мудрее,
Надеюсь, станем мы добрей.

Ах, переезд! Ура, веселье!
…Но на обоях, у трубы
Уже справляют новоселье
Непобедимые клопы.
1973

Шлюха


У чайной вдруг ко мне пристала шлюха.
Глядела слепо из-под красных век
И говорила:
- Золотко, кирюха,
Я вижу: ты - хороший человек! -

Я отвечал ей:
- Дорогая крошка,
Я зол, жесток, меня измяла жизнь. -
Я говорил:
- Ошиблась ты немножко,
Оценивать людей не торопись! -

А мне она:
- Все сволочи! Евреи ж
Готовы пожалеть любую блядь.
Мой миленький, меня ты пожалеешь!
Тебе я буду ноги целовать! -

А я в ответ:
- Но я женат, красотка,
И можно ль от супруги - по блядям! -
Она сулит:
- А у меня есть водка,
А на закуску огурцов подам! -

Вот так мы препирались возле чайной
В калейдоскопе нетверезых лиц.
Там наши души встретились случайно
И, в общем-то случайно, - разошлись.
1973


* * *
                         Александру Тихомирову

Мой добрый друг, пропойца и жуир!
Поймем с тобою, нашу жизнь итожа:
На славный пир, на очень пьяный пир,
На пир чумной вся наша жизнь похожа.

Так и живем - на лезвии меча,
И пьем, как будто на взаимной тризне.
Однако жизнь свежа и горяча,
Пусть даже речь идет о нашей жизни.

Пускай мы в мире сиры и больны -
За это, милый, Господа не судят.
Нам эти судьбы неспроста даны.
Ой, что-то будет, парень, что-то будет!
1973




   На смерть Симона Бернштейна
   
   
Просчитался всесильный и мудрый Господь:
Не достались Симону на общей дележке
Ни здоровое сердце, ни крепкая плоть,
Только - слабые ручки да хилые ножки.

Я запомнил улыбку огромного рта,
Помню жалкого тела неловкую малость…
А великая доброта -
Где там только она умещалась!

Столько сильных мужчин подставляли плечо,
Чтоб нести это утлое, детское тело…
А душа суетилась меж нами еще
И никак улетать не хотела…
1973


* * *

Я хотел бы жить в избушке
Посреди лесной дубравы,
У заброшенной речушки,
Где растут по пояс травы,

Гнать прозрачную сивуху,
Печь крутые караваи,
Меж дерев бродить,
По слуху
Птиц в ветвях распознавая.

Приручать волков, оленей,
Живность мелкую лесную.
По ночам в пахучем сене
Мять колдунью молодую.
Жить спокойно и неспешно,
Жить свободно и безгрешно,
В небо ясное смотреть
И без страха умереть!
1973

* * *

Ревущий рокот самолета
Звучит как голос сатаны.
Умолкла звонкая природа,
Ветра и птицы не слышны.

В оцепенении застыли
Тела деревьев и кустов,
Перепугавшись злобной силы
Стальных безжалостных громов.

Но рокот стих. Еще немного -
И вновь природа оживет,
И тихо, словно ангел Бога,
Над лесом птаха запоет.
1973


* * *

Надо дочку в лес забрать.
Привезти и показать
Дочке - лес,
И лесу - дочку,
Попасти ее на травке,
Где на теплом на пенечке
Мирно греются козявки,
Где поет на ветке кто-то
Нам о счастье бытия…
Пусть прекрасною свободой
Заболеет дочь моя!
Пусть она узнает чудо,
Пусть запомнит эти песни.

Никогда ее не буду
Я лечить от той болезни!
1973


* * *

Душа моя, печальная душа!
Давай с тобой побродим не спеша
По молодым весенним перелескам.
Давай-ка отрешимся от забот -
Прислушайся: порхающий народ
Встречает нас и трелями, и треском.

Давным-давно мы вышли из лесов.
Отвыкли от веселых голосов
Своей забытой бабушки-природы.
Привыкли к жизни шустрой, городской…
Душа моя! Как редко мы с тобой
Бываем вместе! Ссоримся - на годы…

Давай с тобой тихонько говорить
О странном даре - красоту любить
И в яркой птице, и в негромкой строчке,
О Вечности, мигающей из тьмы…
И лишний раз поймем с тобою мы,
Что ты, душа, - кольцо в ее цепочке.
1973


* * *

В этом мире я - бродяга,
Зубоскал, рифмач, толстяк.
Появился я из мрака
И опять уйду во мрак.
Я ленив и невоспитан,
Нищий муж, плохой отец.
Что мне нужно? Чарка спирта
Да соленый огурец.

Да открытое пространство
Этой ласковой земли,
Да веселое убранство
Леса летнего вдали.

Боже, ниспошли покоя!
В жизни будущей, другой
Поиграй еще со мною:
Сделай птицею, травой,

Зверем, гадом ли ползучим,
Только, Боже, - поиграй!
Истопчи меня, измучай,
Как угодно покарай!

Целиком или отчасти
Примешь Ты меня в игру -
Только дай мне, Боже, счастье
Погулять еще в миру!
1973



Странник


Я - сын Господень, нищий странник,
В лесу и в поле мой ночлег.
Я не пророк и не избранник,
Я просто - Божий человек.

Влачу раскаянья вериги -
Ведь в жизни суетной своей
Я, человечек невеликий,
Знал мало просветленных дней.

Всю жизнь любя людей, я все же
Им натворил немало зла.
И жизнь постыдной и хорошей,
Святой и мерзкою была.

Теперь пришла пора - в дорогу:
Искать, презрев мирскую ложь,
Дорогу к Истине и Богу,
Что, видимо, одно и то ж.

Дай, Боже, на пути мне этом
Не заплутать, не нагрешить
И людям зла не причинить,
Стремясь за мудростью и светом.
1973



Измена


Пускай себе томится в сладком блуде!
Пусть на других испытывает власть!
Сырые груди разложив на блюде,
Пусть запихнет их в дьяволову пасть!

Такое пустяковое страданье
Обязан человек перебороть.
Ведь это - рядовое испытанье.
Такое ли еще пошлет Господь...
1973

* * *
Похмельно поутру дрожит
Рука моя, чаек мешая.
В постели женщина лежит,
Неласковая и чужая.
В случайном, несвоем дому
Поганый запах после пьянки,
И нужно брюху моему
Вина,
А сердцу - валерьянки.

В кармане - стершийся пятак.
Теперь опять в долги… Обидно…
И понимаю: будет так
Уже до самой смерти, видно.
1973


* * *

Навалились на душу напасти.
Чтобы сбросить их тягостный вес,
Предвкушая привычное счастье,
Я явился в заснеженный лес.

Он молчал. Он как будто боялся
Между нами протягивать нить.
И Небесный Отец не являлся,
Чтоб с душою моей говорить.

Неподвижны деревьев макушки
И полянок холодная гладь…
Я, продрогший, стоял на опушке
И старался хоть что-то понять.

Но неласкова синь небосвода
На исходе январского дня.
Справедливая матерь-Природа
Не прощала за что-то меня.

Я ссутулился, и повернулся,
И побрел, словно в камеру - зэк.
Напоследок о корень споткнулся
И упал, как расстрелянный, в снег.
1973


* * *

Я повешусь, наверное, в полночь.
Водку сладкую залпом допью
И наброшу спасительный обруч
На горячую шею свою.

Напоследок оставлю записку:
Мол, прошу никого не винить…
От души моей к лунному диску
Паутинкой протянется нить.

Будет корчиться бренное тело,
Зацепиться за воздух спеша…
Только поздно: уже улетела
Ввысь по лунной дороге душа.

Не чужда ни добру, ни пороку,
Не изведавши счастья, она
Прилетит, покаянная, к Богу.
Ей покоем воздастся сполна.
1973


* * *

Угасит разум сполохи в крови,
Потери взвесит,
Барыши измерит.
А телу снова хочется любви,
В которую душа уже не верит.
1973


Богу


Конечно, все мои грехи
Тебе известны:
И слепые
Мои дурацкие стихи,
И мысли, подлые и злые…
Благодарю Тебя, Господь,
За то, что вовремя унизил
Самоуверенную плоть
И миг прозрения приблизил,

За то, что отобрал семью
Своей карающею властью
И душу сытую мою
Направил к боли и несчастью,

Что Ты меня не разлюбил
И указал дорогу к вере.
Спасибо: не приговорил
Меня Ты к самой высшей мере.

К моей неряшливой судьбе
Отнесся все же не сурово.
Спасибо, Господи, Тебе,
Что мать жива.
Что дочь здорова.
1973

 
СТИХИ О ВЕЧНОМ ЖИДЕ

Правда об Агасфере


Ошиблась память стариков,
Сфальшивила струна.
Дошедшая из тьмы веков,
Легенда - неверна.

Открылась правда мне в ночи,
Отчетливо-проста:
Увидел я, как палачи
На крест вели Христа.

Он шел, избитый и худой,
К высокому кресту,
И некий человек седой
Напиться дал Христу.

Превыше всех богов и вер,
Он человеком жил.
За милосердье Агасфер
Бессмертье заслужил.

Быть вечным - вот его удел
За эту доброту.

И долго Вечный Жид глядел
Вслед смертному Христу.



 Вечный Жид
 
 
Крестоносцы. Батыев набег.
Колизей. И селенье чумное.
По векам все идет человек,
За версту обходя поле боя.

Травлен псами. Расстрелян во рву.
Снова изгнан, и снова вернулся…
Удивляется он:
- Все живу! -
Бога славит:
- Сегодня проснулся! -

Страстотерпец, чудак и мудрец,
Совращает планету любовью
И иссохшее мясо сердец
Наполняет горячею кровью.

Горькой правдой людей он смешит,
И у края могилы - беспечный
Вечный Бог,
Вечный Шут,
Вечный Жид.
Вечный Жид. 
Понимаете - Вечный!


 Путь

                  Александру Тихомирову

Идет по жизни человек
Проселочным путем
И каждый вечер на ночлег
В зеленый входит дом.

В том доме мягкая трава
И птицы ждут его.
В том доме звонкие слова
Не значат ничего.

Его костер в тиши ночной
Как светлячок горит.
Усталый путник сам с собой
О чем-то говорит.

Обрывки фраз взлетают ввысь
И гаснут над костром,
И крылья сов над ним сплелись,
Одаривая сном.

И снится человеку бой.
Насильственная смерть.
Жестокой суеты мирской
Шальная круговерть.

Там слезы, стоны и мольбы:
- Приди и помоги!
Ведь мы с тобой - одной судьбы,
Одни у нас враги!

Эй, миролюбец и поэт,
Приди и стой в строю!
Оставь на поле брани след -
Кровавый след в бою! -

Он просыпается в поту,
Скорбит его душа…
И все же в сторону не ту
Свой направляет шаг.

В душе его - ночные сны
В кровавой наготе,
А мысли тихие грустны:
О жизни, о тщете…

Он шел, пока не рассвело,
Оставив тихий дом,
И видит - мирное село
И поле за селом.

Звезды ближайшей божество
Льет на дорогу медь.
И бесконечен путь его
В бессмертие и смерть.


 Бессмертие


Я жив и вечно буду жить,
Рассудку вопреки.
Идет по свету Вечный Жид,
Шаги его легки.

Невидим и неуловим,
Он миру дарит свет.
Я свыкся с ним, я сросся с ним
И понял: смерти нет.

Когда душа моя дрожит,
Как пара слабых крыл,
Я понимаю: Вечный Жид
Во мне заговорил.

Он все по правде разрешит,
Не мудрствуя хитро.
Ведь совесть - это Вечный Жид,
И Вечный Жид - добро.

Души бессмертный командир,
Он с Господом на ты.
Он заражает этот мир
Болезнью доброты.

И вечно будет красота
В душе звучать, как песнь,
Покуда существует та
Прекрасная болезнь.

Покуда смотрит Вечный Жид
Из глубины строки,
Я жив и вечно буду жить,
Рассудку вопреки!
1973


* * *

Был женат. Обзавелся жильем.
Разошлись. Повторенья не хочется…
Жили мы в этом браке втроем:
Я, она и мое одиночество.

Вот уж стал осторожней с вином.
Дочь растет. Называюсь по отчеству.
Мы теперь существуем вдвоем:
Я и мое одиночество.

Я уйду, растворившись во мгле,
Когда сердце до капли источится,
И останутся жить на земле
Дочь моя и мое одиночество.
1974


* * *

Я вновь один. В пустой чужой квартире.
Опустошенный средь пустого дня.
Во всем большом, пустынном этом мире
Нет женщины, любившей бы меня.

И слава Богу! Мало ли мороки -
В натуре женской суетность и ложь,
А как убоги помыслы!.. Но - боги! -
К кому ж больной душою припадешь!

Хлебнувши горя самой полной мерой,
Имея право, вроде бы, на месть,
Я все же верю самой глупой верой,
Что нежность есть и пониманье есть.

И коли существует справедливость -
О Боже! Средь вселенского огня
Найти меня и подари мне милость:
Дай счастье мне.
Или убей меня.
1974


* * *

Ненавижу себя, обормота, -
Это жирное брюхо свое,
Это сытое чувство свободы,
Этой жизни рванье и вранье.

Ненавижу себя, верхогляда,
Неудачника и мудака,
Уважателя женского зада,
Изводителя табака.

Ненавижу себя я, плебея:
Ведь играю я в жизни шута
И помалу из князя-еврея
Превращаюсь в простого жида.

Я по трезвой себя не обижу,
А бичую себя во хмелю...
Ненавижу себя, ненавижу!
Боже мой, получилось - люблю...
1974



Русское кладбище

Черные наряды
И смятенье душ.
Дикие обряды
С воплями кликуш.

Страх. Неловкость. Жадность.
Желтые гробы.
Вечная нескладность
Жизни и судьбы.

Крест. Венец терновый.
Шелестенье крыл.
Сироты и вдовы
У родных могил.

Чистое бесстыдство
Ненарочных слез.
Пьянство.
Любопытство.
Суетность.
Христос.
1974

* * *
                       Александру Тихомирову

Рассветные щебечут птицы,
Весна сверкает и звенит…
Пора, дружок, опохмелиться -
Ужасно голова болит!
Возьмем с тобою хлеб и сальце
И выйдем в скверик у моста.
Таких, как мы с тобой, страдальцев
Там набралось уже с полста.

Вот где и равенство, и братство!
Лей под завязку, не жалей!
Любым поделятся богатством
И не заметят, что еврей.

…Мужик глотнул,
Рукав потертый
Понюхал, быстро вытер рот,
И на работу - ведь четвертый
Определяющий1 
Не ждет.

А мы - лентяи. Очень стыдно.
Мы мало пашем, много пьем.
Но до одиннадцати2, видно,
Теперь, дружище, доживем.
1974



Пивной бар

Публика в баре самая разная.
Реже - спешащая,
Чаще - праздная.
Реже - тверезая,
Чаще - похмельная.
Если уж баба,
То чаще - панельная.

Публика в баре самая разная.
Реже - счастливая,
Чаще - несчастная.
Реже - богатая,
Чаще - безгрошая.
Реже - хреновая,
Чаще - хорошая.

Эта пивная - модель мироздания:
Непонимание -
И лобызания.
Пьяные драки -
И проблески разума.
Призрак Толстого -
И тень Стеньки Разина…

Рядом - бессмысленное и великое.
Пьянство российское - многоликое.

Здесь, на границе греха и безгрешности,
Я и живу, полный горя и нежности.
1974




Первое мая

Тихие пьяницы и драчуны,
В сквер выползающие на рассвете, -
Дети великой Советской страны,
И, несомненно, - счастливые дети.

Да хоть возьмите, к примеру, меня:
Стоит лишь утречком опохмелиться -
Рвется душа в поднебесье, звеня,
Словно из пепла восставшая птица.

А на планете царит Первомай,
Мирные выстрелы почек зеленых…
Выше, товарищ, стакан поднимай
В наших веселых рабочих колоннах!

Праздничный вечер. Роскошный салют,
Словно корабль, выплывает из мрака.
Слышу: кого-то поблизости бьют.
Вижу: и вправду - отличная драка!

Славно с разбегу врез?ться в толпу,
Славно быть толстым и густобородым
Сильным евреем, связавшим судьбу
С братским великим российским народом!..

Утром, опухший, очухаюсь я.
Долго ли мне колобродить на свете…
Господи, бедная дочка моя!
Господи, Господи, бедные дети!
1974


* * *

Руси веселие есть пити и блевати.
Лежит мой друг в заблеванной кровати,
Мохнатый бородатый берендей,
Ассимилированный иудей.

Его мутит. Он вновь клонится к полу,
И стонет он, и требует рассолу;
Ладонь его трясется на весу…
И я рассол товарищу несу.

Вчера мы много пили. Пели песни.
А нынче - приступы асфальтовой болезни,
Печать стыда и боли на лице,
Похмельная забота о винце.
Где наша вера? Поиски? Идеи?
Пьют по-российски нынче иудеи.
Естественно: чем больше водки пьем,
Тем легче нам мириться с бытием.

Ах, родина! Ты нежно нас растила,
Обрезанные члены нам простила,
Но строго приказала: иудей!
Ничем не отличайся от людей!

…Гудит пивная. Друг мой лезет в драку.
Вцепился он в какого-то бродягу.
Шумит толпа. Свершается судьба.
Мой милый друг! И мы с тобой - толпа…

Домой плетемся пьяно и нелепо.
Над нами виснет пасмурное небо,
Роняя капли горьких Божьих слез.
Ты плачешь, Бог?
Ты - Саваоф?
Христос?
1974


* * *

Колотун по утрам,
да такой, что недолго свихнуться.
Нет контроля над телом -
вчера был до одури пьян.
Вот креветки беру -
пляшет в пальцах проклятое блюдце.
Поднимаю стакан -
норовит покалечить стакан.

Пью я залпом его:
отвращение к утренней хани.
Запиваю пивком
и скорее креветку жую.
Отставляю стакан,
остается грамм двадцать в стакане:
Не хватило дыхалки -
угробил дыхалку свою.

Вот уже изо рта
эскадрон на рысях выезжает.
Озираюсь вокруг
и смотрю на дымящийся зал:
Вот знакомый алкаш.
Водку пьет он, как будто рожает.
Очевидно, и я,
похмеляясь, не меньше страдал.

Что ж, теперь мы прикинем:
осталась в кармане пятерка.
Три рубля - два стакана
и самый простой закусон.
Надо звякнуть в журнал:
не пошла ли в журнале подборка.
После - вновь на троих.
Снова стану как пух невесом.

К ночи вновь я напьюсь.
Дома снова бессмысленным взглядом
Посмотрю я на дочь
и скорей завалюсь на постель.
Я усну, не узнав,
что по улице белым парадом
Перед Господом Богом
проходит лихая метель.

Завтра утром мне вновь
надо будут скорей похмелиться.
Вновь дрожащей рукою
стакан я к губам поднесу…
В этот день будет вновь
Русь спасать Александр Солженицын.
Что мне бедная Русь!
Я себя-то уже не спасу.
1974


* * *

Дурацкий шар, набитый черт-те чем,
Неряшливо облепленный бетоном,
Мохнатый от растительности дикой,
Замотанный бинтами грязных рек,
Измученный щекоткою двуногих,
Бессмысленно несущийся в пространстве, -
Мой неуютный,
Мой любимый дом.
1974

* * *
Зевают сладко женщины рассветные,
Потягиваясь, покидают дом.
Изгибы рук их, плавные, балетные,
Парят как птицы в небе молодом.

Они еще хранят тепло постельное,
Мужские ласки на телах таят,
И поцелуев родинки отдельные
На коже остывающей горят.

Ах, прелесть-баба! Целовать бы руки ей!
Сто лет такой красавицей живи!
Несет свои округлости упругие
На праздничную выставку любви.

Глаза ее, лукавые и грешные,
Тебе смеются: мимо не пройдешь!
Глаза ее, развратные и нежные,
Таят в себе и истину, и ложь.

И слава Богу! В горести и радости
Судьба дотоль не кажется суха,
Покуда в жизни, женщине и святости
Перчинка есть веселого греха!
1974


* * *

Во дворе толпа стояла,
В возбуждении дрожа.
Кошка жалобно орала
Со второго этажа.

Как попала, неизвестно,
На тонюсенький карниз.
Неуютно ей и тесно,
Но - боится прыгнуть вниз.

Мимо дома шел прохожий,
Эту кошку увидал
И какой-то пьяной роже
Подержать пальтишко дал,

По трубе поднялся снизу
До второго этажа,
И пошел он по карнизу,
Как по лезвию ножа.

Сунул кошку под рубаху,
Вновь добрался до трубы…
А внизу тряслись от страха
Запрокинувшие лбы.
Все сошло благополучно,
Целым он добрался вниз.
А зевакам стало скучно,
И зеваки разошлись.

Потянулись по кварталу,
Как из цирка-шапито.
Вместе с ними убежало
Человеково пальто.

Он потопал понемножку
Сквозь людское "хи-хи-хи",
И не знал он, что за кошку
Бог простил ему грехи.
1975


Любовь

Бродит мяса кусок, в нем полфунта мозгов,
Есть печенка и сердце в том мясе.
О, роскошная баба! Прими, я готов
Утонуть в твоей сладостной массе.

Я за окорок твой пятерней подержусь
И пощупаю теплое вымя.
Образуем с тобой двуединый союз,
Друг у друга не выспросив имя.

Мы сольемся с тобою, и будет хрипеть
Мое злое, голодное тело.
После - тело твое будет сыто храпеть,
Совершив немудреное дело.

Промочу я гортань двухрублевым вином,
Стану я опасаться болезни…
А гнусавая птица всю ночь за окном
Будет петь нам любовные песни.
1975
* * *
Не влюбиться мне уже,
Не перемениться.
Мрак похмельный на душе,
Остается - спиться…

В этом мире, хоть реви,
И при Божьей власти
Мало счастья для любви
И любви - для счастья.
1975


Судьба

Родился. Маялся. Болел.
Учился. Одипломился.
Не призывался. Не сидел.
Влюбился. Познакомился.

Женился. Ждали. Родила.
Скучала. Изменила.
Ушла. Одумалась. Пришла.
Прощения просила.

Развелся. Пережил. Писал.
Дружил и не влюблялся.
Поигрывал и попивал.
Ни черта не боялся.

Душой своей не дорожил,
Старея понемногу.
Стихи безбожные сложил
И отдал душу Богу.
1975


ЦДЛ

Среди них я немногого стою,
Сиротливо в сторонке стою.
Каждый важно несет пред собою
Горделивую маску свою.

Олимпийцы! Красавцы! Пииты!
Пусть не боги - должно быть, жрецы!
Алкогольных напитков пииты,
Всевозможных закусок жрецы.

Задыхаясь от лишнего жиру,
Снисходительны, но велики,
Все приветствуют всех по ранжиру:
От кивка - до пожатья руки.

Сколько мудрости! А благородства!
Сколько гениев прутся в буфет!
У меня ж, окромя сумасбродства,
Ни копейки обшарпанной нет.

Что умею я? Править могилы,
Напиваться и множить грехи,
Понапрасну растрачивать силы
Да о совести стряпать стихи…

Вот красавец идет двухметровый,
Прямо в вечность стремится, шельмец!
Он - кудесник партийного слова!
Он - властитель рабочих сердец!

Мощный гений, проворнее топай,
Ты покажешь всем кузькину мать!
Ты меня не поймешь, толстожопый.
Я тебя не хочу понимать.
1975


* * *

Зимой пишу о пьянстве,
Весною - о распаде,
Пишу о горе - летом,
А осенью - о смерти.
В угрюмом постоянстве
Рисую я в тетради
Веселого скелета
С ребеночком в конверте.

Ребеночек в конверте!
Ты вырастешь поэтом,
И в мрачном постоянстве
Начнешь писать в тетради
Ты осенью - о смерти,
О горе - ясным летом,
Зимой - о горьком пьянстве,
Весною - о распаде.
1975

* * *

"Неласковая родина,
А все-таки твоя…
Пускай жена - уродина,
А все-таки семья…

Пускай живешь ты впроголодь,
Ты все-таки жуешь…
Пусть смерть гуляет около,
Ты все-таки живешь!.."

Веселые, довольные,
Завидую я вам!
Грызут меня подпольные,
Крамольные слова!
За вас всю жизнь я ратую,
О вас я вижу сны -
Любимые, проклятые
Страны моей сыны!

Меня вы ненавидите,
Я вам внушаю страх.
Себе угрозу видите
В моих больных словах.

Ведь всякие писатели,
Идя за вас в тюрьму, -
Настырные мешатели
Народу своему.

Нас многих ждет высокая
И горькая судьба:
Прикончит нас веселая
Российская толпа.

И все же в свой последний час
Я крикну над толпой:
- Господь да не оставит вас
Своею добротой!
1975


* * *

От обид и унижений
До великих достижений -
Только шаг.

От предательства любимой
И до веры негасимой -
Только шаг.

От плебейского презренья
До высокого прозренья -
Только шаг.

Но от всех несчастий этих
До тугой петли в клозете -
Полшага.
1975

* * *

Опустившийся, толстый и пьяный,
Я бреду по весенней земле,
И понурых стихов караваны
Волочатся за мною во мгле.

Нелюбимый, бездомный, жестокий,
Виноватый пред всеми вокруг,
Пережив покаянные строки
Как короткий и легкий недуг,

Ковыляю по доброму маю
В стороне от людского жилья,
И хитрит с Небесами дурная,
Вечно пьяная совесть моя.
1975



Детский театр


Герда беременна. Триппер у Кея.
Сказочник, грусть самогонкой развея,
К рампе подходит и сказку ведет,
В кровь раздирая запекшийся рот.

Жизнь закулисна. Принцесса стервозна.
Смотрит на мужа - на Ворона - грозно.
Пятна на коже от ревности черной:
Ворон Ворону прижал в гримуборной.

Пьеса идет - и свершается чудо:
Герда - порочная девка, паскуда -
Нежною девочкой в сказку вошла,
Юность над залом простерла крыла.

Сказочник мудр, и Принцесса беспечна,
Принц и Вороны добры бесконечно.
Вечно тоскуя о счастье и ласке,
Люди на сцене дорвались до сказки.

Зло отступает. Добро побеждает.
В зале детишки вопят и рыдают.
Сказка окончена. Зал опустел.
Запах на сцене распаренных тел.

Жизнь продолжается. Свара за сценой.
Ворон дрожит пред супругой бесценной.
Сказочник пьет между пыльных портьер.
Кей на уколы идет в диспансер.

Дверь закрывает швейцар величавый,
Дети уходят веселой оравой…

Дети - идите! Живите на свете.
Светлая сказка окончена, дети.
1975


Коровы

Коровы с близорукими глазами
Плывут в дремотный, ласковый уют
И чистыми густыми голосами
Свои псалмы короткие поют.
Недолог путь от луга до порога
В родной пыли натоптанных дорог.
Немногого они хотят от Бога.
Не потому ль Он ими пренебрег?
1975



Провинциальный городок

Провинциальный городок,
Где люди нечестолюбивы,
Гостеприимны и просты
И мировых скорбей чужды,
Где нет больших очередей
И, как ни странно, - вдоволь пива;
Где в жизни озаренья нет,
Но нету и большой беды.

Провинциальный городок,
Мирок, живущий вполнакала!
Ты сам не знаешь, как ты прав,
Что не копируешь столиц,
Где каждый одинок в толпе,
Где счастья и свободы мало,
Где можно отдохнуть душой
Лишь в белой тишине больниц.

Провинциальный городок!
Я - блудный сын твой в этом мире,
Я - полномочный твой посол,
Твой благодарный иудей.
Как славно приезжать к тебе,
Бренчать на подобревшей лире
И пить прохладное вино
Среди застенчивых людей!
1975


* * *

Изнутри большая муха
Бьется о стекло.
В комнате тепло и сухо,
Чисто и светло.

Лес у самого крылечка,
Дятлов перестук.
Рядышком гуляет речка
С севера на юг.

Я уехал в одночасье
От страстей и бед…
Все тут, вроде, есть для счастья,
Только - счастья нет.
1975


* * *

Ночная комната стонала,
Скрипела, чмокала, вздыхала.
По обе стороны от нас,
Сопя, совокуплялись пары,
Пыхтели, словно самовары,
И бился в комнате экстаз.

А в самом центре свальной страсти
Душа моя рвалась на части
От острой нежности к тебе -
Такой внезапной и желанной,
Такой родной и долгожданной
В моей запутанной судьбе.

Ты, как дитя, ко мне прижалась.
Я вновь познал любовь и жалость,
Восторг и радость бытия.
Тебя целуя и лаская,
Я говорил: "Моя родная!" -
И повторял: "Моя, моя!"

Душой к душе в чужой квартире
В своем уединились мире,
Учились заново - любить.
И не было в сердцах печали,
И, потрясенные, шептали:
- Не может быть…
- Не может быть…
1975


* * *


Я помню такую картину:
В могилу опущенный гроб,
А рядом - здоровый детина
Рыдал, как ребенок, взахлеб.

Он жалобно всхлипывал: "Мама!"
По-детски отвисла губа…
Простая житейская драма,
Извечная наша судьба.

Засыпали маму, зарыли,
И слезы тот парень утер.
Бутылку открыв на могиле,
Завел он с женой разговор:

О комнате в старом домишке,
Которую надобно сдать,
О мамином ветхом пальтишке,
Которое трудно загнать…

Он пил и закусывал хеком,
Про Высший не ведая суд…
Но был же он, был человеком
Каких-нибудь десять минут!
1975


* * *

Многолюдно на кладбище
Между часом и пятью.
Белки по могилкам рыщут,
Ищут вкусную кутью.

Что ж, покойник, - жди обеда:
Вот идет кормилец-гость.
Бабка на могилу деда
Принесла изюму горсть.

Эх, скончавшиеся люди!
Что вам этакий пустяк!
То-то пир сегодня будет
У голодных работяг!

Соберут кутью с участков,
Завершив веселый труд,
И, подальше от начальства,
Выпьют водки и уйдут.

Воробьям остались крошки,
Рыбьих горсточки костей,
Семечки, кусок лепешки…
Вот пузатый воробей

Поклевал в оградке хлеба,
Огляделся не спеша
И взлетел в пустое небо,
Как погибшая душа.
1975


* * *

Демократичны русские пивные.
Бухие старикашки-домовые
Соседствуют с майором КГБ.
Художник, заскочивший на минутку,
Квартальную притиснул проститутку
С креветочным ошметком на губе.

У каждого есть склонность к разговору:
Поэт читает эпиграммы вору,
А участковый с диссидентом пьет.
Свершается загадочное действо:
Интеллигент нисходит до плебейства,
И мысли изрекает идиот.

Пронизанный миазмами маразма,
Табачный дым живет как протоплазма,
И нас почти не видно в том дыму.
Лишь зыбко пляшут профили косые…
Иного нет пути понять Россию,
Как только с нею спиться самому.
1975


* * *

Ночью пили-выпивали,
Поддавали, клюкали.
Похмелялись на вокзале,
Пели, улюлюкали.
Пили пиво в электричке,
Водку - перед сменою.
Матерились по привычке -
Молодые, смелые.

На губах окурки тают,
Бешенство в зрачках дрожит.
Обо мне они считают:
Не хуевый, хоть и жид.

Я живу в веселом мире,
С ними пью я день-деньской
И в общественном сортире,
И в столовой, и в пивной.

Всю-то жизнь я с ними вместе -
В тьме, в блевотине, в говне,
В радости, в гостях у тестя,
В доме,
В городе,
В стране!

Жму мозолистые руки
Собутыльников моих…
Но спаси, Господь, от муки
В смертный час мой видеть их!
1975


Седьмое ноября

                           Алесе

Оглушают громкоговорители
Годовщиной нашего кошмара.
Дребезжит стекло моей обители
В потайном углу земного шара.

Я закрою поплотнее форточку,
Шкаф придвину к ненадежной дверце.
Я прижму твою родную мордочку
К своему заплаканному сердцу.

В самом центре празднующей нежити,
Словно кровью, исхожу я болью.
Излечи меня своею нежностью!
Успокой меня своей любовью!

Только нету от тоски спасения.
Только и любовь тут не поможет.
Только желчь бессильная, осенняя
Душу несмирившуюся гложет…
1975


* * *

Я люблю незнакомых людей.
Ожидаю от каждого - чуда.
Вот красивый идет иудей,
И я верю, что он - не Иуда.

Вот в пивнушке скучает один
Среди кружек и грязных стаканов
Симпатичный такой гражданин,
И я верю, что он - не Ульянов.

Среди пышных цветочных корзин,
На базаре, беспечен и розов,
Улыбается толстый грузин,
И я верю, что он - не Иосиф.
…Незнакомец! Вам честь и хвала,
Коли вами не мучены дети,
Потому что отсутствие зла
В нашем мире - уже добродетель.
1975


Пионерский костер


Опрыскана елка соляркой,
Пылающий факел парит,
И вот - обжигающе-жаркий
Костер пионерский горит.

Детишки в ужасном восторге
От этих веселых чудес.
В какой из языческих оргий
Был жертвою девственный лес!

Вокруг полыхающей ели
Сидели ребята гурьбой
И песни крикливые пели
О партии нашей родной.

Вилась насекомая нечисть,
Лилась за кустами моча,
И с ужасом слушала Вечность
Про некоего Ильича.

Вот так, с одобренья народа,
Своих опаляя детей,
Горит по России природа
Во славу угасших идей.
…Бредут за беднягой бедняга,
Их взрослые зорко пасут…
Все новые факелы мрака
По жизни они понесут.
1975



Птица-правда


Боже, что это со мною!
В сердце - ужас и восторг:
Я сейчас перед толпою
Правду из души исторг.

Воспарила, закружила
Над внимательной толпой,
Над патрульною машиной,
Над враждебною Москвой.

Крылья черные простерла
И в горячечном бреду
Птица-правда во все горло
Напророчила беду.

Ах, напрасно! Ах, напрасно!
Сумасшедший, идиот!
Я же знаю, как опасно
Правду выпустить в полет!

Далеко ли тут до краха?
Близко дальние края…
Ах, зачем сильнее страха
Гордость пьяная моя!

…К небу обративши лица,
Смотрит весь честной народ,
Как медлительная птица
В клюве жизнь мою несет.
1975

Родина


Я шел по российской деревне,
Сбежав от вселенского зла.
И в образе бабушки древней
Навстречу мне Родина шла.

Сейчас она взглянет нестрого,
Укажет дорогу в миру,
Промолвит единое слово
И душу научит добру…

Иду я навстречу, усталый,
Готов на колени пред ней…
Но с ужасом вижу: у старой -
Провалы на месте ноздрей,

Озлобленно бегают глазки,
Два пальца скрестила рука…
Ну, словно из давешней сказки
Внезапно явилась Яга!

- Ах, мама, родимая мама!
Я - сын твой, российский еврей.
Я, может, любимая, самый
Несчастный из всех сыновей.

Родная! В смятении духа
Тебе посылаю привет!
Клюкой погрозила старуха
И плюнула злобно вослед.
1975


* * *

Судьба моя - дурной роман.
Вернее - черновик романа.
Какой-то скучный графоман
В чаду похмельного дурмана

Невдохновенною рукой
Чирикал по бумаге наспех.
Сюжет - избитый и пустой,
Все персонажи - курам на смех.

А самый главный-то герой!
Не чужд игре и любострастью.
Еврей, конечно же - изгой.
Все пьет, все недоволен властью.

(Увы, лирический герой!
В своих поступках ты не волен:
У романиста геморрой,
А ты уж - властью недоволен!)

Все тягомотина и ложь.
Ты, автор, глуп на удивленье.
Куда, убогий, понесешь
Такое пошлое творенье!

Твоя фантазия скупа,
Перо корябает неловко,
И нудно тянется судьба,
И смерть - шаблонная концовка.
1976


* * *

Нелегко мне носить свое грузное тело
На пятижды изломанном костяке.
Где ты, юность моя?
Подразнила меня, улетела…
Подхожу я все ближе
К последней, великой Реке.

Нелегко мне носить свои скорби и боли,
Груз неправедно прожитых лет…
Где ты, счастье мое?
Хрупкой ласточкой реешь на воле,
Протянув за собою
Тончайший, пронзительный след.

До великой Реки я прошел полдороги.
Различимы ее берега.
В середине пути
Я впервые подумал о Боге.
Но - все ближе Река.
Но - все ближе и ближе Река…
1976


* * *


Я - свой среди чужих,
Чужой среди своих.
Вся жизнь моя дурная - через жопу…

- Ну что ж, пацан, России не жалей.
Не забывай, хавер, что ты - еврей.
Хуячь в Израиль, покидай Европу!
Отец обрезан. Старый коммунист.
А ты - винись пред Богом, не винись -
Но обладаешь кожей на залупе.
И, между прочим, вспомни про погост
И подожми свой иудейский хвост:
Не ты ли зарабатывал на трупе?

Не для тебя ль, презренный фарисей,
Провозглашал законы Моисей,
А ты все пьешь, все блядствуешь по-гойски!
Так оставайся, черт тебя возьми!
Так продолжай с восьми и до восьми
Орудовать лопатой на погосте!

Ужо тебе! Куда ты держишь путь!
Пойми, мудак: тебя когда-нибудь
Еще тоска российская прищучит! -

Болит душа. Спешит предостеречь.
Кровоточит ее прямая речь,
Запугивает, плачет и канючит.

Прости меня, неведомый Господь!
И крайнюю Тебе отдам я плоть,
И жизнь свою пожертвую Тебе я.
Тебе вверяю кровь мою и честь.
Прими меня таким, каков я есть:
Язычника, а все ж таки - еврея.
1976

* * *
Прощай, моя последняя зима!
Прости-прощай, нетрезвая отчизна!
Пропойцы по сошедшему с ума
Уже справляют горестную тризну.

Прощайте, тридцать-лет-коту-под-хвост,
Полжизни, что ушла к ебене маме!
Мне мало счастья коммунизм принес:
Богат я только дочкой да друзьями.
Дочь отобрали.
Лучший друг, гоня
Сомненья прочь, -
Решает оставаться.
Ты, Русь, и тут ограбила меня,
Отняв мое последнее богатство!

О, Русь моя, родимый мой барак!
Прости меня, неверного еврея!
Я ухожу, беднейший из бродяг:
Мечту о новой родине лелея.

Она в душе с младенчества жила.
Когда бывал я болен и изранен,
Она и укрепляла, и звала -
Любовь моя, мечта моя - Израиль.

И вот я умираю. Для семьи.
Для близких. Для цекакапээсэса.
Прощайте, собутыльники мои -
Опора нетверезая прогресса!

Я весел, как на виселице труп.
Я гол, как освежеванная туша.
В своем несчастье счастлив я и глуп
И каждой пьяни открываю душу.

Я ухожу. Отважился посметь.
Бегу ли я за собственною тенью?..
Я сделал шаг, ведущий прямо в смерть.
А даст Господь -
И в новое рожденье.
1976
 











?????, 
?????????? ? ??????? 

 
* * *
Какая это сладкая тоска:
Вернув себе прадедовское имя,
Гореть в костре родного языка,
Потрескивать глаголами сухими!

Оставив там, за тридевять земель,
Полжизни и разбитое корыто,
Какое счастье слово "Исраэль"
Произносить свободно и открыто!

Я выучу иврит как дважды два.
Но никогда мне не забыть такие
Совсем простые русские слова:
- Дочурка.
- Мама.
- Бедная Россия.
1976


Яша Коган


Российским кулаком частенько троган,
Под жесткою опекою властей,
Живет у синагоги Яша Коган -
Мой друг старинный, тихий иудей.

В любой пивной ему найдется столик
И в каждом вытрезвителе - ночлег.
Он самый беспробудный алкоголик
И самый превосходный человек.

В шестидесятых изгнанный с истфака,
Прошедший не один уже дурдом,
Живет он как бродячая собака,
Своей хмельной судьбиною влеком.

Он грузчиком работает на складе,
Где мало получают - много пьют.
И работяги, ласковые дяди,
Его по дружбе Ваською зовут.

Июльским полднем в телогрейке прея,
Нетвердою походкою бредет.
Не принимает Яшу за еврея
Прохожий невнимательный народ.

В субботу мы стоим у синагоги,
Потом отходим выпить на часок,
И он уходит, добрый и убогий,
Колеблющийся, словно волосок.

По улице Архипова, к Солянке,
Бредет по самой кромке бытия
К своей последней неизбежной пьянке.
А к новой жизни улетаю я.

И все же нам дано одно наследство.
У трезвых сионистов на виду
Я выхожу из собственного сердца
И пьяным шагом от себя бреду.

Я сам себя навеки провожаю.
Прощай, Россия, - горькая любовь!
Я остаюсь - и я же уезжаю.
Я погибаю - и рождаюсь вновь…

Симпозиум московский по культуре,
Наверно, увеличит алию1.
А Яша приложился к политуре
И пьет ее, как я уже не пью…
1976



Иерусалим


Ах, эти горы!
Лежбище женщин нагих,
Пышных матрон,
Чьи округлости к небу воздеты, -
Волны горячих грудей
И провалы прохладных пупков,
Темные впадины
Тайных пещерных влагалищ.

Страстный Владыка
Нисходит ночною порой
В чудный гарем
И ласкает прекрасных наложниц.
И по утрам золотым
Не росою блистает трава -
Это семя Господне,
Животворящее семя.

В колыбели ладоней
К престолу Отца вознесен,
Многократно умыт
Родовою тяжелою кровью,
Этот утренний город,
Бессмертный Иерусалим,
Этот вечный ребенок,
Рожденный великой любовью.
1977


* * *

Впервые в жизни в этом мире
Я буду жить в своей квартире!
Ура, мисрад клита1, ура!
Запрусь на ключ, накину цепку,
Просплю неделю крепко-крепко,
А там уже - и жить пора!

Смешно подумать, что в галуте1 
Чиновные, тупые люди
Не потрудились допереть,
Чтоб предоставить мне квартиру
С передней, кухней и сортиром, -
Я мог бы там и умереть!

Беситесь вы теперь в ОВИРе!
Я буду жить в своей квартире,
Пить и работать допьяна.
Есть дом теперь на белом свете,
А в нем стихи - родные дети -
И муза - верная жена.
1977


* * *

В сорокаградусной жаре
Мы, словно мухи в янтаре,
Оцепенели.
Валяюсь, члены разбросав,
Весь волосатый, как Эйсав,
В постели.

За фруктом руку протянуть
Нет сил. Газету развернуть -
Работа.
Стекают, щекоча живот,
В соленый жар простынных вод
Медузы пота.

Дышать - и то тяжелый труд.
Как ртутные ручьи, текут
Лениво мысли.
Не позвонить ли дорогой:
Приди, сольемся, мол, с тобой
В буквальном смысле...

Но между диском и рукой
Сгустился иудейский зной
Стеною.
Вези-ка в прошлое, кровать, -
Осталось только вспоминать
Былое.

В краю снегурочек и яг
Когда-то прозябал и я,
Подкидыш.
В отцовской солнечной стране
Сегодня только в страшном сне
Ее увидишь.

Москва сугробов и ангин,
Москва ссутулившихся спин
И пьянства -
Ты птиц морозом лупишь влет,
Ты души заключила в лед
Тиранства.

Мороз не совладал со мной:
Я спасся, вырвался домой -
И точка.
Но на задворках бытия
Друзья остались, и семья,
И дочка.

Там каждый снегопад - как смерть.
И не спасти, не отогреть
Любовью.
Там платят, память оскопя,
За отреченье от себя -
Кровью.

...По капле, источая жар,
Мне в душу раскаленный шар
Стекает.
Под солнцем жарюсь столько дней,
Но льдинка памяти моей
Не тает...
1977


В Россию

                         Толе Щаранскому

Прощайте, родные, Прощайте, семья? М. Светлов. "Гренада"
Отважные братья, что мне помогли Добраться до нашей желанной земли, - За то, что я вышел живым из огня, - Простите, простите, простите меня! Простите, друзья и любимая дочь, За то, что и песней не в силах помочь, И кровью, и жизнью спасти не могу Вас, милых, живущих на том берегу! Помилуй их, Боже! Беду отведи! Врагов покарай, палачей осуди! Народ свой из плена безумной Руси Ты вызволи, Господи, и спаси! Я вырвался рано на землю свою, Оставил врагу и друзей, и семью. Не вывел с собою я их из огня… За то, что свободен, - простите меня! 1977 * * * Две бабочки, два ангела, два "кфира"1, Два соловья в заоблачных лесах, В одну минуту облетев полмира, Играют в догонялки в небесах. А тут, внизу, ветрами овеваем, К великому Престолу вознесен, Многострадальный мой Йерушалаим Предутренний досматривает сон. Резвятся "кфиры", с легкостью балетной Небесную расчерчивая твердь. Идет солдат по улице рассветной. Его плечо оттягивает смерть. Восходит солнце над моей землею, Уже витает в воздухе весна, И утро дышит негой и покоем, И в эту ночь не началась война. 1977 * * * К величайшей вершине мира, Над которой - лишь только Бог, С иноземной своею лирой Дотащился я, одинок. Наседало на пятки время, Злобным зверем в ночи сопя. По дороге я, словно бремя, По частям оставлял себя. Дочь покинул и мать оставил, Тридцать лет отшвырнул к шутам. Землю-мачеху я ославил Черным дегтем - по воротам. Только память свою да лиру Я спасти по дороге смог. И стою на вершине мира, Над которой - лишь только Бог. Жадным взором весь мир объемлю, Вновь рожденный, я нищ и бос. В обретенную эту землю Я по самое сердце врос. Все оставил я за порогом. Все отдал я чужой стране. И остался я только с Богом. Только с Богом Наедине. 1977 Тридцать лир Пришли нагие и босые, Оставив свой привычный мир. Чего-то стоил я в России - Теперь я стою тридцать лир… Мои читатели, как прежде, - В тиши останкинских квартир. Я был их болью и надеждой - Теперь я стою тридцать лир… Многострадальному народу Я песни горькие дарил. И вот я вышел на свободу - Теперь я стою тридцать лир… Так покупай меня, прохожий, Живым прошедший сквозь ОВИР. Я наши судьбы подытожил И продаю за тридцать лир. Купи мою живую душу, Как любопытный сувенир. Но говоришь ты, что не нужен Тебе поэт за тридцать лир. А я кручу свою шарманку В отцовской горней стороне, И, как больная обезьянка, Душа скукожилась во мне… 1978 Милуим1 На юг Синая утекла жара. Холодный вечер. Ливень - из ведра. А завтра утром - первая сидра2, Ученью подводящая итоги. Спят англосаксы. Тихо у румын. Угомонились русские. Один Не спит шомер 1: "Уж лучше бы - хамсин2. По крайней мере, не промочишь ноги". Сто двадцать дней мы тут - плечом к плечу. Что за зверинец, Боже! Не хочу О них и думать. Лучше промолчу… Увы, не едет к нам элита духа. Плебс местечковый выплюнула Русь. Живописать его я не берусь. Воспоминанья навевают грусть. Вы с ними в дружбе? Ни пера, ни пуха. Побудка в пять. На улице темно. Еще б минутку покемарить… но Сосед истошно завопил: "Говно-о-о!" - Безадресно, для самоутвержденья. Разинул он свой толстогубый рот, Бессмысленно и весело орет. Больного духа дерзостный полет - Кричащая примета вырожденья. Еще один - допустим, Шнеерзон - В гражданской жизни - плут и фармазон, Напяливает свой комбинезон И грязно, по-советски, матерится. Другой - как только расстегнул мешок, Вонючий пар попер от потных ног По всей палатке. Видно, дал зарок До самой смерти никогда не мыться. Вот, наконец, олимовский3 народ Перед начальством строится в шлошот4 - Румыны, саксы, русские и франки. И каждый вьючным выглядит ослом: Рюкзак и каска, пояс с барахлом И автомат на шее под углом. А впереди уже готовы танки. Взревел мотор. Его живая мощь Железный корпус повергает в дрожь. Сидим мы по бортам. А резкий дождь, Притихших, нас сечет из полумрака. Кто мы такие? Различимы в нас Все признаки блудосмешенья рас, И только глубина печальных глаз В нас выдает потомков Исаака. 1978 Грустное Мою пол, обед варю, Суечусь по дому. Я цветы себе дарю, Милому такому. Заставляю соблюдать Я себя диету. Поутру несу в кровать Свежую газету. Перед сном себе одну Я позволю стопку, А потом я ущипну Сам себя за попку. Я постельку постелю И себя укрою, Приласкаю, полюблю Ласковой рукою. И забудусь в тихом сне, Весь в любовном мыле… А во сне приснится мне, Будто я - в могиле. …Я на холмике сижу И слезинки трачу. В землю желтую гляжу, Над собою плачу. Ведь не мог прожить и дня Без себя, о Боже! На кого же ты меня?.. Милый, на кого же? …Отведу себя домой, Приготовлю ужин. В этом мире я, живой, Для чего-то нужен… 1978 * * * Я - чужих детей ласкатель, Я - чужих поклонник жен. О самом себе писатель. Вечный перщик на рожон. Я - искатель приключений На свою, простите, ж. Я - ловитель озарений На внезапном вираже. Толстый странствующий рыцарь, Одинокий бренный жид. Если в памяти порыться - Там такое закружит! Например, возникнет дочка В жарком холоде снегов, Как светящаяся точка На погасшем небе снов. От любвей моих немногих Лишь прибавилось седин. Все равно всегда в итоге Оставался я один. В частой смене одиночеств - Иудейская тоска, Исполнение пророчеств, Бога жесткая рука. Им забыт иль отвергаем, Не изведавший тепла, Я врасту в Йерушалаим, Как валун или скала. Превратится в камень мякоть, Обовьет его змея… Может, прилетит поплакать Дочка - ласточка моя… 1978 * * * Тридцать лет любви и ласки, Пониманья и добра. Из какой волшебной сказки Ты пришло, мое вчера? Был любим, купался в счастье И не видел берегов. Окромя советской власти Больше не было врагов. Мама старая жалела, Льнули дети и зверье. Женщины любили тело Неленивое мое. Сто друзей прекрасных было, Было выпить с кем винца. Дочка малая любила Приходящего отца. И когда бывало плохо - На судьбу грешно пенять, - Было и кому поохать, И утешить, и понять. Относясь к себе нестрого, Не ценил тогда того. Но позвал меня в дорогу Голос Бога моего. И, закормленный любовью, Я сбежал, как из тюрьмы, Орошать своею кровью Иудейские холмы. …Средь любимого народа, На земле моих отцов, Два прекрасных долгих года Счастлив я, в конце концов. Слава Богу - есть свой угол, Бросил пить, обут, одет. Слава Богу - красных пугал Тут у нас покуда нет. Все - Абрамы да Эсфири, Все - Шапиры да Леви… И, однако, в этом мире Не хватает мне любви. Где вы, милые славянки? Сионизму на беду, На какой московской пьянке Льнете к новому жиду? Быстро вы меня забыли! Вам с жидами не везет… В облаках горячей пыли Танк по Негеву ползет. И кому осталась пьянка Посреди пустого дня, А кому досталась танка Воспаленная броня, Ощущение отчизны, Воплотившейся мечты, И осмысленности жизни, И особой правоты. Счастье - вырваться из бездны К свету вечного огня! Только бы Отец небесный Продолжал хранить меня. Так отжить, и отписаться, И - пируйте, воронье! А любовь - куда ж деваться - Доживу и без нее. Потому что древней страсти Зов, проснувшийся в крови, - Выше жизни, выше счастья, Даже, может быть, - любви. 1978 Колыбельная В односпальную берлогу Зарываюсь с головой… "Позабудь свою тревогу! Спи, проклятый, Бог с тобой! Муки смертные терпевший У распада на краю, Сам себе осточертевший, - Баю-баюшки-баю! Нелюбимый, одинокий, За замками за семью, Неудачник хромоногий - Баю-баюшки-баю! Спи, алкаш, наливший зенки, Дочь пропивший и семью, Сам себя приперший к стенке, - Баю-баюшки-баю! Плач уйми, подобный лаю, Ну а я тебе спою… Баю-баю, баю-баю, Разъебаюшки баю! Спи, проклятый. А покуда Я петлю тебе совью. Спи, страдалец. Спи, иуда. Баю-баюшки-баю… Баю-баюшки-баю… Баю-баюшки-баю…" 1979 * * * По утрам выходил я в кошмары, В неотвязный и тягостный бред. Там лемуры, вампиры и шмары Танцевали свой жуткий балет. Угрожающе скалились бесы, Звонко щелкая в кадыки, И монахи средь дьявольской мессы В прихожан запускали клыки. Весь в налете из сажи и праха, Возвращался в берлогу свою. Содрогаясь от горя и страха, В сон бросался я, как в полынью. Что мне снилось! Что, Господи, снилось! Погружался я в солнечный дым… Там я, выстрадав Божию милость, Был спокоен, здоров и любим. Чье-то тихое нежное пенье Заполняло заоблачный край… И однажды пришло озаренье: - Уходи, убегай, улетай! - И как только бесовские рожи Поутру обступили гурьбой - Я рванулся из собственной кожи, След кровавый влача за собой. Не пора ли окончиться драме, Коли бред удалось превозмочь? Только вот поменялись местами В новой жизни моей день и ночь. И ночами мне снятся кошмары: Будто снова в том мире живу, Будто снова среди этой свары Я кого-то родного зову. Будто некто рогатый, замотан Фертом этаким в собственный хвост, Узнает меня радостно: - Вот он! Ну-ка, кодло, айда на погост! Мы разбудим там каждого жмура, Самогоном нальемся до глаз. Вот тебе превосходная дура, Надоест - на другую залазь! - …Боже, Боже, за что эти муки! Подари, наконец-то, покой! Возложи свои теплые руки Мне на голову - и успокой! …Просыпаюсь я в ужасе: где я?! Слава Богу - в преддверии дня. Я свободен. В окне - Иудея. Мой Господь охраняет меня. 1979 Рим Александру Окуню Вечерний Рим, конечно, недурен. На площадях - веселие. Неон Над жаркими провалами трактиров. Звон ксилофонный уличных кафе, Смешные итальянцы подшофе, Фонтанный душ над мрамором кумиров. А днем ходить по Риму - тошнота. Тут каждый камень каждого моста Языческими знаками усеян: Вот - свастика. Вот - красная звезда. А вот - обыкновенная пизда. Ни дать ни взять - заборная Расея. Дух Возрожденья (очень гордый дух!) Повылепил по Риму потаскух И голых повываивал героев. С фронтонов зданий, с центров площадей Свисают гроздья членов и грудей, И льется колокольный звон мудей Над мраморными тушами ковбоев. До уксусной оскомины во рту Базарную ты хлещешь красоту, Что исчисляют тоннами на метры. Слой копоти, забвенья жирный слой Гордыню извести на перегной В ближайшее столетие намерен. Но вот и вечер. Членоносцы спят, Ночною тьмой укутавшись до пят. На тротуарах - лица, а не лики. А утром снова, не отмывши грим, Под Божье небо выйдет гордый Рим, Столица Гениталии великой. 1979 Старый Иерусалим Войдешь в зловоние Востока - И задохнешься от восторга! Курилен тайных дурь и чад, Бессмыслица людского хора, Вой одичалых арабчат И человечий крик хамора1. В тупой покорности судьбе Плетется, замшевый, замшелый, И взор печально по тебе Скользнет, больной и ошалелый. Тут - иностранцев толчея У лавок древностей фальшивых, И у помойного ручья - Баталия котов паршивых. До этой страшной высоты Как доползла такая проза? Язычники свои кресты Несут по виа Долороза. Степенно шествуют попы, Снуют проворные монашки… Дымятся красные супы, Кровоточат бараньи ляжки. Туристы всяческих пород Столпотворят язык базарный, И кто-то в медный тазик бьет, Как будто в колокол пожарный. За поворотом поворот, Уж гомон за спиной, и вот Перед тобою - панорама: В горячей солнечной пыли, За светлой площадью, вдали - Стена разрушенного Храма. Вот ты и дома. Не спеши. Следи, как в глубине души Растет прорезавшийся трепет. Польются слезы, как стихи: Господь простил тебе грехи И вновь тебя из праха лепит. К стене ты приложись щекой И слушай, как журчит покой, К сухой душе пробив дорогу. Ты вновь - у вечного ручья, Ты вновь - в начале бытия. Ты снова дома, слава Богу. 1979 * * * Я не помышляю о спевке, о случке, о смычке И не вспоминаю о течке по имени Волга. Я счастлив, как камень, Как камень, живу по привычке, Которая, может, - простое сознание долга. Тем сборщикам податей выплатил все до полушки. Чаевничай, мытарь, до смерти меня поминая! Угробил абрашка полжизни своей на игрушки. Пустые чекушки устлали дорогу до рая. Уютно в раю. Отдыхаю под Божьею властью. Душа успокоилась. Сытно питается пузо. Чего не хватает бродяге до полного счастья? Обычного счастья, которое многим - обуза. На бочке взрывчатки сижу в ожидании спички. Я тверд и спокоен. Я так просижу еще долго. Я счастлив, как камень. Как камень, живу по привычке, Которая, может, - простое сознание долга. 1981 Лева Меламид Полупьяный, диковатый, Грустный, словно Вечный Жид, - Мой любимый, мой кудлатый, Друг мой - Лева Меламид. Вечерком мы примем дозу, И, мазок кладя к мазку, Прочитает Лева прозу Про запойную Москву. Льются горестные строки Прошлых радостей и бед… Мы с тобой мотали сроки На чужбине - тридцать лет. Где там, Лева, наши мамы? Как живут они без нас? Ты приметы этой драмы Вставь, пожалуйста, в рассказ. Вспомни Сашу, вспомни Яшу - Тех, которых нет уже. Напиши про душу нашу, Что хранилась в их душе, О прощании с друзьями, О пути в последний шмон. О большой воздушной яме, За которой - взлет в Сион. Тут, с вершины, оглянись ты: Там - несчастье, здесь - покой… Мы с тобой не сионисты - Просто мы пришли домой. Патриоты записные С Герцлем-Энгельсом в руке Упрекнут нас в ностальгии На советском языке. Жаря стейк свиной на завтрак, Эти рыцари пера Не поймут никак, что "завтра" Не бывает без "вчера"… Лей-ка водочку-сестричку. Выпьем за лихой почин - За ефрейторскую лычку, Что на днях ты получил. Выпьем за ночную службу В неве-яковской шмире1, Выпьем мы за нашу дружбу, За пророчества в Торе. За родных в Москве далекой, За галутный наш народ. Да за праведного Бога: Нас вернул И их вернет. 1981 Качели Игорю Городецкому Жизнь - что качели. В каких я провалах бывал! Ползал по дну я хмельного московского скотства. Плакал с ворами и руки блядям целовал. Душу сгибало жидовское бремя сиротства. Миг - и взлетел я к святым иудейским горам. Что за высоты открылись с Сиона еврею! Вычистил душу, как будто загаженный Храм. Но о былом все равно, все равно не жалею. Там - моя молодость. Там - моя краткая жизнь. Тут - моя зрелость. Моя обретенная Вечность. …Свищут качели. Но, как изнутри ни держись, - Позади - безначальность, а впереди - бесконечность. 1981 * * * Григорию Люксембургу Я одинок, как плач кочевника, Затерянный в песках Синая. Тоска пустынная, вечерняя. Душа усталая, больная. Я разеваю жаркий рот, И кровь моя во мне орет: - Я, слабый, жалкий муравей, Прижат песчинкою Твоей! - Корявой ножкой шевелю: - О Боже, я Тебя люблю! - Душа моя - Синай тоски. Одни пески, пески, пески... В пустыне наступает ночь. Змея в испуге льется прочь. Я одинок, как Имя Божие, Произнесенное безумцем. Из моря солнце краснорожее Грозит языческим трезубцем. - Господь! Я жалкий скарабей. Не мучай - плюнь да и убей! В тоске своей и во хмелю Я все равно Тебя люблю! - Он взял меня, больную мошку, И сделал поворот на ножку, Луною высветил тропинку, Песчинку положил на спинку И дал пинка: - Со Мной не споря, Тащись от горя и до горя. Ты - Вечный Жид. Пищать - пищи, Но легкой смерти не ищи! - ...Тысячелетняя тоска Поводит дулом у виска. Еврейский Бог, еврейский рок Ей не дает спустить курок. 1983 * * * Льву Сыркину Мне страшно оттого, что я - скала, На чью вершину прилетают птички, Оставшиеся ночью без угла; Пожрут - и тут же гадят по привычке. Мне жутко оттого, что я - утес. На мне взросла какая-то колючка, Чье семя ветер северный занес; Живя на мне, меня же колет, сучка. Ни облачка. Пускай бы Бог вздохнул - Авось, какая б тучка приласкала. Прочь от меня, щекотный саксаул С косматой бородою аксакала! Прочь от меня, холодная змея, Меняющая кожу у подножья! Стоять вот так всю жизнь - судьба моя - Меж горней правдой и низинной ложью. Всевышний в милосердии Своем - Неужто дал судьбу Он на века мне? Я так хотел бы раствориться в Нем! Да вот беда - не умирают камни... 1989 Суббота Александре и Виктору Шамисам Ты жизнь отнял, оставив лишь субботу. В ее канун я горе и заботу Топлю в бокале белого вина. В компании друзей, в шашлычной потной, Я - молодой, веселый, беззаботный. Ем не досыта, пью не допьяна. Идем под вечер с сыном в синагогу - Встречать Невесту и молиться Богу. А после возвращаемся туда, Где приютили нас на эти сутки, Туда, где ждут нас песни, смех и шутки. Где любят нас. Где горе - не беда. Наутро снова мы идем молиться. Потом домой - поесть, и захмелиться, И всем кагалом завалиться спать, Покуда дети носятся по травке В компании дурной соседской шавки, А к вечеру проснуться, где-то в пять. Еще молитва. На дворе темнеет. Сынок опять с детьми игру затеет, Но я его зову на "?авдалу"1. Иссякли сутки. Три звезды на небе. По телеку поет веселый ребе. Хмельной приятель задремал в углу. Я сына отвожу его мамаше И уезжаю в общежитье наше, Где ждут меня паук да муравей. Вхожу я в будни медленно, как в воду... Благодарю Тебя, что хоть субботу Оставил Ты мне в доброте Своей. 1990 * * * Живу, как свечка на ветру. Я раньше времени умру: Так сильно ветер дует, Что нету шансов уцелеть. И преждевременная смерть Уж надо мной колдует. С горячей кромки бытия Семья, рыдая в три ручья, К подножию стекает. А ветер дует все сильней, И черный прах души моей Уж надо мной витает. - Утихни, ветер, - я прошу. - Ведь ты же видишь: я дрожу У смертного порога! Не задувай меня, Отец! - Но Он ответил: - Под конец Потрепещи немного. 1990 * * * Простор вокруг опять огромен. И на скрещении дорог Я снова несколько бездомен, Я снова малость одинок. Но в сорок пять довольно сложно Мне по друзьям себя влачить. Без брака трахать невозможно, И запрещается дрочить. Мое стареющее тело Имеет право на покой. Оно перины бы хотело, А не скамейки городской. А орган, что с небесным раем Соединяет мужиков, - Бесповоротно отмирает, Как партия большевиков. Лежу, как ржавая монета, Какую ленятся поднять, И думаю про все про это: "Ебена мать!" 1991 Долг - Ты где работаешь? - Нигде. - А где живешь? - Нигде. - Так ты, наверное, в беде? - Я не в беде. Нигде. - Кому ты должен? - Никому. Лишь Богу одному. - Кому ты нужен? - Никому. Ни людям, ни Ему. - За что ты Богу задолжал? - За то, что тут, на дне, Создал меня и даровал Судьбу Он волчью мне. - Так уходи из жизни, волк, Коль тяжела она! - Я не уйду, пока мой долг Не выплачен сполна. 1992 * * * Ни любви, ни семьи, ни дочери. Тихо гаснет моя звезда... Это душу мне обесточили, И похоже, что навсегда. Был когда-то исполнен дерзости, Хлопал Господа по плечу... За свои и чужие мерзости Я сегодня сполна плачу. Все как должное принимающий, Умоляю: великий Бог! Пусть промедлит Твой меч карающий - Рядом молится мой сынок. 1992 * * * Седьмые классы. Кипы всех расцветок. Галдеж на перемене, беготня... И среди этих сумасшедших деток - Ушастый шкет, похожий на меня. Они - призыв двухтысячного года - Своею кровью оплатить должны Безумие избранников народа, В рулетку промотавших полстраны. Любимые! Простите нас, отцов, - Лихих бойцов, глухонемых слепцов, Своих детей отдавших под начало Преступников, маньяков, подлецов. "Xатикву" мы давно уже допели. Остались боль, растерянность и стыд. Мы наших сыновей не пожалели. Молись, Израиль, - может, Бог простит... 1994 * * * Никто мне не нужен. Один я свой век доживу. Пусть нищ и недужен - Я все же держусь на плаву. Никто мне не нужен. Лишь сын мой, наследник долгов, И дочь, о которой - Ни слез у меня и ни слов. Никто мне не нужен. Лишь милые сердцу друзья. Друзья, без которых, Конечно, не выплыву я. Никто мне не нужен. Одна лишь, любимая, ты. Иззябла душа Без последней твоей теплоты. Я ждал тебя долго, И ты меня долго ждала. И все же волна Нас с тобою пока не свела. Лишь не было б хуже. Держусь на плаву, не тону. Никто мне не нужен. Не нужен. Не нужен. Не ну... 1994 * * * Жена моя постылая - свобода. Страшна - ну что ж, в семье не без урода… Когда с работы прихожу домой, Глядит в глаза мне сумрачно и долго, Потом бутылку выставляет "Голда" И скалится: - Прими, любимый мой. Живу с постылой вот уже три года. Все понимая, не дает развода: - Сдурел? - и крутит пальцем у виска. И не найти другой на белом свете. И вечно просят хлеба наши дети, Пацан и девка - Ужас и Тоска. 1996 * * * Прости, если можешь, за горькую эту любовь, Годами бродившую в сердца закрытом сосуде И ставшую ядом. Бальзам из него изготовь В кислотоупорной Лабораторной посуде. Спасибо, любимая: душу свою предложив, Как тигель фарфоровый хрупкий, для этого дела, - Ты веришь, волшебница, знаешь: останется жив Твой раненый муж, чья душа уж почти отлетела. Внезапно прорвалась она, как созревший гнойник, Избавившись вмиг от ее разъедавшего яда. Пустой оболочкой я к сердцу родному приник, И вновь наполняют ее И тепло, и покой, и отрада… 1996 * * * На вершине последней, невероятной любви Задыхаюсь, астматик, в разреженном воздухе горном. Грозный ангел парит, огнедышащий мой визави. Наблюдая за ним, холодею я в страхе покорном. Я боюсь сам себя, истеричности собственных чувств: Страшно ставить на кон сразу все драгоценные фишки… Я теперь понимаю, что чувствовал бабочка-Руст, Приземлившись на лбу захмелевшего русского мишки. В ликованье предсмертном решаюсь я на суицид. Увенчаю судьбу свою подвигом безрассудным. И в удавку сплетутся крученые нити цицит, И уйду я к Творцу - преступившим и все ж неподсудным. Он поймет и простит, ибо Сам же избрал мне в удел Одиночество злое, глухую тоску о покое. И теперь, на закате, в сплетении яростном тел Я готов ко всему - в благодарность за счастье такое. 1996 Осень Валентину Никулину Осень жизни. Осыпаются зубы. Вчера вот выпал еще один… Бес торкнулся в ребро - и убыл. Постеснялся, видно, моих седин. Зарядка, диета - все зря, блин. Не вправить, как грыжу, живот. Груди мои невелики, но дряблы. Волосы лезут из кожи вон. На дворе - холод. Белые мухи. Не забыть таблетку микстурой запить. Вставною челюстью моей старухи Можно тьму палестинцев забить. Эта бабушка, эта душка, Когда усну, над ней покорпев, Бросит мне на лицо подушку И сядет сверху, чтоб не храпел. На мои поминки слетятся черти, Которых я наклепал с Лилит… И все же рано думать о смерти, Покуда сердце еще болит. 1997 * * * Эти корабли легли на дно, Потому что море утонуло. Зинаида Палванова Обмелел я под занавес, словно Арал. Тратил воду живую души опрометчиво. Столько счастья я в жизни порастерял, Что сегодня терять уже нечего. Высыхает последняя влага на дне - След пролившейся ливнем любви ли, болезни ли, - И ни облачка больше в пустой вышине, Где висят только звезды, как пестели. А на дне пересохшего моря судьбы Обнажились, повитые чахлою флорою, Иудейского камня верблюжьи горбы - То руины Содома с Гоморрою. 1997 Тамагучи До чего же, Господь, Ты могучий - Создаешь Ты живое шутя! …Сотворило дитя Тамагучи. Полюбило игрушку дитя. Динозаврика мальчик тетешкал, Умывал он его и кормил, На кино выдавал ему трешку И за двойки лентяя корил. Так ребенок растил Тамагучи. Забавлялся он с ним как хотел: То его приласкал, то помучил - А потом ему тот надоел. Забывал он давать ему завтрак, От простуды его не берег. На глазах захирел динозаврик, Занедужил и умер зверек. Устремляются в стоки истоки - Мир по-прежнему мудр и хорош. Хорошо тебе, мальчик жестокий: Ты-то сам никогда не умрешь. 1999 ????? ???????? Юрию Домбровскому Вам, добрый мастер, посвящаю я Своей души печальное созданье. Я знаю: боль великая моя - Лишь мох под древом Вашего страданья. I В безалкогольной утренней Москве Сам сатана не раздобыл бы зелья. Мохнатым зверем в грешной голове Тяжелое ворочалось похмелье. Я брел, понур, мечтая о вине, Во рту клубилась мерзость перегара… Но - Боже мой! - ворвался в ноздри мне Густой и сытный дух пивного бара. Табачную расталкивая мглу, Жетоны добываю торопливо, И, наконец, за столиком, в углу, Я пью, дрожа, спасительное пиво. Ах, как же кружка первая сладка! Как юная любовница, желанна. И голова похмельная легка, И мысль уже спокойна и туманна. Вновь обретя утраченную связь Души и тела, я беру на мушку Своих соседей. И, не торопясь, Без суеты, тяну вторую кружку. И если я с любовницей младой Той, первой кружки сравниваю счастье, Вторую кружку я сравню с женой: Я пью ее уже без прежней страсти. Напротив два небритых старика С уменьем, с толком, с нежною любовью Ласкали кружек влажные бока И поправляли слабое здоровье. Сходила с лиц похмельная печать, Мир обновлялся, приглушались беды, И вот один из них решил начать Разматывать клубок мужской беседы. II - Вчера я был, ребятки, сильно пьян. Приехал друг - сто лет его не видел. Один стакан, потом другой стакан… Короче, корешка я не обидел. Проснулся утром - голова болит!.. Теперь уж легче, дело на поправку. В загашнике рублишко шебуршит, В одиннадцать сгодится на добавку. - И, за плечо соседа теребя, Упер в него блестящие глазищи: - Послушай, где-то видел я тебя. - А тот ему: - Ошибся ты, дружище. - Ну что ж, бывает. Ты уж извини. И ты, парнишка, не сердись на деда. Эх, мужики! Я знал такие дни!.. - И вновь хмельная расплелась беседа. - Вот ты, пацан. Ты молод. Не беда - К твоим годам я, парень, не ревную. А знаешь ли - ведь я в твои года Мотал по полной пятьдесят восьмую. Семнадцать лет я мерзлоту долбал. Я, братцы, всю Сибирь перелопатил. А все же смерти в лапы не попал, Лишь зубы съел да молодость растратил. В тридцать седьмом иудушка-сексот Подсел ко мне в пивнушке на минутку. Я брякнул об Усатом анекдот - И налетел над подсадную утку. А в те года такая жизнь была!.. Вот так-то многих подводила пьянка: Подсел стукач - и прям из-за стола Тебя под локоток - да на Лубянку. А там уже беседа недолга. И, коль подстерегла судьба лихая, - Берут тебя, хмельного, за бока И враз - в Сибирь, под дуло вертухая. Семнадцать лет я вкалывал как раб. Хребет - глядите, - словно горб верблюда. И все семнадцать - без вина и баб. Особенно без бабы было худо. Тут я впервые перебил его: - И как же ты, папаша, обходился? - Эх, сынка, не поймешь ты ничего, Покуда сам в Дуняшу не влюбился! Вот слушай песню: сочинил ее Поэт московский, мой сосед по нарам. Его за эту песенку ворье Одеколоном угощало даром. - Он, протянувши руки над столом, За плечи нас к себе придвинул тесно И затянул тихонько, шепотком Такую удивительную песню. Песня зэка Хитрая придумка, До любви жадна, Кулакова Дунька, Верная жена. Эта не изменит: Нет к другим дорог. Эту ты измеришь Вдоль и поперек. Лагерную чашу Зэки пьют до дна: По одной на каждого - И на всех одна. А за дальней Волгой В этот самый час Женщины на воле Ревновали нас К этой вот придурке, Чертовой парше - Кулаковой Дуньке, Любушке-душе. …Он песню спел. Нахмурился. Притих. И предложил: - Чтоб не тянуть резину, Давайте-ка, ребята, на троих - Как раз уже открылись магазины. - В своем почине старикан был прав. Мы вывернули тощие карманы, И очередь в продмаге отстояв, Я взял бутылку и достал стаканы. Веселым людом заполнялся зал. Уже у кассы завязалась драчка. Уже какой-то керя выползал, Накушавшись, из зала на карачках. Мы сдвинули стаканы над столом, На шесть глотков наполненные четко, И, враз задравши головы, втроем В один заход мы поглотили водку. Молчали собутыльники мои. Ловили кайф и бывший зэк, и третий. Пивной шалман, как церковь на крови, Стоял на нашей матушке-планете. III Был этот день безоблачен с утра. Господь явил Москве Свою немилость: К полудню превеликая жара На пыльный город тяжко навалилась. Сейчас бы похмеляться у реки!.. Да только от добра добра не ищут. И быстро захмелели старики, И малость скисли после стаканища. И, утирая пот, промолвил вдруг Второй старик: - Куда теперь деваться! Мы четверть века пьянствовали, друг. Теперь до смерти нам опохмеляться. Что ж, дед, меня ты правильно признал. Не ожидал - ведь пролетели годы. А это я тебя тогда сажал. Не веришь мне? Век не видать свободы! Дожили мы с тобою до седин. Что ж, мсти теперь! Что ж, рви меня на части! Но я - сексот, иуда, сукин сын - Я, может быть, тебя еще несчастней. - Ошеломленный зэк поднял глаза, Лицо в ладони опустил тоскливо, И старческая пьяная слеза Упала в кружку и смешалась с пивом. Катился пот с измятого лица, Дрожала жилка на виске живая… Сексота он дослушал до конца, Ладоней от лица не отрывая. А тот продолжил исповедь свою: - Мне предложили - я не дал отказу. В тридцать седьмом, чтоб поддержать семью, Я стать сексотом согласился сразу. Набрали нас, комсы и мелюзги, Веселого и глупого народца, И объяснили, что кругом - враги И надо с ними, гадами, бороться. И я пошел бродить по кабакам. Мне выдавали на стакан с прицепом. Подсаживался к пьяным чудакам И задавал вопросики с прицелом. Я был чужой им. Волк среди собак. Пил водку с пивом - ушки на макушке. И если кто кололся - значит, враг. Вот так вот и тебя поймал в пивнушке. Но был на мушке и любой сексот. И я однажды вляпался красиво. Я накололся ровно через год. Недолго я, дурак, спасал Россию. Подсел я раз за столик к одному - Такой глазастый, крепенький молодчик. Ну что ж, крючок закинул я ему, А он в ответ забросил мне крючочек. И я приманку первым ухватил. Допили мы казенную водяру, И он меня культурно проводил Сто метров от пивной по тротуару. Я все пытался там растолковать, Да, видно, раньше из доверья вышел. К тому же тот сучок, едрена мать, Меня по чину был немного выше. Потом - Сибирь. А от труда отвык. Тайга учила, матушка, упрямо. И сунули мне в зубы пятерик. Да поделом: не рой другому яму. Потом - война. Досыта, допьяна Хлебнул ее за два последних года. Не дождалась и померла жена. Потом пришли победа и свобода. Теперь мне жизни нет без сотни грамм. По водке сохну, словно по молодке. Когда стучать ходил по кабакам, Тогда и спился на казенной водке. И кто теперь я? Алкоголик, пьянь, Одеколон скупаю по аптекам… Послушай, друг, нас с дедом остакань! Будь, борода, хорошим человеком! - Стояли два несчастных старика, Своей хмельной исполнены заботы, И первого костлявая рука Легла на плечи бывшего сексота. Я вынул трешник, припасенный впрок, Они глядели на него с любовью, Благодарили: - Борода, сынок, Ты - человек! Дай Бог тебе здоровья! - В их пьяной всепрощающей любви Я понял жажду крепкого запоя. И вышел я из церкви на крови, Чужое горе унося с собою. IV Любимый мой, униженный народ, Запутанный в безверии и вере! Ты сам себе - и жертва, и сексот. Ты сам себе - и Моцарт, и Сальери. На протяженье нескольких веков Твой путь убог, величествен и горек. Для гениев, тиранов, мудаков Ты, мой народ, - лабораторный кролик. В кровавую гражданскую войну, В тридцать седьмом, с Европой по соседству, У мудрецов и деспотов в плену Россия предавалась самоедству. Трагичен путь твой, русский человек! Уверовав, что ты и есть Мессия, Ты скоро вступишь в двадцать первый век. А где она - свободная Россия? Свободу духа заменяет вновь Гром подневольных праздников и шествий. Ликуй, Белинский: вот твоя любовь! Возрадуйся, романтик Чернышевский! …А, впрочем, что я - суесловье, стыд… Прости меня, пристрастный мой читатель! Но знаю я: навряд меня простит Довольный жизнью русский обыватель. Он скажет: "Человеку нужно жрать. Я жить хочу в достатке и неспешно. Крамольных мыслей не хочу и знать!" Он скажет так - и будет прав, конечно. V Вот так вот, размышляя обо всем, Я шел по нашей солнечной столице И трезво ощущал в себе самом Великое желание напиться. И целый день шатаясь по пивным, Я пил с рабочим и интеллигентом, Пенсионером, шлюхой, постовым, Колхозником, солдатом и студентом. Вокруг привычно пьянствовал народ. И я подумал: превосходно жили Мы, пьяницы, когда из года в год В себе свободу водкою глушили. И нужно ль правду мне рубить сплеча, Когда теперь уж безопасна пьянка, И можно не бояться стукача, И не страшна, как в те года, Лубянка, И можно без опаски поддавать, Беззлобно над правительством смеяться, И пьяненьким заваливаться спать, И сладко по утрам опохмеляться! 1973 ????? ? ???? (сонема) Георгию Борисовичу Федорову I Стихи и вера... Вместе им - никак. Стихи - вопрос, а вера - утвержденье. Стихи - больных эмоций кавардак, А вера - высшей Истиной владенье. Поэту, скажем, хочется в бардак, Но Истина глаголет: преступленье Ходить к блядям. Лишь освященный брак - Дозволенное с женщиной общенье. Поэт - всегда бунтарь и еретик. Религиозному - отвратен стих, Греховным преисполненный дерзаньем. Распутной музы преданный вассал, Я иудеем правоверным стал. Жизнь обернулась самоистязаньем. II Жизнь обернулась самоистязаньем... Не оскверняясь строчкой ни одной, Я молча любовался мирозданьем, Которое раскрылось предо мной. Исполненный любви ко всем созданьям, Себя мне показал Творец святой, Учил Торе, отметил обрезаньем, Открыл всю пошлость суеты пустой. Но как-то раз в великолепье Храма Прокралась Муза - разбитная дама - И повлекла еврея в свой барак. Там обручились под хупой1 парчовой Хмельная лира и шофар2 суровый. Что за уродца породил сей брак! III Что за уродца породил сей брак! На лбу - тфилин3, а в пальцах авторучка. До пояса - талит4, а ниже - наг. Анфас - кобель, а с тыла, вроде, - сучка. Кричу себе: "Возьмись за ум, ишак! Из Храма самовольная отлучка К добру не приведет! Небесный Зрак Все видит! Скоро будет нахлобучка!" Я пару написал плаксивых строк, Но не услышал их суровый Бог: Он нечестивым брезгует стенаньем. Я сам себя теперь порой боюсь: Ведь противоестествен тот союз Душевной смуты - с абсолютным знаньем. IV Душевной смуты - с абсолютным знаньем Единства, как ни бейся, не достичь. Лишь человек с болезненным сознаньем Поверить может в этакую дичь. Чтоб Бога соответствовать желаньям, Власы натуры я стригу, опричь Тех пейсов, что зовутся "возлияньем", - Их должно холить, но никак не стричь. Кашрут я соблюдаю и субботу, О ближних проявляю я заботу, Баржу мицвот1 влачу я, как бурлак. Но в пик религиозного экстаза Покой вдруг разбивается, как ваза. Пришла беда - и я пишу, дурак. V Пришла беда - и я пишу, дурак, Рифмуя к Богу множество вопросов. Из Храма, пятясь, выползает рак, Который был вчера еще философ! Я, грешный, поднимаю белый флаг. В алькове Музы свет интимно-розов. На эту амбразуру только ляг - И сразу в вечность канешь, как Матросов! Скрипит перо, колеблется кровать... Ну как тут святость мне не расплескать, Тревожа Музу страстным лобызаньем!.. И, сдавшийся на милость сатане, Пишу, пылая в адовом огне, Стихи Творцу, исполнены страданьем. VI Стихи Творцу, исполнены страданьем, - Прямое богохульство чужака. И вправду ведь чревата колебаньем В догматах веры - горькая строка. Да можно ли словесным вышиваньем, Где кровь на сгибе каждого витка, Пронять Творца! И так Он подвываньем По горло сыт беспутного сынка. И все равно - запоротым паяцем Стенаю я: - За что меня - по яйцам?! Я - новичок Твой, Господи; простак! - Долблю я слух Господень, словно дятел: - За что меня мудохаешь, Создатель?! За что?! - кричу. Но знаю я и так. VII - За что?! - кричу. Но знаю я и так. За то, что медлил с духа созреваньем, За то, что развалил свой шаткий брак, Супруги занимаясь обузданьем. За то, что дочку потерял, дурак, Что не в ладах с отца высоким званьем; Не привечал, бывало, бедолаг, Не брезговал преступников собраньем. Все это предусмотрено в Торе. Так что ж глаза я возвожу горе, Себя не утруждая покаяньем? Мне ведом список прегрешений всех. Известен и последний тяжкий грех, За что отмечен новым наказаньем. VIII За что отмечен новым наказаньем, Известно мне. И все же - в пальцах зуд. Ох, чую я: достукаюсь писаньем, Что раньше срока в морг меня свезут! Как в лузу шар, меня одним касаньем Стихи мои в могилушку вобьют, И это будет честным воздаяньем За лишний, за пустопорожний труд. Так что ж спешишь в небытие, писака? Неужто в жизни не хватает мрака? Живи, лишь Божьей мудростью дыша! Но зуд проклятый так же пальцы мучит. Все подвывает, стонет и канючит, Все вопрошает слабая душа. IX Все вопрошает слабая душа, Все пользуется Музиным альковом. Крахмальными простынками шурша, Марает их кровоточащим словом. Саму себя до праха иссуша, В жару, в горячке, в полусне бредовом, Все боли разом высказать спеша, Она - как Йона в животе китовом. Прости ее, Всевышний, за занудство! Ведь жизнь ее и так - одно паскудство. Не убивай больного мураша! Не ставь в вину ей глупые вопросы, Что бедная все задает сквозь слезы, Привычным маловерием греша. X Привычным маловерием греша, Душа моя в опасности великой. Какого ожидать мне виража От этой непослушной, полудикой - И все ж моей души? К Творцу спеша, Как перед Ним предстать с такой уликой? Да Он не даст за дуру ни гроша, Он сокрушит ее небесной кликой! Поди там объясни Ему, что мы Недавно только выбрались из тьмы, Мол, неофиты мы, молокососы... Я буду долго что-то сочинять, Душа же - карандашик очинять, Рифмуя к Богу праздные вопросы. XI Рифмуя к Богу праздные вопросы, Гуляют души по Святой Земле, Горланят, словно пьяные матросы На черном, забубенном корабле. Своих хозяев злые кровососы, Как наркоманы, вечно на игле. И среди них - огарком папиросы - Моя душа, как светлячок во мгле. В тела вернутся, одурев от зелья, А после - плачут с горького похмелья, Сконфужены, печальны и тихи. - За что меня так больно бьет Всевышний? Неужто Он меня считает лишней? - А разум отвечает: "За грехи". XII А разум отвечает: "За грехи Страдает человечество от века. Сама же знаешь, сколько чепухи В развратном подсознанье человека. Так вот, душа: дела твои плохи. Ты просто безнадежна, ты - калека. Вот так в лесу трухлявый ствол ольхи Ждет одного удара дровосека". ...Нет выхода! Куда теперь деваться! Душа в стихах привыкла распинаться, Чирикать в мир из-под родной стрехи. И пусть судьбу свою считаешь адом, Но коли ты отравлен этим ядом, Ты обречен писать свои стихи. XIII Ты обречен писать свои стихи, И ничего с собою не поделать, Хоть знаешь, что насыпать шелухи Пред Божьим троном - гибельная дерзость. Уставши от рифмованной трухи, Он может разом так тебя уделать! Вот свистнет серафима от сохи И разрешит тобою пообедать... Ведь ты же знаешь, что тебе грозит! Так неужели, поздний неофит, Не можешь отказаться ты от позы? Душа твоя во власти темноты. Нет, неспроста всю жизнь рифмуешь ты, Не удостоясь дара мудрой прозы. XIV Не удостоясь дара мудрой прозы, Я все ж - религиозный иудей. Ну а стихи - то старые занозы В душе моей, больной душе моей. Ее судьба, ее метаморфозы, Суровый гнет Божественных идей... Я принял Истины такие дозы - Хватило б на десятерых людей! Ну а стихи - постыдная привычка, В дупле тоски нахохленная птичка, Уж и не знаю - друг мне или враг... И в Храме, и в бараке я - при деле. Вот только сердце бьется на пределе. Стихи и вера... Вместе им - никак. XV Стихи и вера... Вместе им - никак. Жизнь обернулась самоистязаньем. Что за уродца породил сей брак Душевной смуты - с абсолютным знаньем! Пришла беда, и я пишу, дурак, Стихи Творцу, исполнены страданьем. - За что?! - кричу. Но знаю я и так, За что отмечен новым наказаньем. Все вопрошает слабая душа, Привычным маловерием греша, Рифмуя к Богу праздные вопросы. А разум отвечает: "За грехи Ты обречен писать свои стихи, Не удостоясь дара мудрой прозы!" 1990 ????? ??? ????? Бедные звери Собака по имени Мурка Ужасно любила сметану. А кошка по имени Зорька Щипала траву на лугу. Корова по имени Чита Срывала тугие бананы, Мартышка по имени Квочка Клевала зерно на току. Наседку по имени Жучка Хозяйка кормила костями… Но как-то нагрянула буря, И ветер поднялся такой, Что все закружил и запутал, И все поменял он местами, И с этого времени звери Навек потеряли покой. Котенок по имени Мурка Теперь уплетает сметану. Корова по имени Зорька Пахучие травы жует. Мартышка по имени Чита Срывает тугие бананы, Наседка по имени Квочка Зерно у амбара клюет. Собаку по имени Жучка Хозяева кормят костями… Страдают несчастные звери, И я почему-то все жду, Что сильный поднимется ветер, И все поменяет местами, И каждому бедному зверю И кличку вернет, И еду. 1975 Белые штаны (песенка) То ли в начале лета, То ли в конце весны Шел человек, одетый В белые штаны. На улицах столичных Сияет белый зад. - Товарищ, неприлично! Вы - не Хафез Асад! Еще начало лета, Еще конец весны, А вы, пардон, одеты В белые штаны! - Свистят милиционеры, Ворчит пролетарьят, Смеются пионеры: - Гляди - Анвар Садат! Еще начало лета, Еще конец весны, А дяденька одетый В белые штаны! - А человек гуляет В бензиновом дыму, И зад его сияет, И весело ему. Еще начало лета, Еще конец весны, А он - ура! - одетый В белые штаны! - Прощай, любимый город, - Поет, глотая пыль. - Я скоро, очень скоро Уеду в Израиль! Там и в начале лета, Там и в конце весны Все граждане одеты В белые штаны. В белые, синие, красные штаны! В желтые, зеленые - РАЗНЫЕ штаны! 1976 Верблюдуин Дочке Анечке в Россию Среди желтых дюн, один Шествует верблюдуин. Состоит верблюдуин Из неравных половин: Половина верхняя - В меховом плаще. Половина нижняя - Без штанов вообще. Половина верхняя - Борода со щек. Половина нижняя - Девочка еще. Шеи - две, четыре уха, Два голодных вечно брюха, Длинный и высокий рост И один облезлый хвост. Две красивых головы Смотрят в сторону Москвы. После - так же зорко - В сторону Нью-Йорка. Где живет верблюдуин? Средь безжизненных равнин, Меж песчаных жарких дюн. Частью - стар, Частично - юн, Горд отчасти и печален, Частью - мудр и вертикален. Частью - любит наш народ, Частью - на него плюет. Он - лояльный гражданин, Этот наш верблюдуин. Я считаю, что пора Крикнуть в честь его: Ура! 1976 Веселая квартирка Кто живет в моей квартире? Тараканов - сто четыре, Пара маленьких мокриц, Рыжий кот по кличке Цыц, Десять страшных пауков, Пять козявок, Шесть жуков, Моли тесная толпа, Девяносто два клопа, Мух бессчетная семья, Двести комаров И я. Друг у друга на виду Начинаем мы еду. Я ем мясо и горошек. Пауки хватают мошек. Словно коршун - мелких птиц, Насекомых ловит Цыц. Моль грызет мои рубашки, Тараканы лезут в чашки И, как будто невзначай, Допивают сладкий чай. Некрасивая мокрица И мокрицына сестрица Подползли к водопроводу, Пьют из раковины воду. А клопы и комары, Задыхаясь от жары, Лето знойное кляня, Пьют из Цыца и меня. Я признаюсь вам, что дома Жить ужасно насекомо! Эти мошки, таракашки И зубастые букашки Жить нам с Цыцем не дают, Нашу кровь все пьют и пьют. …Перед сном при ярком свете Сосчитаю я соседей: В раковине, меж стаканов, - Сорок восемь тараканов. В ванне лишь одна мокрица - Цыцем слопана сестрица. Три козявки, Два жука, Два страшенных паука, Моли стайка, не толпа, Восемьдесят два клопа, Мух недружная семья, Сотня комаров И я. Насекомых, слава Богу, Поубавилось немного. Ляжем спать мы вместе с Цыцем, Он в меня уткнется рыльцем, Промяукав сквозь зевоту: - Остальных доем в субботу. - …Утром я, напившись чаю, Снова всех пересчитаю. Что за чудеса в квартире! Тараканов - сто четыре, Пара маленьких мокриц, Рыжий кот по кличке Цыц, Десять страшных пауков, Пять козявок, Шесть жуков, Моли тесная толпа, Девяносто два клопа, Мух бессчетная семья, Двести комаров И я… Я заплачу, закричу, Зареву, затопочу, Заругаюсь, заплююсь, Лбом о твердое побьюсь, Заберу пальто и шапку, Ухвачу кота в охапку, Положу в карман котлету И уйду бродить по свету! 1978 Романтики Живут у света на краю Пираты - братья Пью и Лью. Их черный бриг в морской дали Подстерегает корабли. А вот и жертва. Впавши в раж, Друзья идут на абордаж. - А ну, скажи-ка, капитан, Что ты везешь из дальних стран? - Слоновью кость, китовый ус, Два сундука жемчужных бус, Алмазы, золото и сладости… - Оставь себе все эти гадости! Пираты покидают дом, Чтоб раздобыть ямайский ром! - Я пить хочу! - рыдает Пью. - Я лить хочу! - стенает Лью. Трясется боцман, как зайчонок: - Есть у меня один бочонок… - Так что ж стоишь ты, борода! Скорей тащи его сюда! Пью жадными глотками пьет, А Лью свой ром под ноги льет. - Зачем ты льешь, скажи мне, Лью? - Зачем ты пьешь, скажи мне, Пью? - Мне страшно захотелось пить! - А мне всегда хотелось лить! - Немедля прекращай-ка, Лью, А то я кровь твою пролью! - Ты брату, Пью, не прекословь, А то твою я выпью кровь! Дрались пираты, как коты, С утра до самой темноты. Тут расцепились Пью и Лью: Их битва кончилась вничью. Перебрались они на бриг И взяли курс на материк. Там, дома, Пью свой ром допьет, А Лью, естественно, дольет. И снова их пиратский бриг Помчится по Атлантике… Так любят братья ром, что их Зовут теперь "романтики". 1991 Как добраться до Ашдода? Прочитал я как-то в Торе, Что Ашдод стоит на море. Приобрел я самолет И решил слетать в Ашдод. Вот и море подо мной. Я воскликнул: - Ой ва вой! Эйфо, эйфо ир ?а-зот?1 Эйфо, эйфо ир Ашдод? - Побывал я на Таити И сказал: - Слиха, таити.2 Приземлился я в Ельце И заплакал: - Ло роце!3 К морю я вернулся снова, Облетел весь белый свет. Вот - Манила, вон - Перово, А Ашдода нет и нет… Прилетел я в Лод, домой, С дамой встретился одной - Звали эту даму Веред - И спросил ее: - Геверет, Эйх агиа ле-Ашдод?4 Та сказала: - Идиот! Метумтам, оле хадаш! Ла-шерут hа-зе тигаш. Рак шаа локеах, дод, Ле hагиа ле-Ашдод!5 - И, сгорая от стыда, Я ответил ей: - Тода6 … 1991