Крещатик

Журнал современной литературы

ТЕНЕТА 2002, сборники стихотворений и поэмы Валерий ПРОКОШИН Киномания 1 Боже мой, вот опять за моею спиной В кинобудке стрекочет кузнечик стальной. Удивление, радость, волненье, испуг - Это титры ползут муравьями на юг. Пляшет бабочка тайных мальчишеских лет, То во тьму залетев, то являясь на свет. Стрекоза обгоняет сестру-стрекозу, Выжимая из глаз слюдяную слезу. И почти неземное гуденье шмеля У виска... Из-под ног ускользает земля. Никого больше нет, ничего больше нет: Я лечу - я расту... Мне четырнадцать лет.                     2 Нас обжигает шальная зима Сваркою двух культур: Крутится пьяное синема, Кружится Радж Капур. Свет осыпается снегом, точь-в-точь, Вытянувшись в длину. Девочка - пленного немца дочь Плачет, словно в плену. Я умираю - святой пионер, Робко касаясь губ. Ангел вернулся в СССР, В наш поселковый клуб. Стрелки спешат к роковому нулю - Бог подгоняет их. - Как по-немецки: "Я Вас люблю"? - Глупый, ich liebe dich.                   3 Калуга, как Татария, - За гранью бытия. По краешку сценария Уходит жизнь моя. Разрушена империя И канула на дно. Сороковая серия Российского кино. В глуши цивилизации - Смертельная игра Под шорох перфорации, Под звоны серебра. Нахальными и хитрыми Мы стали. Извини. Бегут сплошными титрами Отыгранные дни. Под знаком ученичества То триппер, то запой. Статист Ее Величества Провинции слепой. Убогая и серая Судьба - ни Юнг, ни Кант. Сороковая серия, Калужский вариант. Спешит кривая улица, Окоченев от зим. Все крутится и крутится Документальный фильм.                   4 На исходе сумрачного века, В синих брызгах зимнего огня Узкою дорожкой саундтрека Я перехожу границу дня. Новогодний ангел улетает, Суть вещей и слов не отгадав. И меня до дома провожает Постаревший тощий волкодав. Вечность вновь меняет заголовок, Только все написано давно. Жизнь летит почти без остановок - Вот такое грустное кино. 5 Говорят: скоро ад или рай, жизнь подходит к концу. И пора объявлять хеппи энд режиссеру-Творцу. Говорят, что пора в трубы дуть и стучать в барабаны, Приглашая всех смертных гостей в поднебесные Канны. Чтобы здесь под последнюю - без исправлений - диктовку Кому Оскар вручить, а кому - в Зазеркалье путевку. Знаю: ты не боишься - молитва сильнее, чем меч, Ты вчера к этой встрече уже приготовила речь. И когда наконец приоткроется райская дверь, Ты пройдешь мимо нас, тех, кто в ангельских списках потерь. Оглянусь и увижу сквозь огненный праздник палитры, Как по небу плывут золотые библейские титры… Письмо  Иосифу Из России с печалью... Быльём Зарастают полночные страхи. В Третьем Риме, Иосиф, подъём Начинается с гимна, а в нём, Как считают буддисты-монахи, Зашифрована песня о браке Тайной Шамбалы с русским Кремлём. В Третьем Риме, Иосиф, душа - Нараспашку татарскому игу. Правда, можно затеять интригу. Например, эмигрировать в Ригу. Но страшней воровского ножа, Вкривь и вкось режут крылья стрижа Прошлой жизни небесную книгу. Память - это магический клей: Скрип ведра или шорох полозьев, Сытный запах пшеничных колосьев, И подсолнечных - с солью - полей... Что ты помнишь об этом, Иосиф, С плеч долой злую родину сбросив? Впрочем, ты ни о чём не жалей. В Третьем Риме сегодня зима. Снег ложится посмертною маской Президента. И вновь мы с ума Сходим здесь, под калужской Аляской. Между ссученной явью и сказкой, Как сказал старый дворник Кузьма, Оглянувшись на север с опаской. Осыпается солнечной ржой Всё, что было когда-то любимо. День, сгорая, проносится мимо, И чадит трёхгрошовая «Прима»... Ничего больше нет за душой, Кроме родины этой чужой Под обложкою Третьего Рима. * * * Опять сентябрь неповторим... Чернеют гнёзда Над перекладиной креста. Давно пора Забыть Венецию и Рим, Пока не поздно, И смыть с полночного листа Следы пера. Не вспоминать отныне ночь Последней встречи В твоём дому, где юный ад Расцвёл, и речь, Спешащую всё время прочь - В другие речи, И пущенную наугад Дождя картечь. Пора очнуться, стать другим: Как из скворечни - Птенца, из памяти украсть Позор любви. Забыть Венецию... А Рим? И Рим, конечно. Он тоже разжигает страсть В моей крови. Смириться с тем, что нелюбим, Став сразу взрослым, До самой старости нести Свой лучший крест - Под этим небом голубым, По этим вёрстам, Сжимая пепел сна в горсти Из дальних мест... От памяти не скрыть лица, Не спрятать душу. Ты смотришь вслед издалека Без слов и слёз. Но капля тёплого свинца Упала в лужу, И всё, чем мучила строка, Оборвалось. * * * Ю. Карабчиевскому Ну, зачем ты вернулся в страну, где простуженный с детства пейзаж, И где утренний свет над снегами прозрачней, чем можно представить? Жить в России нельзя: это - сон, это - бред, это - пьяный кураж... Это всё, что угодно, чему не подвластны ни время, ни память. Ты ещё пожалеешь об этом, очнувшись под утро в дому, На котором поставили крест двое ангелов - белый и чёрный. Пробираясь на свет, ослепивший с небес, ты вернёшься во тьму, И поймёшь наконец, что живущий в России - всегда обречённый. Обречённый на всё, кроме жизни, которой вовек не понять, Не почувствовать даже, настолько она на земле невесома... Ну, зачем ты вернулся в страну, из которой повторно сбежать - Невозможно, и где наш ваганьковский снег тяжелей чернозёма? * * * Здесь, посреди российских жгучих зим Так сладко быть среди своих - чужим, И наблюдать за будущим с крыльца. Здесь, где барак раскинул два крыла, Вчера соседка Анна умерла, Она была любовницей отца. Здесь быт напоминает криминал: Сапожник - спился, часовщик - пропал, Фотограф ходит с дыркой под ребром. Здесь в праздники для всех один закон: Пить под гармошку адский самогон, Разбавленный церковным серебром. Здесь можно жить, но обморок тоски Страшнее, чем у гробовой доски. Сквозь щель в стене сочится нашатырь. Здесь жизнь прошла, которую не жаль Переписать на новую скрижаль У запасного входа в монастырь. * * * За окном непролазная тьма, и февраль, и сугробы по пояс. Я проснусь, закурю натощак... электрическим светом умоюсь. Я люблю этот призрачный час, называемый коротко - полночь, Когда можно из лунного блюдца отхлёбывать жгучую горечь, Наблюдая за тем, как минутная стрелка, шагая по кругу, Переводит сквозь зыбкую вечность свою часовую подругу. Так и я свою жизнь перевёл через ад в знак земного протеста Против зла и вранья, чтоб навеки забыть это грешное место, Где родился и рос, как привязанный к берегу крепкою леской. Набивая оскомину к жизни убогой, последней, советсткой, Я в ответ ускользал через узкие дырочки русского сита, Не боясь, что распнут на рекламном щите у кремлёвского скита. Зябко кутаясь в боровский плед, понимаю, что снова и снова Ночь испита до самого дна, словно вечная Чаша Христова. Скоро здесь рассветёт, и зима обнажит свою сущность медвежью, Оставляя меня, как всегда, между сном и реальностью между. Я хожу от окна до дверей с полной чашкой остывшего яда В ожиданье Годо или ангела - разницы нет. И не надо.   Вверх