Крещатик
Журнал современной литературы
ТЕНЕТА 2002, сборники стихотворений и поэмы
Валерий ПРОКОШИН
Киномания
1
Боже мой, вот опять за моею спиной
В кинобудке стрекочет кузнечик стальной.
Удивление, радость, волненье, испуг -
Это титры ползут муравьями на юг.
Пляшет бабочка тайных мальчишеских лет,
То во тьму залетев, то являясь на свет.
Стрекоза обгоняет сестру-стрекозу,
Выжимая из глаз слюдяную слезу.
И почти неземное гуденье шмеля
У виска... Из-под ног ускользает земля.
Никого больше нет, ничего больше нет:
Я лечу - я расту... Мне четырнадцать лет.
                   
2
Нас обжигает шальная зима
Сваркою двух культур:
Крутится пьяное синема,
Кружится Радж Капур.
Свет осыпается снегом, точь-в-точь,
Вытянувшись в длину.
Девочка - пленного немца дочь
Плачет, словно в плену.
Я умираю - святой пионер,
Робко касаясь губ.
Ангел вернулся в СССР,
В наш поселковый клуб.
Стрелки спешат к роковому нулю -
Бог подгоняет их.
- Как по-немецки: "Я Вас люблю"?
- Глупый, ich liebe dich.
                 
3
Калуга, как Татария, -
За гранью бытия.
По краешку сценария
Уходит жизнь моя.
Разрушена империя
И канула на дно.
Сороковая серия
Российского кино.
В глуши цивилизации -
Смертельная игра
Под шорох перфорации,
Под звоны серебра.
Нахальными и хитрыми
Мы стали. Извини.
Бегут сплошными титрами
Отыгранные дни.
Под знаком ученичества
То триппер, то запой.
Статист Ее Величества
Провинции слепой.
Убогая и серая
Судьба - ни Юнг, ни Кант.
Сороковая серия,
Калужский вариант.
Спешит кривая улица,
Окоченев от зим.
Все крутится и крутится
Документальный фильм.
                 
4
На исходе сумрачного века,
В синих брызгах зимнего огня
Узкою дорожкой саундтрека
Я перехожу границу дня.
Новогодний ангел улетает,
Суть вещей и слов не отгадав.
И меня до дома провожает
Постаревший тощий волкодав.
Вечность вновь меняет заголовок,
Только все написано давно.
Жизнь летит почти без остановок -
Вот такое грустное кино.
5
Говорят: скоро ад или рай, жизнь подходит к концу.
И пора объявлять хеппи энд режиссеру-Творцу.
Говорят, что пора в трубы дуть и стучать в барабаны,
Приглашая всех смертных гостей в поднебесные Канны.
Чтобы здесь под последнюю - без исправлений - диктовку
Кому Оскар вручить, а кому - в Зазеркалье путевку.
Знаю: ты не боишься - молитва сильнее, чем меч,
Ты вчера к этой встрече уже приготовила речь.
И когда наконец приоткроется райская дверь,
Ты пройдешь мимо нас, тех, кто в ангельских списках потерь.
Оглянусь и увижу сквозь огненный праздник палитры,
Как по небу плывут золотые библейские титры…
Письмо  Иосифу
Из России с печалью... Быльём
Зарастают полночные страхи.
В Третьем Риме, Иосиф, подъём
Начинается с гимна, а в нём,
Как считают буддисты-монахи,
Зашифрована песня о браке
Тайной Шамбалы с русским Кремлём.
В Третьем Риме, Иосиф, душа -
Нараспашку татарскому игу.
Правда, можно затеять интригу.
Например, эмигрировать в Ригу.
Но страшней воровского ножа,
Вкривь и вкось режут крылья стрижа
Прошлой жизни небесную книгу.
Память - это магический клей:
Скрип ведра или шорох полозьев,
Сытный запах пшеничных колосьев,
И подсолнечных - с солью - полей...
Что ты помнишь об этом, Иосиф,
С плеч долой злую родину сбросив?
Впрочем, ты ни о чём не жалей.
В Третьем Риме сегодня зима.
Снег ложится посмертною маской
Президента. И вновь мы с ума
Сходим здесь, под калужской Аляской.
Между ссученной явью и сказкой,
Как сказал старый дворник Кузьма,
Оглянувшись на север с опаской.
Осыпается солнечной ржой
Всё, что было когда-то любимо.
День, сгорая, проносится мимо,
И чадит трёхгрошовая «Прима»...
Ничего больше нет за душой,
Кроме родины этой чужой
Под обложкою Третьего Рима.
* * *
Опять сентябрь неповторим...
Чернеют гнёзда
Над перекладиной креста.
Давно пора
Забыть Венецию и Рим,
Пока не поздно,
И смыть с полночного листа
Следы пера.
Не вспоминать отныне ночь
Последней встречи
В твоём дому, где юный ад
Расцвёл, и речь,
Спешащую всё время прочь -
В другие речи,
И пущенную наугад
Дождя картечь.
Пора очнуться, стать другим:
Как из скворечни -
Птенца, из памяти украсть
Позор любви.
Забыть Венецию... А Рим?
И Рим, конечно.
Он тоже разжигает страсть
В моей крови.
Смириться с тем, что нелюбим,
Став сразу взрослым,
До самой старости нести
Свой лучший крест -
Под этим небом голубым,
По этим вёрстам,
Сжимая пепел сна в горсти
Из дальних мест...
От памяти не скрыть лица,
Не спрятать душу.
Ты смотришь вслед издалека
Без слов и слёз.
Но капля тёплого свинца
Упала в лужу,
И всё, чем мучила строка,
Оборвалось.
* * *
Ю. Карабчиевскому
Ну, зачем ты вернулся в страну, где простуженный с детства пейзаж,
И где утренний свет над снегами прозрачней, чем можно
представить?
Жить в России нельзя: это - сон, это - бред, это - пьяный кураж...
Это всё, что угодно, чему не подвластны ни время, ни память.
Ты ещё пожалеешь об этом, очнувшись под утро в дому,
На котором поставили крест двое ангелов - белый и чёрный.
Пробираясь на свет, ослепивший с небес, ты вернёшься во тьму,
И поймёшь наконец, что живущий в России - всегда обречённый.
Обречённый на всё, кроме жизни, которой вовек не понять,
Не почувствовать даже, настолько она на земле невесома...
Ну, зачем ты вернулся в страну, из которой повторно сбежать -
Невозможно, и где наш ваганьковский снег тяжелей чернозёма?
* * *
Здесь, посреди российских жгучих зим
Так сладко быть среди своих - чужим,
И наблюдать за будущим с крыльца.
Здесь, где барак раскинул два крыла,
Вчера соседка Анна умерла,
Она была любовницей отца.
Здесь быт напоминает криминал:
Сапожник - спился, часовщик - пропал,
Фотограф ходит с дыркой под ребром.
Здесь в праздники для всех один закон:
Пить под гармошку адский самогон,
Разбавленный церковным серебром.
Здесь можно жить, но обморок тоски
Страшнее, чем у гробовой доски.
Сквозь щель в стене сочится нашатырь.
Здесь жизнь прошла, которую не жаль
Переписать на новую скрижаль
У запасного входа в монастырь.
* * *
За окном непролазная тьма, и февраль, и сугробы по пояс.
Я проснусь, закурю натощак... электрическим светом умоюсь.
Я люблю этот призрачный час, называемый коротко - полночь,
Когда можно из лунного блюдца отхлёбывать жгучую горечь,
Наблюдая за тем, как минутная стрелка, шагая по кругу,
Переводит сквозь зыбкую вечность свою часовую подругу.
Так и я свою жизнь перевёл через ад в знак земного протеста
Против зла и вранья, чтоб навеки забыть это грешное место,
Где родился и рос, как привязанный к берегу крепкою леской.
Набивая оскомину к жизни убогой, последней, советсткой,
Я в ответ ускользал через узкие дырочки русского сита,
Не боясь, что распнут на рекламном щите у кремлёвского скита.
Зябко кутаясь в боровский плед, понимаю, что снова и снова
Ночь испита до самого дна, словно вечная Чаша Христова.
Скоро здесь рассветёт, и зима обнажит свою сущность медвежью,
Оставляя меня, как всегда, между сном и реальностью между.
Я хожу от окна до дверей с полной чашкой остывшего яда
В ожиданье Годо или ангела - разницы нет. И не надо.

 

Вверх