ТЕНЕТА '2002, сборники стихотворений и поэмы
На главную страницу

 

Борис Ванталов  
 
 
 
Осень Робинзона
 
 
* * *
 
Не в церковь я хожу - на острова.
Последние жемчужины модерна
опутывают ржавая трава,
бетонные заборы Коминтерна.
 
Легко идти сквозь дачный лабиринт
навстречу ветру Финского залива.
Невы мерцает эластичный бинт,
и жизнь прохладна как жестянка пива.
 
* * *
 
На островах живей небытиё,
оно растворено в осеннем променаде.
Летает втихомолку вороньё,
и пустота играет на эстраде.
 
Руины философские торчат
из праха увядающей природы.
Деревья-книги шелестят.
Не листья здесь пинаешь - годы.
 
* * *
 
Давным-давно в ЦПКиО гремела музыка.
Зимой дымились пирожки. Гуляла публика.
С американских гор, вопя, катились школьники,
и в белых фартуках тогда стояли дворники.
Повсюду продавались раскидайчики,
речные бегали трамвайчики,
и были мы пушистыми как зайчики.
 
* * *
 
Морской проспект фатально пуст.
Троллейбусы не чаще всплесков духа.
Над золотом дрожит валютчик-куст:
всё заберет зима-старуха.
 
Насилуют пространство бегуны,
гребцы каналу вспарывают брюхо,
трамваи с Петроградской стороны,
как насекомые, в мое вползают ухо.
 
По островам ступает Робинзон,
не с Пятницей, но с преданной бутылкой.
Желтеет Поднебесная - газон,
и падший лист вступает в связь с затылком.
 
* * *
 
Крестовский остров - вотчина Басё.
Развалины прекрасного далёка.
Спасибо, прошлое, за всё,
с тобою нам по-детски одиноко.
 
Я завершаю свой маршрут,
и жертвенное пламя листопада
притихший озаряет пруд...
Лягушки вымерли. Так надо.
 
* * *
 
Дуб Петра Первого умер,
а я его помню живым.
Вместе с бабушкой русской
часто гулял под ним.
 
Дуб Петра Первого умер,
теперь это пень давно,
нет больше бабушки русской
и много еще кого.
 
* * *
 
А на Елагином пирует тишина.
Река в залив течет устало.
Здесь пьян бываешь без вина.
И Летний театр кажется Поталой.
 
* * *
 
Острова - это просто стихи,
где слетают с деревьев фонемы.
Облака словно рифмы легки,
и давно отцвели хризантемы.
Здесь не надо искать ничего,
ты свободен, свободен как птица.
Но сознанье свободней всего, -
ни журавль оно, ни синица.
Это музыка дальних морей,
это шорохи вечного сада...
 
Вдоль аллеи плетется еврей,
выпадая из общего ряда.
 
* * *
 
Перед тьмой и космическим холодом
вдруг взрывается мир красотой:
каждый атом становится золотом,
каждый лист - безупречно святой.
 
По законам осенней алхимии
утонченные льды октября,
снегопада летящие линии
превратиться должны в снегиря.
 
* * *
 
Ноябрь. Первое число.
Деревья голы как скамейки.
Куда все листья унесло,
кто пропил осень до копейки?!
 
Теперь притащится зима,
с ней летаргия на полгода.
В потёмках будет грызть дома
тварь петербургская - погода.
 
* * *
 
Проходят лето и зима,
проходит осень и весна проходит.
Проходит всё, но остаётся тьма,
в которой что-то колобродит.
 
осень 1998 г.
 
 
Путеводитель
 
Черная речка
 
Удушливый узел подземки
завязан в петровом мозгу.
Везут обрусевшие немки
калмыцким французам рагу.
 
Летит протоплазма окраин
сквозь кольчатый терем червя.
Орфей-эфиоп неприкаян:
"Ау, Эвридика, вот я!"
 
 
 
Сад
Дзержинского
 
Добро и зло бесхитростно цвели.
Махала ветка шапкой золотистой,
и, оторвав подошвы от земли,
над бабьим летом плыли футболисты.
 
Бутылки собирал горбатый гном,
акселераты шли, как макароны.
Младенец-херувим с раскрытым ртом
исследовал застылый труп вороны.
 
У дебаркадера качались катера,
в них изменяли женам инженеры.
В кустах по-черному с утра
глушили водку люмпен-офицеры.
 
На голубой эстраде старики
упорно дули в полковые трубы.
Последние порхали мотыльки.
И Феликс скалил бронзовые зубы.
 
 
 
Карповский переулок
 
Херувимы над подъездом.
Сфера отроческих грез.
Окрылен двадцатым съездом,
кроха-сын спросил всерьез:
 
"Отвечай скорее, папа,
дядя Сталин был плохой?
Словно кошка рыжей лапой
играл с мышкой в упокой.
 
Ах, зачем он мышку мучил?
Лучше сразу бы убил!
Он усы так страшно пучил...
Как же ты его любил?!"
 
Но молчал пунцовый папа,
лишь газетою шуршал,
где соломенною шляпой
новый лидер искушал.
 
 
 
Площадь Революции
 
В лесах татарская мечеть,
широкополой шляпы бронза.
Аятолла боится есть,
ведь был отравлен пролетарский бонза.
 
Загажен птицами балкон.
Темнеет быстро в брошенной столице.
И муэдзин спешит отдать поклон
петровской спице.
 
 
* * *
 
Серый полдень. Туман и вода.
Одноразовый шприц Петропавла.
Снова пушка палит в никуда,
царь-будильник змеи и кентавра.
 
 
Генерального штаба глиста,
гранд-колонны державная похоть,
если Шива нагрянет сюда,
ангел барышню схватит за локоть.
 
Ночь бесстыдно раздвинет мосты
в этом пост-европейском борделе.
Как, на Марсовом поле кусты
даже в вечном огне не сгорели?..
 
 
* * *
 
Зевает сфинкс. Горят библиотеки.
Александрия. Атлантида. Сон.
Делирики. Республики. Аптеки.
Повсюду "гласность" - новый Робинзон.
 
Который век горят библиотеки?
Листает ветер Книгу Перемен,
и на Литейном пухнут картотеки:
обречена неверная Кармен.
 
* * *
 
Дымящийся прах "Англетера".
Февральская лютая ночь.
Вдоль стройки блуждает пантера,
что Маугли хочет помочь.
 
Исакий на финские краны
упрямо глядит свысока.
Внизу мельтешат обезьяны.
Лианы щекочут бока.
 
Царь Петр торжественно скачет
на медной блохе Фальконе.
Пред вечностью это чтó значит?!
Танцует удав при луне.
 
 
* * *
 
Должно быть, Сизифом обрушен
на площадь Сенатскую камень.
Кентавр, падучей придушен,
сдает на блаженство экзамен.
 
Ведь мертвому больше не больно
в квадратном раю Мондриана,
и город, подохший подпольно,
похож на портрет Дориана.
 
 
 
Малая Садовая
 
За магазином Елисеевским
не Елисейские поля.
 
На этой улице короткой
я встретил кроткую судьбу.
Она влила портвейн в глотку
и приказала: "Спи в гробу".
 
 
* * *
 
Темным-темно в моей деревне,
ползет по скользкой мостовой
приятель ящер, пьяный, древний,
качая плоской головой.
 
Он знает безысходность рая,
тупую скуку вечных мук,
и, ничего не выбирая,
обходит снова этот круг.
 
 
* * *
 
Я живу на Черной Речке,
я живу на речке черной.
Сюр колеблет пламя свечки
в голове, от чая темной.
 
Огонек самосознанья
в тьме кромешной пьяно пляшет.
Чтó ему людей желанья,
он не сеет и не пашет.
 
Вековечные вопросы:
ни привета ни ответа.
Вот трава для папиросы
господина Мета-мета.
 
Сюр колеблет пламя свечки
этой жизни беспризорной…
Я живу на Черной речке,
я живу на речке черной.
 
 
 
Письма к сыну
 
Повсюду смерти тайный опыт.      
Зачатый тлением земли,
Ты умирающего шёпот.
Рыбешка бьется... Раз-два-три.
 
 
 
ПРЕДИСЛОВИЕ
 
Глаза закрыты, слушаю кого-то,
бормочущего влажные слова.
Как пузыри со дна болота,
они в тебе всплывают, голова.
 
Нездешних образов крадётся вереница,
в оцепененье замолкает мозг,
и слово исчезает, словно птица
в закатном небе... Тишина. Погост.
 
 
 
* * *
 
Богу нравятся могилы.
Здесь колдует тишина.
Край родной, навеки милый,
наша главная страна.
 
В этом царстве Мнемозины
Вперемешку времена.
Все надгробья, как трамплины...
Д-о-с-в-и-д-а-н-ь-я  с-а-т-а-н-а!
 
 
Пойте деточки из глины
Гимн праха: "Пей до дна!"
Ямы - вечности вершины!
Бочки Божьего вина!!
 
 
 
* * *
 
Не плачь, сынок, на папиной могиле,
ведь папа не был никогда.
Мы - облака парящей пыли.
Белиберда.
 
Но в этих всполохах беспечных,
пустых улыбках бытия
скользят фрагменты формул вечных...
Прости меня.
 
 
 
* * *
 
Что может быть смешней себя?!
Полуслепого, чуть живого...
Словечко детское "нельзя"
звучит теперь опять сурово.
 
Уже не матушка, а смерть
перстом костлявым грозно машет.
Свистит судьбы срамная плеть.
Марионетка пляшет... Пляшет!
 
 
 
* * *
 
Мозг распускает нити дней.
Душа прозрачней, легче, тоньше.
Сквозь шели узкие дверей
вползает тьма, - всё больше, больше...
 
Кружат песчинки на юру,
остатки меркнущего ego.
Как жалко, я  не весь умру!
Зачем ты мёртвым снишься, небо?
 
 
 
* * *
 
Ты знаешь, я хочу умереть.
Носом упасть в траву,
услышать букашек сухую медь,
жить начать наяву.
 
Пусть карабкаются жуки
в моем заполошном мозгу.
Краснознамённые червяки
танцуют гопак на лугу.
 
 
 
* * *
 
Будет беспечно расти трава
сквозь дыроколы глаз.
Тело рассыпется, точно халва,
в тысячу первый раз.
 
Неумолимо пластинку судьбы
вращает времён острие.
Путник, не ведающий тропы,
опять забредет в бытиё.
 
 
 
* * *
 
Когда-нибудь в каком-нибудь конце,
когда-нибудь в каком-нибудь начале
мы вспомним о невидимом лице,
которое лишь в зеркале встречали.
 
Мы вспомним восхитительную плоть,
с которой столько лет дружили...
Какие сны устроил нам Господь,
чтоб мы сквозь время переплыли!
 
 
 
* * *
 
Сон священней прогаммы "Время".
Напряжённый ночной эфир
разорвет заскорузлое темя,
что-то всхлипнет и выйдет в мир...
 
Ты не верь, не проси, не бойся.
Лишь на яркий огонь лети.
Таково мотылька устройство,
нет иного ему пути.
 
 
 
* * *
 
Ни жив, ни мёртв.
Закончена земля,
а впереди, по Гоголю,
дорога.
 
И ты ползёшь на свет,
классическая тля.
Солярный зайчик,
проводи до Бога!
 
 
 
* * *
 
Работай, повторяй себя,
как потаённую молитву.
Не радуясь и не скорбя,
тащи свой прах сквозь бред и битву.
 
Пусть кружится сознании рой
во сне неведомого Бога.
Пройдём сквозь все, придём домой
и сбросим обувь у порога.
                                                          
Прости-прощай, моя дорога!
 
 
 
* * *
 
За порогом ловушки страданья
поджидает нас пустота.
Позади лабиринты сознанья.
Нету больше вокруг ни черта.
 
Только небо, бесцветное небо
да свободы крутой алкоголь.
Ничего персонажу нэ трэба.
Дайте занавес, кончена роль!
 
 
 
ПОСЛЕСЛОВИЕ
 
Как хорошо, что нету дня!
Как хорошо, что нет Петрова!
Как хорошо, что нет меня
И ночи нет...
 
Одно бесформенное слово.
 
2001
 
 
 
 
Дума о Граале
 
 
 
1. ДВОЕ НА КАЧЕЛЯХ
 
Косточка по косточке
тук-тук-тук.
Ерзает в утробушке
Милый друг.
 
Дружно мы качаемся
В тем-но-те.
Страстно прижимаемся
к пу-сто-те.
 
 
 
2. НА СТАРТ! ВНИМАНИЕ!! МАРШ!!!
 
Между калом и мочою
Начинаю суету.
Пуповинной бечевою
Мерю первую вкрсту.
 
А-х-х! Теперь не отвертеться,
приказали выходить.
Бьется маленькое сердце.
Еле вылез. Надо жить.
 
 
 
3. 1953 ГОД
 
Давным-давно водила мама
меня вдоль Карповки гулять.
Внутри заброшенного храма
кричали дети: "Не стрелять!"
 
У бани люди пили пиво.
Скользил на тачке инвалид.
Всё было чинно и красиво,
лишь не хватало пирамид.
 
 
 
4. МЫЛЬНАЯ ОПЕРА
 
В детстве мыл головку члена,
тёр под теплою струей.
Мыло пело, пела пена, -
член вдруг сделался б-о-о-льшой.
 
Он смотрел, смотрел надменно
на смущенного меня,
повелитель твари тленной,
узник нижнего белья.
 
Диктатуру крайней плоти
проповедовал лингам.
Вдруг! Зашелся в белой рвоте
и согнулся пополам.
 
 
 
5. ДУМА О ГРААЛЕ
 
Я сижу на унитазе.
Созерцаю потолок.
Что-то из меня вылазит.
Может быть, я тоже Бог?!
 
В каждом атоме фекалий
спрятан собственный Грааль.
Ну, а что там будет дале
Не Моя уже печаль.
 
 
 
6. СВЕРХ-ВАЛЬС
 
По улице прозрачной и пустой
(пока в листву деревья не одеты)
на пару с мировой тоской
переставляю старые штиблеты.
 
Она меня вскормила, словно мать,
дав указанье:
почаще надо умирать
еще в сознанье,
 
с философом безумным танцевать
вальс-обреченность,
и гибелью своею управлять,
используя летальную наклонность.
 
Катись под горку мой менталитет!
Развейся эго!!
"Я" кончилось. Его в помине нет.
Волторна ветра. Скрипка снега.
 
 
 
 
7. ТАНГО
 
На улице, в компании, в метро
я слушаю мелодию простую.
В ней танго истины, оно про то,
что я люблю другую.
 
Другую жизнь, другое я,
какую-то нездешнюю свободу,
где ветер, воплощение меня,
листает ослепительную воду.
 
 
 
8. ПЕСЕНКА МЕРТВЫХ
 
Фантомы наших одиночеств
блуждают в глубине аллей.
Не надо никаких пророчеств,
скорей чего-нибудь налей!
 
Сыграй мне песенку смешную
о безысходности любви
и девку глупую, земную
на острова к нам позови.
 
 
 
9. РЕЦЕПТ
 
Прими лекарство навсегда
и прошлое забудь.
Ни рыбки больше, ни труда.
Перед тобою путь.
 
Дорога странная, как сон,
мерцает в никогда.
И никакой вечерний звон
не долетит сюда.
 
2001-2002