Кабанов Александр Михайлович: другие произведения.

Лелея розу в животе

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 109, последний от 18/02/2003.
  • © Copyright Кабанов Александр Михайлович (alexk@tv-park.kiev.ua)
  • Обновлено: 13/05/2002. 36k. Статистика.
  • Сборник стихов: Поэзия
  • Оценка: 7.91*23  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Предлагается для номинации на конкурс "Тенёта-2002" по категории "Сборник стихотворений".

  • 
    
    Мосты
    
           1
           Лишенный глухоты и слепоты,
           я шепотом выращивал мосты -
           меж двух отчизн, которым я не нужен.
           Поэзия - ордынский мой ярлык,
           мой колокол, мой вырванный язык;
           на чьей земле я буду обнаружен?
           В какое поколение меня
           швырнет литературная возня?
           Да будет разум светел и спокоен.
           Я изучаю смысл родимых сфер:
           пусть зрение мое - в один Гомер,
           пускай мой слух - всего в один Бетховен.
    
           2
           Слюною ласточки и чирканьем стрижа
           над головой содержится душа
           и следует за мною неотступно.
           И сон тягуч, колхиден. И на зло
           Мне простыня - галерное весло:
           тяну к себе, осваиваю тупо.
           С чужих хлебов и Родина - преступна;
           над нею пешеходные мосты
           врастают в землю с птичьей высоты!
           Душа моя, тебе не хватит духа:
           темным-темно, и музыка - взашей,
           но в этом положении вещей
           есть ностальгия зрения и слуха!
    
    
           Говорящий колодец
    
           Донкихочется мне: сквозь лазурные выи степей,
           сквозь лозу винограда, примятую лаем овчарок,
           возвратиться к тебе, азиатских пригнать лошадей,
           запах страсти одеть в раскаленную кожу гречанок.
           Задремаю в тебе, словно жертвенный нож в глубине
           голубиных очей. И в ничейных объятьях шалавы
           утомленно проснусь, потому что почудилось мне:
           заунывная степь и степенная поступь расправы
           надо мной и тобой. Расставание - легче любви,
           здесь, в таврийском краю, населенном травой и людьми,
           сердце - тише воды, а чуть выше моей головы -
           говорящий колодец, который оставили мы.
           Опускаешь ведро, выпускаешь лебедку из рук,
           и она улетает, звеня, улетает на юг,
           и тяжелая цепь так тебе благодарна, мой друг,
           за пустую свободу - издать металлический звук.
           Быть непонятым - это избитый удел меньшинства,
           Темнота не влюбилась, а просто впервые ослепла.
           Донкихочется мне: и колодец диктует слова,
           разбавляет водой, укрепляет присутствием пепла...
    
    
           Слово беглое
    
           1
           Где-то, может быть, на юге,
           может быть, в иной печали -
           мы не знали друг о друге
           и себя обозначали:
           тенью, выпавшей в осадок
           наших крыльев босикомых
           и фольгой от шоколадок -
           до убийства насекомых.
    
           2
           Две канальи на канале,
           порыбачив беззаботно,
           окунали-выкунали
           окуней в ночные окна
           распружиненных гостиниц.
           А на рейде, еле видно,
           русской задницей эсминец
           барражировал обидно.
    
           3
           Где-то, может быть, в дороге,
           прикорнув у облепихи,
           нам смотреть на все тревоги
           сквозь вино из Лепетихи,
           чтоб не верилось, как будто
           мы не встретились, робея,
           где барахтается бухта
           в духоте гиперборея,
    
           4
           где отсвечивает синим
           силуэт старинной башни,
           где мечтаешь о России,
           как мечтают о вчерашнем.
    
           Может быть, вернуться снова
           и придумать на досуге -
           слово беглое и слово,
           что останется на юге?
           Или, может, все остыло,
           и твою печаль тревожит
           то, что есть, и то, что было,
           или то, что быть не может?
    
    
    
           *****
           Мы все - одни. И нам еще не скоро -
           усталый снег полозьями елозить.
           Колокола Успенского собора
           облизывают губы на морозе.
           Тишайший день, а нам еще не светит
           впрягать собак и мчаться до оврага.
           Вселенские, детдомовские дети,
           Мы - все одни. Мы все - одна ватага.
           О, санки, нежно смазанные жиром
           домашних птиц, украденных в Сочельник!
           Позволь прижаться льготным пассажиром
           к твоей спине, сопливый соплеменник!
           Овраг - мне друг, но истина - в валюте
           свалявшейся , насиженной метели.
           Мы одиноки потому, что в люди
           другие звери выйти не успели.
           Колокола, небесные подранки,
           лакают облака. Еще не скоро -
           на плечи брать зареванные санки
           и приходить к Успенскому собору.
    
           *****
           Я сам себя забыл о жизни расспросить,
           так забывают свет в прихожей погасить
           и двери перед сном закрыть на шпингалет.
           Я принял эту жизнь. Надежней яда - нет.
    
           Зима - все на мази, все схвачено, браток:
           на каждое мгновенье придуман свой шесток,
           бензин подорожал, провинция в грязи.
           Шофер моей души, прошу, притормози!
           Застынь, застопорись и выпей натощак
           двойной одеколон студенческих общаг.
           Отчизны не видать - сплошные закрома.
           Шофер моей души, не дай сойти с ума,
           услышав костный хруст промерзших деревень.
           И в лучшие стихи - мои слова одень.
           Как в ярые меха с боярского плеча,
           одень стихи мои в рычанье тягача:
           пусть лязгает полями и согревает вас
           печальное чудовище моих бессонных глаз.
           Все схвачено, браток. Врагов понамело.
           Чу! Кто-то постучался в лобастое стекло:
           вот так, вечерним летом, стучится мотылек,
           как будто женский пальчик в простреленный висок!
           Остановись, мгновенье, в краю родных осин!
           Шофер моей души, финита ля бензин!
           Какой сегодня век? - Четверг, браток, четверг.
           А обещали - жизнь. А говорили: "Снег"...
    
    
           Аппансионата
    
           Море хрустит леденцой за щеками,
           режется в покер, и похер ему
           похолодание в Старом Крыму.
           Вечером море топили щенками -
           не дочитали в детстве "Му-му".
           Вот санаторий писателей в море,
           старых какателей пансионат:
           чайки и чай, симпатичный юннат
           (катер заправлен в штаны). И Оноре,
           даже Бальзак, уже не виноват.
           Даже бальзам, привезенный из Риги,
           не окупает любовной интриги -
           кончился калия перманганат.
           Вечером - время воды и травы,
           вечером - время гниет с головы.
           Мертвый хирург продолжает лечить,
           можно услышать, - нельзя различить,-
           хрупая снегом, вгрызаясь в хурму,-
           море, которое в Старом Крыму.
    
           ******
           Вечно-зеленая накипь холмов. Алиготе.
           Словно кофейник, забытый на общей плите,
           берег, предчувствуя море, сбегает во вне, -
           ближе к волне, в лошадиной своей наготе.
           Стол полирован. Сельдью прижат сельдерей,
           Брынза, еще не расстрел, но бледна и дырява,
           и репродуктор орет, и орава детей.
           И на иконе вырванных с мясом дверей -
           влажный язык волкодава.
           Вот и налили, и выпили, морщась в рукав,
           сквозь волосатые ноздри пары выдыхая.
           "Что там с погодой?" Хозяин трактира лукав -
           снова налив, отвечает: "Погода плохая"
           Каждый по-своему жив и по-своему прав,
           но почему не посажен на цепь волкодав?
    
           Фонтанго
    
           Водевиль, водяное букетство, фонтан - отщепенец!
           Саблезубый гранит, в глубине леденцовых коленец,
           замирает, искрясь, и целует фарфоровый краник -
           Так танцует фонтан, так пластмассовый тонет "Титаник"!
           Так, в размеренный такт, убежав с головы кашалота,
           окунается женская ножка, в серебряных родинках пота:
           и еще, и еще, и на счет поднялась над тобою!
           Так отточен зрачок и нацелен гарпун китобоя.
           Под давленьем воды, соблюдая диаметр жизни,
           возникают свобода пространства и верность Отчизне,
           и минутная слабость - остаться, в себя оглянуться,
           "но", почуяв поводья, вернуться, вернуться, вернуться! -
           в проржавевшую сталь, в черноземную похоть судьбы
           и в пропахшие хлоркой негритянские губы трубы...
    
    
           *****
    
           Я на себя смотрю издалека
           зрачком непревзойденного стрелка
           и целю в скороспелый опыт свой
           отточенною стрелкой часовой.
           Зачем я разговариваю с Вами?
           нездешними, грядущими губами
           благодарю за то, что это - Вы?
           Покойный век в прыщавый лоб целую,
           чтоб незаметно сплюнуть. Почему я
           Вас презираю с силою любви?
           В районе сердца, в области груди
           мои слова прописаны. Приди,
           приди, отчизна, в звании Поэта!
           и, даже грязь, улыбкой освети!
           Над миром тьма. Четвертый месяц лета.
           Бессильна смерть. И есть тому причина -
           я жизнью болен так неизлечимо,
           что женщина любимая боится
           хроническим бессмертьем заразиться.
           И остается: ангелу - кружить,
           Вспорхнув с декоративного камина,
           А мне - писать, а Вам - при этом жить,
           Мои стихи в камине ворошить -
           банальное горит неповторимо.
           И остается только морщить лбы,
           дрянной портвейн потягивать из фляги,
           смотреть на звезды и считать столбы,
           завернутые в праздничные флаги.
    
    
    
    
            *****
    
           На Страстной бульвар, зверь печальный мой,
           где никто от нас - носа не воротит,
           где зевает в ночь сытой тишиной
           сброшенный намордник подворотни.
           Дверью прищемив музыку в кафе,
           портупеи сняв, потупев от фальши,
           покурить выходят люди в галифе,
           мы с тобой идем, зверь печальный, дальше.
           Где натянут дождь, словно поводок.
           кем? Не разобрать царственного знака.
           Как собака, я, до крови промок,
           что ж, пойми меня, ведь и ты - собака.
           Сахарно хрустит косточка-ответ:
           (пир прошел. Объедки остаются смердам.)
           если темнота - отыщи в ней свет,
           если пустота - заполняй бессмертным?
           Брат печальный мой, преданность моя,
           мокрый нос моей маленькой удачи,
           ведь не для того создан Богом я,
           чтобы эту жизнь называть собачьей?
           Оттого ее чувствуешь нутром
           и вмещаешь все, что тебе захочется,
           оттого душа пахнет, как метро:
           днем - людской толпой, ночью - одиночеством.
    
            *****
    
           Молчат ниверьситетские сады,
           садысь, биджо, на краешек ля-ля,
           Отечество, спасибо за труды!
           Любил (*бал)? Не видно с корабля.
           За этот хаос в сонной голове,
           за этих яблонь голые ряды,
           за хлеб и соль на мокром рукаве.
           Отечество, спасибо за труды!
           Когда перед тобою свет и тьма -
           в две задницы сомкнут свои ряды,
           не все ль равно, куда сходить с ума,
           кого благодарить за все труды?
           Не все ль равно, улыбка или пасть
           в твоих садах последует за мной?
           Зима сменяет зиму. А зимой -
           на чьих коленях яблоку упасть?
    
            Сон в кипарисовых струях
    
           Мы не уходим. Смерть мудрей и старше
           любви, Отчизны; и, порой, она
           мне так напоминает возвращенье
           к любви, Отчизне, к жизни, наконец.
           Она рифмует и она ревнует,
           а ты ее совсем не замечаешь:
           в строю агав, в полночном лае псов,
           в гробах, которые несут навстречу
           твои друзья. И воздух обожжен,
           и слепотой зрачок вооружен.
           Мы не уходим. Легче написать,
           посплетничать за рюмкою цикуты.
           чем полюбить. Опустошенный речью, -
           ты ловишь кипарисовые струи,
           как в первый раз, последние минуты...
    
           Исторический романс
    
           Отливал синевой и молился поленьям смолистым
           колченогий топор во дворе анархиста. И чистым,
           свежевымытым телом, просторной, холщовой рубахой
           покорялась деревня. И шея белела над плахой.
           И входили войска: грохоча, веселясь, портупея.
           В это страшное время в любви признавался тебе я.
           В сумасшедшей стране (топоров, полуправд, полуистин)
           Бог прощает того, кто себе не прощает корысти,
           кто себе не прощает: ни Бога, ни черта, ни друга.
           Пробуждается страх - и готов умереть от испуга.
           Наша память болтается, словно колхозное вымя
           между ног исторических дат. Называется имя,
           называется город, а дальше, немного робея, -
           дом, подъезд, где в любви признавался тебе я...
    
    
            *****
    
           Мир недосказан. И оставлен нам
           в незавершенной прелести мученья,
           как женщина - обыденным словам
           уже не придающая значенье.
           Достигнув совершенства в немоте,
           уныло мореходствуя над рифмой,
           я понимаю, что - бессилен стих мой,
           замешанный на крови и воде -
           Пред музыкой, одетой в кружева
           осенних рощ. Перед тобой, Россия,
           любовь моя бессильна, и слова -
           лишь способ выражения бессилья.
           Я знаю: твой полночный бег светил
           и все вокруг, в своем движеньи новом,
           придумал тот, кто воплотил
           и не открылся ни единым словом.
    
            *****
    
           Лелея розу в животе
           ладонью мертвого младенца,
           ты говоришь о чистоте
           под белым флагом полотенца.
           В пеленках пенистых валов
           пищат моллюски перламутра,
           крадутся крабы кромкой утра,
           и разум - ящероголов.
           И выползают из воды,
           вздымая тучные хребтины,
           морские ящеры. И ты
           им обрезаешь пуповины.
           Они рычат одни в одно,
           буравя крыльями лопатки.
           Морское дно обнажено.
           Беременность. Начало схватки!
           Покуда рыцарь не зачат,
           иные вводятся законы.
           Не ищут драки - лишь рычат -
           новорожденные драконы.
           Лишь вертит головой маяк
           в наивных поисках подмоги.
           Выходят евнухи в моря -
           и волны раздвигают ноги...
    
           Отъезд
    
           (поезд + 620, "Херсонец")
           Прежде всего:
           чьи-то прощальные губы,
           запах раздавленных завтраков,
           пыль террикона-
           Фирменный поезд
           Небритой щекой лесоруба
           сонно уткнулся
           в людской муравейник перрона
           Прежде всего:
           я уезжаю отсюда -
           в город почтовых ларьков
           и расплавленных плавней.
           Тише воды,
           в роли немытой посуды -
           можно разбиться от счастья! -
           но будет забавней:
           Тронется поезд,
           выпью вишневой настойки,
           пальцами щелкну
           и усмехнувшись проводнице,
           выйду в заплеванный тамбур,
           тесный настолько,
           что невозможно руку поднять
           и застрелиться,
           прежде всего...
    
            *****
    
           Фиолетовой, густой сиренью Таврии
           я весной заправлю ручку наливную.
           В этом воздухе - по-женскому - кентавровом,
           столько нежности и прыти! Я ревную.
           Я ревную в лошадином знаменателе,
           ты - кокетливо смеешься надо мною,
           Обещаешь быть послушной и внимательной,
           Я не руки умываю - ноги мою.
           Мы поскачем, но, до первого издателя,
           от которого (которой) я не скрою -
           нелегко быть в лошадином знаменателе,
           оставаясь половиною мужскою.
    
    
    
           ****
    
           Бушпритом корябая то, что еще
           подвыпивший боцман не принял в расчет,
           корабль предчувствует и, постепенно,
           сквозь дымку, одетую в брызги и пену,
           себя на привычную гибель несет.
           В такую погоду, в такую Елену -
           обкуренным ногтем царапаешь стену
           приморской гостиницы. Рядом с тобой
           швейцар освещает казенным затылком
           кораблик, зачатый шампанской бутылкой,
           а где-то, за дверью, робеет прибой.
           И ты, заслонившись вечерней газетой,
           прочтешь про убийство в гостинице этой -
           и на фотографии собственный труп,
           накрытый газетой, узнаешь не сразу.
           И вспомнишь слова, недоступные глазу,
           и вспомнишь глаза, недостойные губ.
    
    
            *****
           Возле самого-самого синего,
           на террасе в оправе настурций,
           я вкушаю вино Абиссинии,
           и скрипит подо мной обессилено,
           сладко плачет бамбуковый стульчик.
           Там, на рейде, волна полусонная,
           сухогруз, очертания мыса -
           замусолены всеми муссонами.
           Подскажи, чем тебя дорисовывать:
           высотой, глубиной или смыслом?
           Что оставить на этом листочке -
           шорох моря из радиоточки?
           или кромку песчаного берега,
           или крону упавшего дерева,
           может, свет - сквозь оконный проем?
           пусть над ним мотылек полетает.
           Оттого ли ты, горе мое,
           что для счастья тебя не хватает?
    
    
           *****
    
           Как виноград, раздавлен был и ты.
           Волынки надрывали животы,
           кудахтал бубен, щурилась гармонь,
           танцор ногами разводил огонь,
           на вертелах, ощипанная впрок,
           шальная дичь летела на восток!
           А рядом, вдоль осиновых оград,
           в давильнях целовали виноград.
           Слепила и дурманила глаза
           лазурная и черная лоза:
           - Мы вместе, брат, мы вместе - ты и я,
           - Накрытые ступнею бытия,
           еще не знаем, равные в одном,
           какое это счастье - быть вином! -
           когда в тебя, который год подряд,
           любимая подмешивает яд!
    
            *****
    
           В Месопотамии, там,
           где барабаны кочевников
           нежно обтянуты кожей
           плененных и ветреных женщин.
           я просыпался под эту
           печальную, дикую музыку
           и замирал, превращаясь
           в орудие слуха и зрения.
           Сердце (и всадник, и лошадь)
           за волосы приподнималось
           над Тамутамской трясиною.
           Шли носороги,
           и сахарный рог альбиноса
           был погружен
           в золоченую чашу тумана.
           Завтра, под утро,
           немытое племя масаев
           съест мою белую плоть,
           и берцовая кость им
           будет служить
           барабанною палочкой. Что же:
           - Здравствуй, любимая!
           И разреши мне ударить...
    
    
           Атлантов омут
    
           Когда ручей тишайшее рече,
           прохладной шеей выгнувшись в ключе,
           над лебедою, ночною порою.
           Мир замирал, как скрипка на плече,
           перед игрою.
           И вновь звучал, не требуя смычка,
           одною нотой древнего сверчка,
           в одной из комнат,
           затем в лесу, затем опять в лесу
           моей квартиры, спящей на весу -
           Атлантов Омут.
           Атлантов тьма белеет тяжело,
           опять воды на кухне натекло,
           а ты, святая,
           на ужин съев куриную звезду,
           читаешь у плиты сковороду,
           желудок мой надеждами питая, -
           как запятая...
    
           *****
    
           Сентебряцая и колокольча,
           вертикально веной трубя,
           что ж ты, сердце мое, сердце волчье,
           принимаешь любовь на себя?
           Что ж ты, сердце мое - самоволка,
           отчего не боишься уже
           сжатых намертво, словно двухстволка,
           вороненых коленей драже?..
    
           В тишине земляничного мыла,
           в полумраке расплющенных дней,
           эта женщина кажется милой -
           на простреленной шкуре моей.
    
           *****
    
           Переливистей форели и печали,
           нам баклуши бить и ваши плечи гладить,
           в двух щепотках подавать ночной халатик,
           в коем ласточки о ливнях лопотали.
           Фраернулись эти волны. Отзвучало
           бедный чико, так и ты навеки сгинешь.
           Жопа в мыле у аркадьевских причалов -
           видно к шторму. Отойди от штор, простынешь.
           Кушай вишни в проштампованной постели,
           словно в прошлом - так знаком пододеяльник,
           так печально за окном шипит паяльник
           и блестит шальное олово форели.
           Вот еще немного смысла и немного
           надподсолнечного масла на ожоги.
           Ты выходишь из себя: и слава Богу!
           Слава Богу за отрубленные ноги.
    
           *****
    
           Мой милый друг! Такая ночь в Крыму,
           что я - не сторож сердцу своему.
           Рай переполнен. Небеса провисли,
           ночую в перевернутой арбе,
           И если перед сном приходят мысли,
           то как заснуть при мысли о тебе?
           Такая ночь токайского разлива,
           сквозь щели в потолке, неторопливо
           струится и густеет, августев.
           Так нежно пахнут звездные глубины
           подмышками твоими голубыми;
           Уже, наполовину опустев,
           к речной воде, на корточках, с откосов -
           сползает сад - шершав и абрикосов!
           В консервной банке - плавает звезда.
           О, женщина - сожженное огниво:
           так тяжело, так страшно, так счастливо!
           И жить всегда - так мало, как всегда.
    
           Постсексуалы
    
           Покачиваясь в амфоре одесского "Икаруса",
           я Вам шептал о ветренном и одиноком парусе.
           Я Вам мусолил Кушнера, я Рейна Вам насвистывал
           и пальчиком Лимонова - под юбкою неиствовал!
           Затем: диван, лобзания, "известные" усилия -
           так действует поэзия, (особый вид насилия!).
           Вино в стихах, отдельная квартира от родителей,
           А хочешь, будь Юпитером, быком-производителем,
           Но! Не ломай просодию, читай стихи взыскательно
           иначе, не получится. Не даст. И окончательно.
           Запомнить - дело плевое, но перед Вашей плевою -
           ну что такое - правая и что такое - левая?!
           Бессмертные, пошлейшие. Нас вывезут в Аркадию,
           к Овидию - на видео, и с бабелем - на катере!
           Нас вывезут чиновники, рифмовником грозящие:
           Неужто, вы, бегущие и по волнам скользящие?
    
           Новый Шекспир
    
           Большие мотыли,
           мохнатые кудесники, авгуры,
           страшилища ночные,
           осипшими крылами хлопоча,
           В пылу библиотек,
           в нетронутых садах макулатуры -
           летайте, расшибайтесь!,
           блаженствуйте на лезвии луча.
           Хотел сказать: Свеча, -
           да спички почему-то отсырели,
           хотел на ощупь вымолвить: Гори!..
           Отелло спал в задушливом мотеле,
           лишь мотыли на шторах шелестели
           и молоком мерцали изнутри.
           - Подай платок,
           приди ко мне ОТТУДА,
           с плацкартных полок
           книжного тепла.
           Где жизнь и смерть -
           лишь насморк и простуда -
           одной иглой прошитые крыла.
    
    
           *********
    
            Олесе
    
    
           О чем с тобой поговорить,
           Звереныш мой? Зима. Охота,-
           порою, свитер распустить,
           чтоб распустилось в мире что-то.
           На ветках и в карманах - голь,
           страна, одной рукой страничит,
           другой - дарует боль. И боль -
           здесь с вдохновением граничит.
           О, этих дач морозный чад,
           раздетый алкоголь, обеды.
           Ты одиночествам беседы -
           не верь: счастливые молчат!
           Звереныш мой, минувшим летом
           я сам себя не замечал,
           и тысячи стихов об этом
           тебе, родная, промолчал.
           Теперь - зима, широколобость
           церквей, больничный хрип саней.
           И еле слышно пахнет пропасть
           духами женщины моей...
    
    
    
           В. Глоду
           *****
    
           Играла женщина в пивной
           за полюбовную зарплату,
           И поцарапанной спиной
           мне улыбалась виновато.
           Дрожа в просаленном трико
           под черным парусом рояля,
           Слегка напудренным кивком
           на плечи музыку роняя.
           Играла, словно мы одни,
           забыв на миг пивные морды,
           И пальцами делила дни
           на черно-белые аккорды.
           Над чешуей в клочках газет
           привычно публика рыгала,
           И в одноместный туалет -
           тропа бичами заростала.
           И в лампочке тускнела нить,
           теряя медленно сознанье,
           как будто можно изменить
           нелепой смертью мирозданье.
           Играла женщина! И жаль
           ее мне было за улыбку,
           И под подошвою педаль
           блестела золотою рыбкой...
    
           *****
    
           Деревянные птицы настенных часов,
           перелетные птицы осенних лесов.
           За отсутствием времени, дров и слуги,
           первых птиц - расщепи и камин разожги,
           а вторых, перелетных - на этом огне
           приготовь и отдай на съедение мне.
    
           Виноградная гроздь. Сквозь мускатные чичи
           проступает ночное томление дичи -
           самой загнанной, самой смертельной породы,
           сбитой слету, "дуплетом" нелетной погоды.
    
           Не грусти, не грусти, не старайся заплакать,
           я тебе разрешил впиться в сочную мякоть,
           я тебе разрешил из гусиного зада -
           выковыривать яблоки райского сада!,
           авиаторов Таубе, аэропланы.
           Будем сплевывать дробь в черепа и стаканы,
           И не трудно по нашим губам догадаться -
           Поздний ужин. Без трех поцелуев двенадцать.
    
    
           *****
    
           Выйду из себя - некуда идти,
           а приду в себя - прихожу к тебе.
           Словно шар земной - белкой раскрути:
           или в январе, или в октябре
           Встретится в саду старая скамья,
           цвета отставных, хрупких бригантин,
           Спросишь ты меня: приходил ли я?
           И душа шепнет: нет, не приходил.
    
           На южном базаре
    
           Там фыркает форель из венского фарфора
           и камфорою пахнет в начале разговора.
           и сердце не болит, что умирать - не скоро.
    
           Светает так легко, и, видно, неспроста
           не жалует себя ночная темнота,
           где листопад похож на чтение с листа.
    
           Пивные погреба, ломбарды и лавчонки,
           соленые орешки, соломенные челки,
           ворованный огонь божественной печенки!
    
           Воздушные шары, надутые "на шару",
           взмывают над тобой. И тянутся в кошару
           остриженных овец руины светлых рун.
    
           Базарное светло, трепло и терпеливо!
           копченые лещи, процеженное пиво,
           рахат-лукум, халва. Хвала тебе, ханум!
    
           Отдохновенье душ - в признании других,
           в базарном торжестве подарков дорогих.
           Не нужно, не жалей, купюрами хрусти
           и щедростью своей - любимую прости!
           Она перед тобой. Она твоя настолько,
           что меркнут все стихи, все сладости Востока,
           все мысли о себе. Произведен расчет:
           "и фыркает форель, и камфора цветет...
    
           *****
    
           Я приближен к твоим рукам!
           Так, на утлых, пальмовых лодках,
           островитяне к материкам
           приплывают за метео (с водкой?).
           Я приближен к твоим "прости"
           увеличенной силой зренья.
           И пускай на моей совести
           о тебе ни стихотворенья:
           Бубенец на одну версту,
           Айловьюга на две ночевки!
           Я в тебе, как язык во рту -
           что ты хочешь сказать? О чем ты?
    
           Весна в Таврическом саду
    
           День айседоров и протяжен,
           как будто выстиранный шарф.
           Ворота пьют на брудершафт
           из навесных замков и скважин!
           И, заложив "за воротник",
           ворота валятся в цветник
           И прижимают грузной тенью
           сирень.
           И ржанье ржавчины, и шепот
           в пазах, меж пальцами травы,
           И запах спиленных решеток,
           и статуя, без головы,
           плывет задумчиво у входа.
           До синевы, до небосвода
           процежен воздух ранних слив!
           А мы сегодня в капитанах,
           и сад - сидит на чемоданах,
           и ожидается разлив.
           Когда, отмаявшись в апреле
           и настоявшись на руках,
           Речная тина, еле-еле -
           звенит в тарншейных
           позвонках!
           Разочарованное чудо:
           весенний ливень, слой слюды.
           И подходящая посуда -
           ночные волчии следы-
    
           *****
    
            Моя летающая клеть
            еще не научилась петь:
            и тишину, и тень, и тенор
            себе присвоил сдохший кенарь,
            оставив золоту - блестеть.
            О, сколько воздуха и прыти,
            зерна, закрытий и открытий! -
            впитали прутья и кольцо -
            на нем висит (а, впрочем, редко)
            моя летающая клетка,
            мое крылатое лицо.
            Весна моргает несвободно
            сквозь пальцы морга и ОСВОДа
            в надежде ересь рассмотреть.
            Но обнаружит - кто угодно,
            что так пуста
            и - так СВОБОДНА! -
            моя летающая клеть.
    
           *****
    
           Выкуришь сигарету - вот и прошла минута.
           Нету счастливей казни, чем говорить кому-то,
           спрятанному в портьерах воздуху, канарейке:
           - Вот и прошла минута. Кончиличь батарейки.
           с женщиной не простишься, скомкаешь все конверты,
           выкуришь сигарету и заживешь по-смерти,
           И по тебе надрывно будут гудеть под утро
           дачные электрички: "Вот и прошла минута"
           Церковкой и люцерной, Моцартом и цикутой,
           вечностью надышаться, словно одной минутой!
           Птичка уснула в клетке. Воздух горчит вечерне.
           И ожидает сердце - новое назначенье...
    
           *****
    
           Час неровен, и бес - не в ребро,
           а в Рембо!
           Ум за опиум крымских акаций.
           Удивление Ли или нежная Бо.
           Кто на что в этой жизни Гораций?
    
           *****
    
           Еще темно и так сонливо,
           что говорить невмоготу.
           И берег спит и ждет прилива,
           поджав колени к животу.
           Желтее корки мандарина,
           на самом краешке трамплина
           встает на цыпочки звезда.
           И, словно вплавь, раздвинув шторы,
           еще по локоть кистеперый,
           ты возвращаешься туда,
           где в раскаленном абажуре,
           ночная бабочка дежурит -
           и свет, и жизнь, и боль впритык!
           Ты возвращаешься в язык,
           чтоб слушать -
           жалобно и жадно -
           рассвет, подвешенный за жабры,
           морской паром, по-леера
           запруженный грузовиками,
           грушевый сад, еще вчера
           набитый по уши сверчками!
           Простор надраен и вельботен,
           и умещается в горсти.
           И ты свободен. Так свободен,
           что некому сказать: "Прости..."
    
           *****
    
           Рыжей масти в гостиной паркет -
           здесь жокей колдовал над мастикой.
           И вечерний бутылочный свет
           был по вкусу приправлен гвоздикой.
           За щекой абажура опять -
           то ли Брамс, то ли шум Гелеспонта.
           Хоть кента приглашай забухать,
           хоть кентавра купай из брансбойта!
           Вот стихов удила - поделом,
           видно, выдохлись лошади эти.
           И осталось уснуть за столом
           и проснуться. В грядущем столетьи.
    
          *****
    
    Оставим женщин сплетничать в саду,
    греметь посудой, колдовать еду.
    Оставим их, не видевших друг друга,
    пожалуй, год. И коль не брать в расчет:
    ни телефон, ни наших писем с юга,
    ни наших книг босяцкий переплет.
    А новые наряды? Жизнь течет
    внутри разлук спасательного круга.
    Жизнь происходит наспех. Молодым -
    что не кури - все выдыхаешь дым
    Отечества. Верблюды и ковбои.
    Мы обещали женщинам Париж!
    каштанов жар и хлад берлинских крыш,
    Италии влюбленное любое!
    О, море "о", сквозь ад поспешных "да"
    "на собственные денюшки уедем,
    на белом пароходике умчимся,
    на утреннем, заморском тити-мити"
    И больше не вернемся никогда!
    И больше никогда вернемся не.
    Оставим их. Сгорим в одном огне -
    за пару слов, за парусник вдали,
    за то, что мы исполнить не смогли.
    Все дальше век, все ближе небеса,
    все тише наших женщин голоса.
    
    И. Полищуку
    *****
    
    Был полдень, полный хрупкой тишины
    и свежести раздавленных арбузов,
    и горизонт, вспотевший со спины,
    лежал, как йог, на мачтах сухогрузов.
    На набережной отдыхал народ,
    под мышками каштанов, под кустами,
    курили проститутки всех пород,
    устало обнимаясь с моряками.
    И пахло пивом у причальных тумб,
    машинным маслом, сажей и духами,
    и небо, под прицелом мачт и труб,
    молчало, прикрываясь облаками.
    В саду оркестр начинал играть
    мелодии из старых водевилей,
    И мне хотелось музыкою стать,
    чтоб под нее прощались и любили.
    
    *****
    
    Озябший огонек сутулился в ночи,
    присев передохнуть на краешек свечи,
    присел и задремал, уткнувшись лбом в стекло-
    шади в ночное шли, поводья закусив,
    томи-и-тельно и долго (здесь авторский курсив).
    Речь-ная тишина. Рыбачьи шалаши.
    Весна и весел всхлип: "Шаландыш, не дыши!
    Уставших не буди." В заброшенном дому -
    так тихо и светло бывает одному,
    что небо узнаешь по привкусу земли,
    и, с губ твоих вспорхнут ночные мотыли -
    крылатые зрачки целованных очей.
    Так тихо и светло, как будто ты - ничей.
    Среди лечебных трав, кореньев, сигарет
    есть книжный корешок и Пушкина портрет,
    и язычок свечи, которым повторишь:
    Шаландыш, не дыши! И ты, мой друг, сгоришь.
    
    *****
    
    "Крутится-вертится шар голу,
    крутится-вертится шар голу"-
    Бой часов в запыленном углу,
    полуголые лежим на полу.
    Голубь в окне шаркает, голу-
    бь в окне шаркает, го,
    проглотивший изношенную иглу
    проигрывателя - "Переможцю в ГО".
    И поэтому - как на тебя не ложись,
    Уже не вспыхнет победно жесть -
    На проигрывателе. "Не в жисть!" -
    Так говорит мой тесть.
    И этот недоношенный матрац,
    словно списанный на берег матрос,
    нашу искобеляющую страсть
    не понимает. И возникает вопрос:
    Если смерть - продолжение жизни в раю,
    значит я для кого-то тебя люблю?
    Значит я для кого-то тебя,
    Для кого-то. Тебе покупаю колготки
    и свой день рождения - 10 октября -
    встречаю с тобой в абсолютной тиши,
    хоть кол на голове теши,
    или служи на подводной лодке?
    Моя теща - колибри, мой тесть - калибр
    пистолета, который к тому же,
    лежит под подушкой, и который: "бр-р" -
    с омерзением вытаскиваю наружу,
    вытаскивают наружу, вытаски
    Ты посмотришь в окно тяжело, полуночно,
    за которым - весна, за которым в тоске,
    словно лист, разрушающий тесную почку,
    зеленеет фонарик в кабине такси.
    За которым заводится с полоборота
    тишина - едет в парк. Для кого?
    - Для кого-то!
    Едет в парк, наблюдая затменье луны,
    напевая пластинку с другой стороны.
    
    *****
    
    Вдохновенье выдоха и вдоха,
    привкус флейты в воздухе ночном.
    Шепотом придумаешь эпоху -
    ну о чем с ней говорить, о чем?
    чтоб весною мысли черновые,
    птичьи гензда, словно узелки,
    завязать на связки горловые
    и не вспомнить. Ни одной строки!
    чтоб чернильным крестиком сирени -
    не перечеркнуть - перекрестить
    Женщину своих стихотворений,
    Женщину, способную простить.
    потому, что мне сегодня плохо,
    милая, родная наизусть! -
    я могу придумывать эпоху,
    а тебя - никак не научусь.
    Этих губ доверчивую алость
    надобно бессмертьем наказать!
    Если б в сердце что-нибудь сломалось,
    так сломалось - что не досказать.
    
          Речные облака
    
    Телячии мозги,
    одетые легко
    в багровый пар твоих
    вечерних облаков,
    Не мыслят о любви, о смерти
    и плывут в страну для дкраков,
    в последний свой приют.
    
    Под ними без труда,
    у берега в руке,
    бежит, бежит вода
    на длинном поводке.
    
    И отражаясь в ней,
    они плывут всегда.
    становится красней
    и берег, и вода.
    
    Какое счастье и
    несчастие вдвойне -
    не думать о любви
    и отражаться в Ней!
    
    *****
    
    Мой старый бард,
    твоя душа - ломбард,
    поношенных вещей столпотворенье.
    Над ними совершенствует паренье
    голодный ангел - трепетная моль,
    крылатая мольба. Аэрозоль.
    
    Жизнь оставляет вещи под залог,
    звенит монетой в глубине кармана,
    и вновь уходит. Остается Бог
    и Сын Его, и дочь твоя - Оксана.
    Мой старый бард
    оленей и лосин,
    похожий на оглохшую петарду,
    Уходит Бог. Но, остается Сын -
    и жизнь несет распятие к ломбарду.
    
    *****
    
    И жизнь прошла, и смерти не осталось,
    и поровну нам нечего делить.
    Лишь ветреная девочка - усталость
    советует по чарочке налить.
    Друзья мои, мне стыдно перед вами -
    за вас и за свою белиберду.
    Лишь пахнет тишиной и соловьями
    бульдозер в Ботаническом саду.
    Три круга ада - школьные тетради
    вместить сумели в клеточки свои.
    Дешевле яда или Бога ради -
    моя любовь и эти соловьи?
    И эта ночь, впряженная в телегу
    скрипучего, еврейского двора,
    когда звезду в преддверии ночлега,
    как лампочку, выкручивать пора.
    О, сколько междометий пролисталось!
    где запятая - там и воронье.
    А жизнь - прошла, и смерти не осталось,
    и смерти не осталось у нее.
    
    ****
    
    Стояла ночь у изголовья
    прибрежных трав и лебеды.
    И терлась шкурою воловьей
    о спину вымершей воды.
    
    Закрыв глаза, звезда не знала,
    что ослепительно сияла
    на небосклоне сентября.
    
    И мы свои глаза закроем,
    дыша отравой и покоем.
    И темнотой. Внутри себя.
    
    
    ******
    
    
                              Он принял их правила игры. Он
                              pасыпал, положив голову на их камни.
    
                                            Антуан де Сент-Экзюпери
                                                                  "Планета
    людей"
    
    Мне б дожить до врагов,
    неподкупных и мудрых,
    и достойных стрелять,
    револьверуя, в грудь -
    с девяноста шагов,
    Распрямляющих кудри,
    с девяноста шагов,
    не дающих уснуть.
    Мне б дожить до врагов,
    как до собственных книжек
    самородных кровей.
    И тогда небеса,
    ослепленные светом
    вспотевших подмышек,
    На мое безрассудство
    Закроют глаза.
    И тогда я смогу,
    и тогда я успею
    все свои страдивари
    стерпеть и сыграть!
    Только прежде к любимой
    вернусь, отогрею,
    после снега, в четверг,
    разучусь умирать.
    Позвонят мне враги,
    приглашая на ужин.
    К ним отправлюсь скорей,
    на попутных скользя.
    Я, по-прежнему, враг,
    я, по-прежнему, нужен!
    И друзьям от меня
    отказаться нельзя.
    
    *****
    
    Парашютными шелками шурша,
    раскрывалась запасная душа.
    Я качался на небесных весах -
    одинокий, но в семейных трусах!
    Я качался и глядел свысока -
    подо мной лежал нетронутый мир,
    и расстегивала джинсы река,
    в тонких пальчиках сжимая буксир.
    Южный ветер, загорелый сатрап,
    он невидим - и поэтому прав:
    всем деревьям в корабельных лесах
    задирает юбки, как паруса!
    Раскрывалась запасная душа.
    Красным воздухом тревожно дыша,
    я качался, будто бы на воде,
    словно женщина несла в животе.
  • Комментарии: 109, последний от 18/02/2003.
  • © Copyright Кабанов Александр Михайлович (alexk@tv-park.kiev.ua)
  • Обновлено: 13/05/2002. 36k. Статистика.
  • Сборник стихов: Поэзия
  • Оценка: 7.91*23  Ваша оценка:

    Все вопросы и предложения по работе журнала присылайте Петриенко Павлу.
    Журнал Самиздат
    Литература
    Это наша кнопка