E X I S T E N C E
ОПЫТЫ СЕНТИМЕНТАЛЬНОГО ФОРМАЛИЗМА

 

Осенняя элегия
 
Из далекого впечатления - отпечаток импрессионизма, -
на набережной, возле размытой печалью лодки,
постели мне постель из опавших кленовых листьев:
я усну, я устала от долгой охоты.
 
Вслед за солнцем полей, многократно повторенным в камне,
словно жизнь промелькнет, серой тенью скользнув и исчезнув.
Этой осенью здесь часто бродит большая собака
и подолгу стоит на холме, в красном свете вечернем.
 
Опадает листва, укрывая холмы и поляны,
остывает земля, отражаясь в стекле небосвода,
оставляя тебя - оставляя тебе - оставляя
медно-красный закат на бескрайних осенних болотах.
 
Но охота летит над землей, и почти что как ветер,
но как будто бы тень безотчетной тревоги и страха.
Этой осенью жизнь часто видится в призрачном свете.
И как будто во сне по болотам несется собака.
 
Где ты был, где ты был, расскажи мне, что пил и что делал.
Очевидный ответ мной не будет теперь предугадан.
Посмотри, как разлит красный цвет в остывающем небе.
Где ты был, не молчи. Ты отравлен уже, ты отравлен.
 
Постели мне постель. Это только усталость, усталость.
Наблюдая листву и печаль остывающих кленов,
в этих окнах весь день ничего и ни с кем не случалось.
Разве только опять там беззвучно летают вороны.
 
Та, кого ты любил, в ореоле волос золотистых,
не расстелит листвы для тебя полотном покрывала.
Может быть, и она точно так же устала от жизни.
И она далеко. И она безнадежно устала.
 
Но ведь ты и не ждешь ничего, что осталось за кругом
этой красной листвы. И возможно поэтому счастлив.
И поэтому дождь, изменяющий небо над лугом,
как и будущий снег, оставляет тебя безучастным.
 
Это только слова - равнодушие, дождь или осень,
их оттенки и то, что заметно, когда они рядом.
То, что могут сказать параллельные линии сосен,
выражает без слов бесполезность и боль листопада.
 
Это только цвета, растворенные в долгой погоне,
ветер в серых камнях или листья у мокрых деревьев,
невозможность узнать ничего о собаке на склоне,
об оттенках холмов, на которых чернеют деревни.
 
Это только трава, но она уже стала покровом,
над которым скользит чей-то взгляд, исчезая бесследно,
на котором в полях еще медленно бродят коровы.
Это только трава, но она покрывает всю землю.
 
Этот странный простор увлекает тебя, увлекает,
как отсутствие стен, за которыми можно укрыться
от летящих ворон, - и они собираются в стаи.
Все что есть на земле - только травы и черные птицы.
 
Если взять карандаш... Но опять - где конец, где начало,
все смешалось в листве - все цвета, голоса и оттенки.
Но осенний пейзаж никогда не бывает случайным,
в нем любой элемент - только линия заданной темы.
 
На оранжевый куст, восходящий как легкое пламя,
не сгорая, глядит черный остов намокшего леса.
В выражении чувств красота неизбежно формальна,
но едва ли она претендует на большую честность.
 
Ты не хочешь признать равноденствие тени и цвета,
равновесие трав и людей, наблюдающих травы,
то, что небо без дна ограничено тем же сюжетом
листопада, и то, что оно нас не сможет оставить.
 
Но ведь это не так. Это больше, чем осень, и выше.
И в стеклянном окне, в застекленной музейной витрине,
что-то движется в такт, изменяя притихшие крыши.
В разноцветной траве они кажутся просто живыми.
 
Это снится тебе. Но тебе самому не понятно,
в чем скрывается жизнь. Разве только в кружении ветра.
Разве только в листве. Разве только в бегущей собаке.
Остальное - игра, впечатления тени и цвета.
 
Неустойчивый цвет, увлеченность потоком сравнений,
слишком сложный язык и отсутствие твердой основы.
Но у осени нет ничего, что сильнее, чем время,
что она сохранит, прикрываясь бесшумным покровом.
 
Впечатления слов, или снов, или лодки и листьев,
или ветра, травы и охоты, извечно летящей,
или круглых холмов, уводящих к предельности жизни,
и усталости глаз под раскрывшимся небом блестящим, -
 
это то, что пройдет. (Ничего по себе не оставив?)
Точно так же как лист, и холмы, и широкое небо,
стаи темных ворон, - и останется только пространство,
вместо красной листвы заполняясь серебряным снегом.
 
Силуэты домов приближают обещанный вечер.
В синих сгустках теней остывают осенние краски.
На пятнистых коров с неба смотрит застывшая вечность,
синим взглядом звезды предвещая большое ненастье.
 
 


Река
 
Странное чувство, которое я затрудняюсь назвать,
вероятно имеет название.
Если бы тени от башен ложились иначе, боюсь,
что странное чувство пропало бы.
Широкая река качает
в замусоренных волнах у причала
волшебный груз.
Никаких чувств.
Никакой памяти.
 
Я играю довольно азартно,
соображая, что неудача
делает цель желаннее.
Что до того, что осталось
там, позади:
не вернусь, не простят;
все равно пустота. Как грустно.
Но просто отпустят из рук, и тогда
начинается чувство.
 
Берега одинаково ровно стекают к реке,
образуя ландшафт,
отраженный зеркально рекою.
Берегам одиноко.
Скользкой рыбой в воде
проплывает консервная банка.
Скользящая лодка летит,
и кто-нибудь в лодке сидит
и смотрится странно.
Берегам все равно.
Из промокших кустов продолжаясь травой,
обнаженной землей или узкой тропинкой,
открывая как вид для себя –
из себя – в сине-зеленой картинке
соответствия старых стихий,
элементы, фигуры, пространство.
Не пытаясь уйти.
Не надеясь остаться.
 
 


Вид города сверху
 
Каких вершин каких округлых гор
касался свет обветренной луны,
какие песни слышали с тех пор
в каких цветах зеркальные холмы.
 
Какою чашей город был раскрыт
в безмолвном свете желтых фонарей, -
и силуэты странных пирамид
роняли восхитительную тень.
 
И полз троллейбус мягко как дракон
в распущенности улиц и листвы.
Звучание распахнутых окон
сливалось с наступлением весны.
 
Сияние неоновых реклам
и точечные желтые огни
настолько странно представлялись нам,
как будто мы не знали, кто они.
 
Как будто мы не знали их имен,
названий станций, улиц или рек.
Как будто мы не видели их днем.
Как будто бы деревья в темноте,
 
меняя цвет, сливались и росли.
Как будто бы ночные поезда,
почти неразличимые вдали,
скользили мимо станций в никуда,
 
по рельсам вдоль неоновых небес,
и огоньки терялись среди звезд,
и никогда не оставались здесь.
И эхо доносило стук колес.
 
 


Круг №2
1.
Нечто, подобное привлекательности
смерти в тебе.
Жертвенность слез, обстоятельства
мыслей и чувств
и случайность огня.
Отраженный в глазах огонь
приобретает тональность
серебра, прозвеневшего тихо в руке,
или в воде, в бездонности ванной,
ладони, и ночи, и недр земли.
Я знаю лишь то,
что любовь -
это вектор мыслей к тебе,
направление взгляда -
вверх.
Мне не нужно любить,
только ты - элементом мира -
необходим, для того чтобы жизнь
просто была. И границ
между нами нет.
Это скорее вопрос,
чем данный ответ.
Это бред. Но сложность
образа мыслей в бреду
предполагает другое -
тебя. -
..... Уходя в безразмерность
имена исчезают - как я -
в этой большой постели
бытия.
 
 
2.
Чтобы понять тебя, мне нужно учиться многому.
Музыка в цвете неба,
новизна в цвете утра.
Предметы, выходящие из привычных границ.
Всего только имя,
сказанное к тому же однажды.
Задерживаясь на минуту,
задерживаешься на целую жизнь.
Счастье с впереди развевающимися волосами.
 
Всего только имя,
всего только звук.
Но если могла повернуть,
то лишь до того, как коснулась руки.
Мир изменился - разрушился,
так вернее, но на обломках -
мадонна в скалах пустынь.
Руки раскинув и в небо взмыв...
Однако, оказывается, что не в воздух,
что синяя глубь - это вода, всеобъемлющая,
последняя из стихий,
принимающая меня.
 

3.
Доступность некоторых тем
предполагает неизменность
звучания. Я приглашаю тебя
поговорить за долгой чашкой чая
о красоте деревьев в марте.
Не долгожданным гостем -
для раз-очарований -
но как случайный человек войди в мой дом,
куда, как вход в пещеру,
открыта дверь любому.
Но дом - он где? - где нет тебя мой дом.
Но ведь и боль
звучит примерно также неизменно.
И одинаковость страданий лучший путь
понять другого. Не поняв себя.
Поговорим о красоте деревьев.
 
Но ты не принимаешь приглашений.
 
 
4.
Приобретая весну...
Или просто взамен своей сущности
воздух вобрав себе в грудь
(или ветер вдоль стен,
обрамляющих круг,
этот путь в бесконечность,
где каждый лишь друг, -
неизменно); но ветер вдоль стен
бесконечен и слаб. И воздух
не знает начала.
Но весна как крыло -
и легка, и тиха,
и раскрыта как небо -
в окраске печали - над нами.
Это только полет
(вдоль стены, без конца,
без начала, где никто не умрет;
но и цели никто не достигнет:
это только полет).
Повторяющий имя живет -
до тех пор, пока для него
продолжает звучать это имя.
 
Кем он будет потом?
 
 
5.
Ее лицо обращено к луне,
но лунный круг в ее глазах прозрачен,
голубовато-белый лунный свет
едва ли для нее хоть что-то значит.
 
И облака, как музыка, плывут,
меняя цвет и закрывая звезды.
Она почти что слышит этот звук.
В ее глазах - единственная просьба,
 
единственный - не заданный - вопрос
(но ведь ответ и так уже известен).
И лунный свет течет с ее волос,
красивый, но кричаще бесполезный.
 
Болезненность безветренных пространств
и облаков с изменчивым рельефом
почти что неестественно ясна.
Ее глаза утрачивают время.
 
Она плывет с небесною рекой,
в начале сна, до пройденных ступеней,
прощаясь - исчезая для него.
В тени луны он кажется ей тенью.
 
Прощаясь - время быть и время ждать,
и время вспоминать, что это было,
и время знать, и время забывать,
и время жить, утрачивая имя,
 
но с льющейся в ее глаза луной,
все глубже опускаясь в неизвестность,
и завершаясь полной тишиной, -
когда за ним сомкнется свод небесный.
 
 


Вверх по реке
 
1.
В этой стране
в высокой траве
у влажных вечерних деревьев
дороги на запад нет
иначе как по реке.
Оранжевый свет, отражаясь в воде
(полоска включает ветер
как блестящую рябь)
становится медной лентой.
Кораблик наполовину
в эфире, поскольку воздух
исчезает, но трудно стоять
в полях бесконечного неба
с просветами первых звезд.
Ветер с палубы сносит,
но кажется вверх –
и вверх по реке.
В расходящихся берегах
остается лишь угадать
тот единственный берег,
к которому нам нельзя.
Раскрываются облака.
Ускользает река,
и движется время.
 
2.
В отсутствии корабля
(равно – катера, лодки, резиновой рыбы)
человек обретает способность летать,
превратив свои руки в крылья.
Сквозь зеленую толщу воды
солнечные лучи
человека снабжают тенью,
летящею вместе с ним.
Погружаясь в зеленый мир,
приобретаешь
легкость счастливых снов.
Мысли становятся делом
как никогда.
Невесомое тело
уносит вода.
 
3.
О песчаных ландшафтах,
о печальных пейзажах,
о протяжных распевах
поселян и пезантов,
о зеленых лугах,
о плоских равнинах,
о лесах и кострах,
островах и заливах,
о бесплотной воде,
о пасущемся стаде,
комариной войне
(для живущих в осаде), –
это все об одном
(полифония звука),
это все над водой,
между небом и лугом
(если небо вверху
и земля под ногами,
в чем тогда твоя суть?
и за что почитаем?) –
это все о тебе
(о замкнувшемся круге),
и о полной луне,
отраженной из пруда.
 
4.
Ночью меняют свой цвет и спят
горы, вода, трава.
Жизнь остается в одном тогда –
в маленьких огоньках
(ну, не считая большой луны
и лунной дорожки в реке).
Легкий фонарик зажав в руке,
ночью выходим мы.
Огни каскадом текут с горы,
огни в прибрежных кустах,
огни мигают, и скачут огни
над отмелью из песка.
Кто-нибудь просигналит 'SOS',
кто-то ответит 'HI',
кто-нибудь просто коснется звезд
лучиком фонаря.
 
5.
Звук заменяет свет,
эхо заменит тень.
Слышишь меня? – Ответь,
что же ты слышишь.
Глядя на миражи
на берегу сидишь,
слушая, как прибой
льется и дышит.
Зеркалом стать твоим,
слыша движенье губ,
легкий шелест волос,
шелест одежды,
ты мне расскажешь жизнь,
ты мне заменишь мир,
не признавая слов,
не понимая вечность.
Зеркалом стать, в себе,
как на песке сыром,
эхо мыслей твоих,
холод твоих ладоней,
слушая, сохранить
в этой черной воде,
где отраженье луны
и то не имеет формы.
 
6.
Но кажется, что зеркала обман,
и видимое сходство лишь туман,
скрывающее истинность вещей.
Как много риска на таком пути.
Но жизнь прожить - не поле перейти
(как будто вечно ты идешь ко мне).
И все-таки не многое прочней,
чем зеркала, и в самой глубине
там истина представлена вполне
мерцанием витрин и витражей.
 
7.
Я встречаю его, но все же не узнаю.
Я беседую с ним, но имя его не знаю.
Мысли его о себе не изменяют суть.
Мысли мои о нем - просто вода речная.
Небо полное звезд: небо всегда над ним;
под ногами земля - лишь под его ногами.
Так получилось, что этим и замкнут мир
в круге, который я только лишь повторяю.
В чем начало пути, где не нужно имен,
где на берег реки не наползает время,
где пребываешь ты, отраженный водой,
над которой летит неощутимый ветер.
 
 


Имена городов
 
Каждый придуманный город восходит к Городу Солнца
 
1.
Мне снится город с эхом площадей,
с фонтанами и стаей голубей,
с деревьями, роняющими тень,
названия которых я не знаю,
с мозаичными крышами церквей,
и облик удивительных людей
на улицах подсказывает мне
их сходство с возведенными домами.
 
Но чем же плохи наши города?
Когда синеет небо, и дома
почти прозрачны, ведь они тогда,
по-моему, достаточно красивы.
Но мы хотели быть и тут, и там,
и отражала талая вода
голубизну нетронутого льда
и яркие восточные мотивы.
 
Но если это полая земля,
но если ветер сердце корабля,
и если плыть в далекие края,
становятся ли стены парусами?
В извечном бегстве от самих себя,
прикидываясь тенью их огня
и окнами зеркальными маня,
при соприкосновенье исчезали.
 
Но это не игра теней и слов.
Для тех, кто там, не важен вид домов,
не важны тени призрачных садов,
осенние оттенки и пейзажи,
трава и небо в дымке облаков,
предчувствие осенних холодов,
зеркальные поверхности прудов
и в небо возносящиеся башни.
 
Прозрачные фонарики в воде,
прозрачные деревья в темноте,
течения в прозрачной глубине,
и ими отраженные фонтаны,
небесное движение планет,
прозрачной призмой отраженный свет,
прозрачных кораблей незримый след,
теряющийся в матовом тумане.
 
И города становятся как дым,
снег укрывает полосы равнин,
и вдруг они становятся одним
размеренным движением пространства.
И города становятся как сны,
навеянные сумраком зимы,
встающие почти из-под земли
пред взором изумленных чужестранцев.
 
 
2.
Прочерчен круг. - Он значит что-нибудь?
Тот, кто работал циркулем неровным,
кому-нибудь не намечал ли путь?
Куда-нибудь? Холмами, лесом, полем?
Тот, кто чертил, - неровный след в снегу,
травой заросшей чашей - или чащей
густой листвы и елей сквозь тайгу,
сквозь города, какие будут дальше.
Сквозь пустоту - у этих круглых гор
появится двойник, который прежде
им только снился, только этот сон
заметно будет ближе к совершенству,
чем сами горы. Или города,
которые сужаются кругами,
спускаются туда, куда вода
притягивает их как на аркане.
Почти что круг - но может быть овал,
и в эллипсе движения не меньше,
чтоб отразиться призрачным домам
такими же прелестными, как вещи
сияющих и праздничных витрин…
 
 
3.
Зимние города чисты.
Их контуры - концентрические круги -
расходятся по воде, отражая
идею свободы в отдельно взятой реке.
В этом закон пустоты:
истина говорит о себе сама.
Время проходит быстро.
Стены домов, в оранжевых окнах
весна, на асфальте рисунок,
цветы на столе.
По улицам движутся люди.
От солнца исходит свет.
В небе летают птицы
и громко поют
о радостной жизни.
 
 
4.
Над озером сгущается туман,
с холодным плеском набегают волны.
В безмолвии вокруг стоящий город
не отражает светлая вода.
 
Но ангелы спускаются с небес,
поблескивая тусклой позолотой,
на острия готических построек
и обещают множество чудес.
 
Они летят и падают как снег.
С готовностью им подставляя руки,
мы думаем, что сладостные звуки
гармонии соединяют всех.
 
Старинный дождь, стучащий об асфальт,
блестящий влажным сколом антрацита,
напоминает все, что позабыто,
и устремляет взоры к небесам,
 
в какой-нибудь немыслимый просвет
огромных туч, летящих к краю света,
и открывает новые аспекты
гармонии и правды на земле.
 
 
5.
Воздух ночи реален как всякий сон.
Воздух балкона на уровне ночи.
Это весна, и воздух ее живой.
Хотелось бы знать,
что значит быть свободным.
И свободен ли тот,
кому нечего больше отдать.
Но это ошибка, здесь никто не теряет дома.
Очевидно, что будет гроза,
и ее продолжение - город
или ветер с востока, несущий над ним облака.
Облака наползают.
Облака в небе города,
впитавшие эхо домов и деревьев и свет
осторожных ночных фонарей.
Горизонт обозначен лишь точкой
низко стоящей звезды.
Она как и мы бездомна.
Город тянется к небу
в предчувствии близкой грозы.
Облака укрывают его,
как крылья гигантской птицы.
Город клонится в сон.
И всем в нем обещаны сны.
Но небо над ним
похоже на небо в окне больницы.
 
 
6.
Нежелание города видеть меня,
нежелание ночи сочувствовать мне,
отражение улицы в мокрый асфальт,
продолжение мира в зеркальной стене…
 
И глядящие внутрь себе узнают
одиночество в призрачных формах теней,
когда в сумерках мысленно сложится путь
из сходящихся ламп городских фонарей.
 
 


Грустное очарование вещей
 
Предметы, неподвижные, когда им смотришь в лицо,
изменяются, когда поворачиваешься к ним спиной.
Предметы, окружающие нас плотным кольцом,
надвигающиеся единой сплошной стеной.
 
Они обрастают тенями, как перьями крылья птиц,
и между ними возникает до странности очевидная связь.
Их очертания приобретают характер размытых границ,
из которых выходят, но внутрь проникнуть нельзя.
 
Хотя в действительности можно, конечно, все,
и границы предметов по сути их имена,
не сводящиеся к разнообразию внешних форм
(без которых, однако, их невозможно понять).
 
Предметы, существующие без нас и не так же как мы,
предметы, ограниченные беззвучным миром вещей,
иногда неизвестно как оказываются вовлечены
в конкретную жизнь, не связанную с ними ничем.
 
В какой-нибудь комнате, оставленный с ними наедине,
какой-нибудь человек беспомощно ловит свой взгляд,
возвращаемый зеркалом, и тени на белой стене
заставляют его вздрагивать и часто оглядываться назад.
 
Но он ничего не заметит, - ведь тот, кто следит за ним,
бесконечно внимательнее, видит лучше и больше, чем он.
Для того, чтобы проникнуть в этот изменчивый мир
недостаточно даже глубокого знания форм и имен.
 
Но нужно что-то общее - с тенями и формой стола,
с лампой, с видом из зеркала, - что-то общее изнутри,
что предполагало бы возможность приравнивания себя
к этим предметам (или к любым другим).
 
Таким общим может быть их развернутая история,
имеющие прошлое детали происходящих в них перемен,
наводящие на мысль, что даже самые скрытые стороны
предметов спроецированы в нас в виде примет.
 
Или символов. Но, возможно, и это не главное.
В конечном счете, это лишь косвенное понимание вещей,
уводящее прочь от единственно очаровательной тайны,
заключающейся в сути предмета, его душе.
 
Предметы, распускающиеся из бутона, словно цветы,
предметы, растворяющиеся во взглядах или в делах,
предметы, возникающие почти что из пустоты
и исчезающие также, без цели и без следа.
 
Они повторяют, точнее чем подробнейшие описания,
точнее чем зеркало или самый точный портрет,
не наше понимание вещей, но понимание нас вещами
и понимание нас, которое мы носим в себе.
 
И что-то еще, что касается только лишь изменений
предметов, соответствующих себе намного больше, чем нам.
Возможно, что это все как-то связано с понятием времени,
преломляющимся в предметах и видимом только там.
 
Но ведь так же и в нас. И когда, оставаясь фоном,
декорацией, в которой развертывается конкретная жизнь,
предметы тем не менее незаметно становятся формой,
поглощающей и определяющей любые жесты внутри, -
 
они достигают единства, к какому стремимся и мы,
но только иначе, выстраивая непрерывную сеть,
наиболее естественную, но видимую глазами больных.
Но постепенно единство охватывает нас всех.