из хорхе борхеса (переводы 1999-го) jorge luis borges * * * Solo una cosa no hay. Es el olvido. Dios que salva el metal, salva la escoria y cifra en su profetica memoria las lunas que seran y las que han sido. Ya todo esta. Los miles de reflejos que entre los dos crepusculos del dia tu rostro fue dejando en los espejos y los que ira dejando todavia Y todo es una parte del diverso cristal de esa memoria, el universo; no tienen fin sus arduos corredores y las puertas se cierran a tu paso; solo del otro lado del ocaso veras los Arquetipos y Esplendores. * * * только одну вещь не помню - забывчивость эту. пусть спасает бог и металл и шлак, и цифру пророческую и знак и луны те, что взойдут и те, что канули в лету. все уже есть. отражения, лица, прах, заря закатная вечно с авророй сражается. лицо твое вроде забыто, вроде бы в зеркалах, но остается там, множится и отражается. и все лишь частица разного, в чем-то тленного, памяти нашей стеклышко, просто вселенная, и нет конца трудным ее коридорам, пространствам. но двери все открываются, тебя слушая, с другой стороны, от случая к случаю, верь основным вещам и еще совершенству. TROFEO Como quien recorre una costa maravillado de la muchedumbre del mar, albriciado de luz y prodigo espacio, yo fui el espectador de tu hermosura durante un largo dia Nos despedimos al anochecer y en gradual soledad al volver por la calle cuyos rostros aun te conocen, se oscurecio mi dicha, pensando que de tan noble acopio de memorias perdurarian escasamente una o dos para ser decoro del alma en la inmortalidad de su andanza. ТРОФЕЙ (ПОБЕДА) исколесивший все побережье застывшее от топчущих его волн радостно ржущий от света и мотовства пространств я наблюдал за твоей красотой весь этот длинный день. как мы ждали когда опустится ночь а более - одиночество вернуться на улочки те что помнят твое лицо, ох уже вечер моя дорогая, мы сберегли немного воспоминаний будем тратить их редко по одному или два только душу немножко украсить в честь бессмертия и еще удачи. LA LLUVIA Bruscamente la tarde se ha aclarado porque ya cae la lluvia minuciosa. Cae o cayo. La lluvia es una cosa que sin duda sucede en el pasado. Quien la oye caer ha recobrado el tiempo en que la suerte venturosa le revelo una flor llamada rosa y el curioso color del colorado. Esta lluvia que ciega los cristales alegrara en perdidos arrabales las negras uvas de una parra en cierto patio que ya no existe. La mojada tarde me trae la voz, la voz deseada, de mi padre que vuelve y que no ha muerto. ДОЖДЬ внезапно проясняется и душу вам открывает день, это тщательно падает очень подробный дождь. идет или прошел. дождь это такая вещь, которая не колеблясь уходит в прошлое, в тень. кто слушает дождь - выздоравливает, возвращает счастливое время, удачу берет без спроса, и открывает цветок по имени роза, берет из палитры лучший цвет, который она обещает. этот дождь, слепящий собой хрусталь, стекло, в забытых предместьях обрадуется,- сколько стекло черного винограда по тонкой лозе, поверьте, в нашем умершем дворике. но только волглость этого дня приносит желанный мне голос отца, который вернулся, который ушел от смерти. Juan, 1, 14 Refieren las historias orientales La de aquel rey del tiempo, que sujeto A tedio y esplendor, sale en secreto Y solo, a recorrer los arrabales Y a perderse en la turba de las gentes De rudas manos y de oscuros nombres; Hoy, como aquel Emir de los Creyentes, Harun, Dios quiere andar entre los hombres Y nace de una madre, como nacen Los linajes que en polvo se deshacen, Y le sera entregado el orbe entero, Aire, agua, pan, mananas, piedra y lirio, Pero despues la sangre del martirio, El escarnio, los clavos y el madero. Иоанн, 1:14 восточные сказки о тридесятом царстве, те, где времени властелин, владыка скуки и славы, выходит тихо, без стука, один, обойти свое государство и затеряться в людях, в толпах безмерных, в их именах пасмурных, чей алфавит труден; так и сегодня, как эмир всех истинно верных, гарун, господь хочет идти меж люди. рожденный матерью, как рождались все роды, а после в прах рассыпались, он войдет во вселенную всею грустью воздуха, хлеба, воды, утра, камня, цветка... а ему за это - муки и кровь, и пока - смех и плевки, гвозди и пара брусьев. Odisea, libro vigesimo tercero Ya la espada de hierro ha ejecutado La debida labor de la venganza; Ya los asperos dardos y la lanza La sangre del perverso han prodigado. A despecho de un dios y de sus mares A su reino y su reina ha vuelto Ulises, A despecho de un dios y de los grises Vientos y del estrepito de Ares. Ya en el amor del compartido lecho Duerme la clara reina sobre el pecho De su rey pero ?donde esta aquel hombre Que en los dias y noches del destierro Erraba por el mundo como un perro Y decia que Nadie era su nombre? одиссея, книга двадцать третья уже и меч обрек, стальной и сильный, исполнил труд должного мщения. уже и дротики и копье - нет прощения насильникам, кровь их течет обильно. не оглядываясь на бога, на его море, царство его, царицу, вернулся улисс, вопреки богу поймал он бриз свежий, с аресом шумным спорил. давай, в любовь доказанную уйди, истинная царица, усни на груди своего царя. где ты найдешь мужа такого, чтоб дни и ночи в морях болтался по миру, как у пса на хвосте репях, и назвался Никем. а остальное ложь. Laberinto Zeus no podria desatar las redes de piedra que me cercan. He olvidado los hombres que antes fui, sigo el odiado camino de monotonas paredes que es mi destino. Rectas galerias que se curvan en circulos secretos al cabo de los anos. Parapetos que ha agrietado la usura de los dias. En el palido polvo he descifrado rastros que temo. El aire me ha traido en las concavas tardes un bramido o el eco de un bramido desolado. Se que en la sombra hay Otro, cuya suerte es fatigar las largas soledades que tejen y destejen este Hades y ansiar mi sangre y devorar mi muerte. Nos buscamos los dos. Ojala fuera este el ultimo dia de la espera. ЛАБИРИНТ зевс так и не смог взять меня в плен уловить меня каменной сетью. забыл тех кто был уже раньше и сам проплыл скучной дорогой однообразных стен своей судьбы. прямых галерей закручивающихся в спираль секретов до скончанья веков. парапетов растрескивающихся под напором дней. в бледной пыли ищу следы и набираюсь опыта их толковать, боюсь. мне доносит воздух рев завывание рокот который вогнут или только эхо опустошенного рокота знаю в тени Другой чья судьба уметь от одиночества долгого уставать сплетать этот город и расплетать жечь мою кровь утолять мою смерть. мы ищем оба. и пусть пропадет последний день которого каждый ждет. El palacio El Palacio no es infinito. Los muros, los terraplenes, los jardines, los laberintos, las gradas, las terrazas, los antepechos, las puertas, las galerias, los patios circulares o rectangulares, los claustros, las encrucijadas, los aljibes, las antecamaras, las camaras, las alcobas, las bibliotecas, los desvanes, las carceles, las celdas sin salida y los hipogeos, no son menos cuantiosos que los granos de arena del Ganges, pero su cifra tiene un fin. Desde las azoteas, hacia el poniente, no falta quien divise las herrerias, las carpinterias, las caballerizas, los astilleros y las chozas de los esclavos. A nadie le esta dado recorrer mas que una parte infinitesimal del palacio. Alguno no conoce sino los sotanos. Podemos percibir unas caras, unas voces, unas palabras, pero lo que percibimos es infimo. Infimo y precioso a la vez. La fecha que el acero graba en la lapida y que los libros parroquiales registran es posterior a nuestra muerte; ya estamos muertos cuando nada nos toca, ni una palabra, ni un anhelo, ni una memoria. Yo se que no estoy muerto. ДВОРЕЦ дворец не бесконечен вовсе. стены, земляные валы, сады, лабиринты, лестницы, веранды, баллюстрады, двери, галереи, дворики круглые и угловатые, замкнутости, перекрестки-ловушки, подземелья-колодцы, вестибюли, палаты-покои, спальни-альковы, библиотеки, чердаки, узилища, кельи без выхода, склепы, уж не меньше их будет, чем песчинок с берегов ганга, но и это число найдет свой конец. от плоских крыш до самого запада нет недостатка в тех, кто различит кузни, столярные мастерские, конюшни, склады, хибары-лачуги рабов. никому не дано обойти и доли малейшей, бесконечно малой доли дворца. ничто ничего не знает, только подвалы. мы можем заметить какие-то лица, какие-то голоса и даже слова какие-то. но то, что мы замечаем, настолько ничтожно. дешево и драгоценно зараз. дата, которую сталь высекает на могильной плите и заносится в книги прихода, становится нашей смертью. мы и сейчас мертвы, ничего нас не трогает, ни слово, ни страсть, ни память. я знаю, что я не мертв. 1964 I Ya no es magico el mundo. Te han dejado. Ya no compartiras la clara luna ni los lentos jardines. Ya no hay una luna que no sea espejo del pasado, cristal de soledad, sol de agonias. Adios las mutuas manos y las sienes que acercaba el amor. Hoy solo tienes la fiel memoria y los desiertos dias. Nadie pierde (repites vanamente) sino lo que no tiene y no ha tenido nunca, pero no basta ser valiente para aprender el arte del olvido. Un simbolo, una rosa, te desgarra y te puede matar una guitarra. II Ya no sere feliz. Tal vez no importa. Hay tantas otras cosas en el mundo; un instante cualquiera es mas profundo y diverso que el mar. La vida es corta y aunque las horas son tan largas, una oscura maravilla nos acecha, la muerte, ese otro mar, esa otra flecha que nos libra del sol y de la luna y del amor. La dicha que me diste y me quitaste debe ser borrada; lo que era todo tiene que ser nada. Solo que me queda el goce de estar triste, esa vana costumbre que me inclina al Sur, a cierta puerta, a cierta esquina. 1964 I уже не волшебен-загадочен мир. тебя потеряли, брошена. уже не разделишь ложе ни с ясной луной, и ни с садами лениво-медленными. уже ни одной луной не отражается ничего, кроме прошлого, этим кристаллом тоски, солнцем судорог. даже они нас покидают - нежные руки, висков усталость, все, что любовь приближало. сейчас осталась верная память и опустошенные дни. никто потерять не в силах (чего повторять) кроме того, чего нет у него и чего не имел никогда, но недостаточно, чтобы ты был смел, чтобы освоить искусство все забывать. символ всего лишь, роза, рвет и рвет тебе душу, а бывает, простая гитара убьет-задушит. II не буду счастлив уже. да и не важно. есть столько других вещей в этом мире; мгновение глубже бывает, богаче, чем море, и часто более нужно. жизнь коротка, а часы растекаются в сны, но удивительно пасмурное часто ловит пострела - смерть, это море другое, эта чужая стрела, освобождает нас и от солнца и от луны, и от любви. все, что сказано было в начале тобой, все, что бросила - вычеркну одним махом, что было жизнью моей должно обернуться прахом. только если радость оставит, я обращусь к печали, эта привычка клятая, этот тлеющий угль, к югу гонит меня, в нужную дверь и за нужный угол. LA PRUEBA Del otro lado de la puerta un hombre deja caer su corrupcion. En vano elevara esta noche una plegaria a su curioso dios, que es tres, dos, uno, y se dira que es inmortal. Ahora oye la profecia de su muerte y sabe que es un animal sentado. Eres, hermano, ese hombre. Agradezcamos los vermes y el olvido. ИСПЫТАНИЕ а с другой стороны двери человек сам позволяет порчу себя. напрасно возносит ночь эта мольбу своему забавному богу, который суть три, два, раз, и вроде еще и бессмертен. сейчас послушай пророчество о смерти его и знай, что он чувствующий, но зверь. а ты, брат, и есть человек тот. возблагодарим могильных червей и похороним всю память. LIMITES Hay una linea de Verlaine que no volvere a recordar. Hay una calle proxima que este vedada a mis pasos, hay un espejo que me ha visto por ultima vez, hay una puerta que he cerrado hasta el fin del mundo. Entre los libros de mi biblioteca (estoy viendolos) hay alguno que ya nunca abrire. Este verano cumplire cincuenta anos; La muerte me desgasta, incesante. De Inscripciones, de JULIO PLATERO HAEDO (Montevideo, 1923) ПРЕДЕЛЫ есть строка из верлена, которой уже и не вспомнить. есть улочка рядом, запретная для меня, есть зеркало, смотрящее мне в глаза прощально, есть дверь, которую я захлопнул до скончанья веков. среди книг моей библиотеки (продаю потихоньку) есть и такие, которые никогда не открою. этим летом будет мне пятьдесят. смерть утомляет меня. неотступно. из записок хулио платеро аэдо (монтевидео, 1923) CERCANIAS Los patios y su antigua certidumbre, los patios cimentados en la tierra y el cielo. Las ventanas con reja desde la cual la calle se vuelve familiar como una lampara. Las alcobas profundas donde arde en quieta llama la caoba y el espejo de tenues resplandores es como un remanso en la sombra. Las encrucijadas oscuras que lancean cuatro infinitas distancias en arrabales de silencio. He nombrado los sitios donde se desparrama la ternura y estoy solo y conmigo ОКРЕСТНОСТИ дворики, ваша древняя точность, дворики, на отче наш стоящие, на земле и на небе. окошки с решетками, через которые если глянуть, знакомой становится улица, совсем как лампа. темные спальни, где красное дерево тлеет, томится спокойным огнем, и зеркало из легчайших всплесков, как тихая заводь в тени. перекрестки-ловушки темные, пронзающие все четыре, все бесконечные пространства в предместьях одной тишины. я назвал-перечислил места, откуда уже разбредается нежность, и я остаюсь одиноким, с собой остаюсь SPINOZA Las traslucidas manos del judio labran en la penumbra los cristales y la tarde que muere es miedo y frio. (Las tardes a las tardes son iguales.) Las manos y el espacio de jacinto que palidece en el confin del Ghetto casi no existen para el hombre quieto que esta sonando un claro laberinto. No lo turba la fama, ese reflejo de suenos en el sueno de otro espejo, ni el temeroso amor de las doncellas. Libre de la metafora y del mito labra un arduo cristal: el infinito mapa de Aquel que es todas Sus estrellas СПИНОЗА пергаментные руки иудея снуют, шлифуют линзы в полумраке, день умирает, в страхе холодея. (за днями дни, в таком же точно страхе). а сами руки и пространство гиацинта, поблекшего перед простором гетто,- их для него теперь почти что нету, он тих, но оглушает лабиринты. не трогает слава и не важна эта гамма снов, отражений их в снах другой амальгамы, и ни любовь пугливая девственниц, поздно. свободный от мифов, метафор, устал, но полирует твердый упрямый кристалл: бесконечную карту Того, чем и есть все Его звезды