Литературная палуба
  Ева Морозовская
 
 
Страшная сказка

 

Его зовут Таль... На иврите, между прочим, таль - роса, а таль талим - кудряшки. Он весь такой же, как это слово, мягко, округло скатывающееся с языка, сладкое и нежное, слово-мечта, текущее и пляшущее пузырьками шампанского на губах в предвкушении поцелуя. Имя для эльфа. Возможно, именно от слова "эльф" происходит его другое имя - Эль. Для некоторых эль - это бурный и пенный напиток, отдающий дубовой бочкой и Хайнлайном, для других - буква русского или латинского алфавита, а для меня - "Бог" на все том же архитипическом иврите. Он - мое личное божество. Его настоящее имя такое же мягкое, теплое и вкусное, как и эти, но, если первое имя дается родителями маленькому сморщенному комочку, из которого еще не ясно, что вырастет, то впоследствии люди подмечают самую сущность человека, и имена, полученные во взрослом возрасте, бывают много точнее первоначальных. Можно возразить, что, как вы лодку назовете, так она и поплывет. Иногда так и случается, хочешь сына - победителя - назови Виктором. Однако, иногда такой шлимазл носит гордое имя Феликс или такое чучело оказывается Беллой, что просто диву даешься... 

   Мы познакомились много лет назад. Я буквально сразу поняла, что попала. Крупно. Тогда он был совсем мальчишкой, а я - этакой хрупкой большеглазой девчушкой, впрочем, уже весьма хорошо понимающей, как расшибать в лепешку души молодых людей, наивно стремившихся в бурное пламя моей разгорающейся красоты.

   Устоять было невозможно. Не мне одной. Все, без исключения, все девушки, хоть раз увидевшие его, попадались. К нему влекло с первого взгляда, девушки прилипали глазами, и их, как пылесосом, втягивало в омуты его глаз, где, конечно, они и тонули, претерпев катастрофу души и тела.

Так утонула однажды и моя подружка. Он стал первым, и, на сегодняшний день, все еще единственным мужчиной, за которого она захотела выйти замуж. Мне было понятно, что это нереально, его не остановить, не удержать. Что можно на время вклиниться между его женщинами, но только на время, пока ему не надоест. А тогда он некрасиво (вот какая у меня к нему главная претензия), повторяю, некрасиво бросит ее, тебя, меня, не дав возможности даже хорошим клеем для черепков запастись. Потом мы, плача, склеивали ее лодочку вдвоем, и сейчас она уже кое-как плавает, но, мне кажется, с тех пор моя подружка зареклась любить красивых.

  В тот же миг, когда увидела его, я поняла, что может произойти, и спаслась единственным путем, который видела возможным: бегством.

"Надо держаться от него подальше, а то потом костей не соберешь" - это причина. А повод тоже появился - утонувшая подружка и средней тяжести конфликт на почве единоборств при очевидцах. Не любить его, не хотеть любить его, я могла только одним способом - ненавидя. Повод-то был, и вроде, достойный - так сказать, поруганная честь подружки.

   Он закончил физфак. Но, как и полагается, носитель звучной фамилии Розенталь (от которой, вероятно, и пошло банальнейшим образом его второе имя), не стал просиживать штаны где-нибудь в подвальной лаборатории родного города. Будучи в дальнем родстве с Ротшильдами (все евреи так или иначе родственники), юноша обрел себя на поприще банковского дела и небезуспешно продвигался. Для занятия очередной должности, по законам нашей горячо любимой страны, ему требовалось экономическое образование. И тогда он решил не мелочиться, получая второе высшее, а идти сразу в аспирантуру. А чтобы не было скучно, совместить обучение с пользой и удовольствиями, и отправился учиться в Америку. Где, конечно, его рады были видеть многочисленные родственники. Талю сразу же хватило ума держаться подальше от много-юродных сестричек, всех этих толстеньких Розочек и Сарочек, чтобы они не поубивались от отчаяния, вызванного невозможностью любви с таким безумно красивым мужчиной. Кстати, повторю специально, Таль, кроме красоты, обладал чертовским обаянием (воистину дьявольским, что снова наводит меня на мысли о почти божестве). О его жизни в Америке сведения доходили редко, он изредка присылал кому-то из друзей "мэйлы", они же - "мыло", "емельки", в общем, если кто не понял, письма по электронной почте. Звонил опять же кое-кому, но я, "при жизни" державшаяся от него на расстоянии, почти не пересекалась с кругом его друзей.

Конечно, мне спокойнее зажилось, когда он уехал. Помимо того, что он перестал мозолить глаза и будоражить чувства случайными встречами на улицах родного города, поддерживало глубокое и искреннее убеждение, что оттуда не возвращаются. Стало быть, никогда больше не увидимся, и можно дышать ровно, в безопасном ощущении нерушимости душевного покоя.

  Жизнь бежит мимо чередой дней, вызывая иногда впечатление, что вот твой трамвай проезжает мимо, не останавливаясь, и твое дело - впрыгнуть в него на ходу. Страшно, конечно, но вознаграждение велико - если впрыгнешь, во-первых, тебя привезет туда, куда тебе надо, а во-вторых, чувствуешь себя этаким властелином мира. И от выплеска адреналина и эндорфинов в кровь становится весело, счастливо и безбашенно. Страшнее - выйти на полном ходу из этого трамвая, потому что жизнь - она никогда не останавливается. Ни на минуточку. Страшно разбиться, скорость нешуточная, и надо быть полностью уверенным, что это - именно то, нужное тебе место, а не что-либо похожее. Выйдешь, может даже удачно приземлишься, отряхнешься. Блин горелый, промахнулся! Не там. А трамвай-то уже уехал, унесся, задорно мигая тебе, лопуху, задними огнями. Не догнать. Вот и топай теперь долго-долго своим ходом по неизвестным маршрутам. Вообще клево, если точно знаешь, куда идти. Как выглядит место - цель твоего путешествия. А если нет? Никто не подскажет, а в трамвае этом остановок не объявляют. И вообще-то, по секрету, мне кажется, что водителя в кабине вообще нет. Только вслух об этом нельзя, чтоб не пугать остальных пассажиров.

Так вот, я отвлеклась, а в это время мой трамвай привез меня вместе с коллективом фирмы, в которой я работала, на фестиваль экстремальных видов спорта в Берлин. Фестиваль должен был продлиться неделю, с первого по седьмое апреля, мы приехали за день и хотели уезжать днем позже окончания игр. Фирма моя была проектом Шефа, непонятно как реализовавшимся, и несмотря ни на какие логические соображения - работавшим. Шеф выдумал и воплотил "Экстрим-дизайн". Да, из названия ясно, это - рекламная студия. Наша задача - креатив экстремальной рекламы, как любой нетипичной, запредельной и оригинальной. Ну, и, конечно, рекламы в экстремальных видах спорта. И вот мой романтик - Шеф, бизнесмен по профессии и рьяный автоспортсмен по вероисповеданию, собрал себе такой вот коллективчик безумных единомышленников -  каждый из нас, кроме того, что умел работать, жил каким-то экстремальным видом спорта. Ну, положим, автоспорт к классическим экстремальным видам спорта не относится. Но мы, обсудив это дело, пришли к согласию считать экстремальным любой вид спорта, в котором шансы угробиться насмерть выше средних. Так вот, кроме директора, "Экстрим-дизайн" состоял из дизайнера, менеджера, бухгалтера и меня, литературного редактора. Итого, нас было всего пять человек, мы долгое время были одной семьей, живя бок о бок по 14 часов в сутки. Представляете, до того мы срослись, сжились вместе, что и выходные (условные, конечно, ибо наш календарь официально выходных не содержал) мы иногда проводили вместе на природе, совмещая отдых с работой - снимая на пленки и запоминая во всех возможных деталях происходящие соревнования, открытия и закрытия спортивных сезонов и всякие прочие экстремально-спортивные события. Каждый из нас делал то, что было нужно в этот момент. А если он не справлялся, эту задачу брал на себя кто-нибудь другой. Каждый из нас поэтому умел почти все. Особо выделялась моя роль - единственной леди в фирме, в "семье". Я была и "мамой" - гостеприимной хозяйкой офиса, заботящейся об окружающих, и кокетливой вертихвосткой - "кузиной", напоминающей заработавшимся мужикам вокруг об их исключительной мужественности, и "карманной гейшей", развлекающей гостей умными разговорами да невинным, но от этого не менее приятным флиртом, и, между прочим, грамотным и талантливым работником. Что делало меня воистину незаменимой и с лихвой перекрывало мой рабочий недостаток - я единственная не была "экстремальщицей". Серьезно я в жизни занималась только айкидо, весь мой экстремальный опыт - это дилетантские "горные лагеря", так, скалодромчик туда-сюда, спелеология на уровне новичка. Даже мимо реального прыжка с парашютом удалось пролететь.

Наш дизайнер Мелл катался на всем, что катится посредством колес или даже при отсутствии оных - скейтборд, ролики, сноуборд, ну плюс вэйкборд, фанборд и т.д. Попробовать скай- и кайтсерф, а также маунтенборд было его горячей и ароматной мечтой. Бухгалтер Коля прославился как великий лазальщик - скалолаз, альпинист и спелеолог. Такой вот "близкий и ласковый" был он, Колька. Менеджер Макс по кличке Mad, умница, отличался полным бесстрашием в воздухе. Его носили пара- и мотопарапланы, дельта- и мотодельтапланы, парашюты. Вот чего он не успел здесь освоить, это бэйзджампинга. Но об этом позже.

 Берлин. Фестиваль Х-игр (так они, экстремальные, сокращаются), проходил одновременно с "Бавария-Трофи 2000", трасса которого, понятно, проходила по всей Баварии. Погодка весенняя делала, с одной стороны, вообще возможным длительный переезд по бездорожью, а, с другой стороны, ничуть не уменьшая сложности и трудности таких злокозненных неприятностей, как глубокая колея, брод через речки, камни, бревна и прочая вызывающая азарт гадость. И вот мы приехали в Берлин двумя партиями - наш джип Nissan Patrol, мастерски пилотируемый Шефом - всего лишь двухместный. Рядом с Шефом на неоспоримых льготных правах восседала я, ребята добрались на автобусе. Разместились в гостинице. После чего, ругаясь, заполнили анкеты участников фестиваля, единственной понятной фразой которой было предупреждение о том, что "...экстремальные виды спорта являются потенциально опасными для здоровья и даже жизни, и всю ответственность за любые травмы подписавшийся берет на себя, также обещает не предъявлять претензий...", ну, и далее в том же духе.  По дороге к основному полигону перезнакомились с кучей народа из других стран, болтая на плохом английском, ибо с немецким у всех нас было аж никак. То есть даже не плохо - полное отсутствие языка буянило в головах намозолившей мозги песенкой "Айн, цвай - полицай...". И вот, подходя к горному комплексу, я поняла, что на трезвую голову при дневном свете отловила глюк. Ибо такого быть не может, не бывает, потому что не бывает никогда - у павильона стоял Таль. Лицом ко мне, не давая никакой возможности ошибиться, обознаться. Он улыбнулся, подошел, чмокнул меня в щеку. Чего никогда не сделал бы в Одессе. "Сто лет тебя не видел:" - мелодично произнес Таль. Еще бы. Я потрясенно молчала. "Ты чего? Язык забыла?" - "Привет, я просто оторопела. Какими судьбами ты тут?" - "Пошли, выпьем пива, расскажу. Тут рядом отличная пивнушка". Я оглянулась на своих спутников. "Ребята, я скоро. Где вас потом искать?" Шеф нахмурился. Он не любил попыток слинять по "личным" делам, будучи глубоко убежденным в стопроцентной принадлежности человека работе. Ребята же поняли, что происходит что-то непредвиденное и важное. "Там", - махнул рукой Колька - "иди к оргзданию - не промахнешься". А Таль, обворожительно всем улыбнувшись, взял меня за руку и увлек в направлении типичной немецкой пивной. Я пребывала в таком глубоком шоке, что перебирала ногами молча, и молчала до тех пор, пока мы не зашли в эту бодэгу и не уселись за столик. А он улыбался. Мы взяли по пиву, и тут меня прорвало. "Как?" - с этого начинались все мои вопросы. "Как ты попал в Германию? В Берлин" На Х-игры? Как ты жил последние два года? Как тебе моя новая прическа?" Оказалось, в Германию Таля привели мотивы, весьма далекие от Х-игр. Деньги. Но, как истинный мужчина, он об этом подробно не распространялся. Какие-то деньги кто-то должен перевести кому-то, а Таль - проследить за ходом операции. Ну, плюс навестить всех многочисленных еврейских родственников, выбравших Германию в качестве суррогатной родины. А полигон Х-игр - вовсе чистая случайность, ему кто-то из тамошних организаторов должен передать документы для доставки их в Гамбург, куда Таль собирался.

 - Ты так изменилась. Расцвела. Вышла замуж?

 - Нет, наоборот, развелась, говорят, это способствует резкому увеличению привлекательности...

Дальше как-то поехало в том же духе. Я расслабилась. Мы взяли еще по пиву. Я коротко рассказала о работе, о фирме. Он - о жизни в Америке. Потешался над коренными, рассказал кучу тамошних анекдотов. Я согласилась, что если людей в Америке смешат именно такие вещи, пожалуй, правда, дела ее плохи. "Ну что", - спросил он через час - "вести тебя к твоим или в город гулять?" Я прислушалась к внутреннему голосу, который напоминал, что я на работе, а не в отпуске и сердить Шефа - себе дороже, и, черпая решимости в выпитом пиве, воскликнула: "Гулять!" Таль расплатился и на мое "спасибо" ответил колкостью. Очень в его стиле.

Плюнула я на работу, думая, что игры начнутся только завтра, и вообще у меня нормальным порядком не будет времени посмотреть Германию - вообще ни дня. В крайнем случае, увижу проселки и автобаны. Мы бродили в каких-то парках, по улицам старого города, и вышли к месту, где была стена. Я сказала, что углубляться в восточный Берлин не хочу (он весь какой-то сраный, сплошь разрушенные здания, изрисованные баллончиками), и мы пошли обратно. По ходу дела лопая немецкое мороженое и запивая его кофе из пластмассовых стаканчиков. Сидеть по кафешкам даже не хотелось. И мы шлялись. Радовались, болтали на какие-то отвлеченные темы, смеялись. Таль предстал передо мной в каком-то совсем ином свете: как будто мы не были знакомы по Одессе, не думала я о нем гадостей и не говорила никогда, не заставлял он моих подружек рыдать и задыхаться (от нежности)... и вместе с тем, были знакомы, именно это толкнуло его сейчас ко мне. Набрели на зоопарк, он же и парк для прогулок, в котором вокруг тебя гуляют звери. Ни за что не поверю, что их там плохо кормят, но страусы и зебры очень профессионально выклянчивали еду у всех, кто проходил мимо 'кормительных' автоматов - в которые бросаешь монетку и получаешь корм для тварюк. Ну, почти как кофейные автоматы для нас, двуногих потребителей эспрессо. Под вечер мы на какой-то площади видели выступление французского цирка "Де Солейл". Их цирк - совсем не то, что наш, и это зрелище дополнило впечатление от сказочного, волшебно-сладкого дня. Такому дню, как и всякой сказке, положено было бы завершиться цельно-сказочно, "...вот и сказке конец, ложимся спать" (...did you like the story?.. now, off to bed) - доставкой меня в гостиницу, поцелуем на ночь в щеку на пороге номера, и расставанием, чтобы больше никогда, действительно никогда, не встретиться. Но то ли Талю захотелось еще немного поиграть в рыцаря, то ли скучно ему в Германии было, и он спросил, заехать ли ко мне завтра. Я сказала, что все-таки работа, открытие Х-игр, нельзя пропустить, не надо сердить Шефа, но вообще-то мне бы очень этого хотелось. Куда, интересно, девался мой хваленый самоконтроль и воля к избеганию этого человека? Таль как-то очень серьезно посмотрел на меня и сказал, что мы слишком уж часто делаем то, что нам кажется, должны, а не то, что хочется, как бы сильно не хотелось, и это глубоко неправильно, а главное, ни к чему хорошему реально не приводит. И пообещал назавтра показать мне что-нибудь особенное. А я подумала, как, интересно, он успеет показать мне это особенное в часовом перерыве игр в середине дня?

Оказалось, просто. Открытие игр мы посмотрели вместе, а потом он меня украл. Так здорово, оказывается, быть украденной. Украл и увез в Гамбург. И самое главное впечатление от этой кражи  - в  безмерном удивлении тому факту, что я нисколько не боялась последствий своего бегства, гнева Шефа, неприятностей, связанных с тем, что я, не будучи очевидцем событий игр, не смогу сделать классные материалы, обещанные разным журналам по всему СНГ. Чувствовала себя легко и безумно, как героини клипа "Crazy" группы Aerosmith. И думала о приятном.

Остановились у придорожной сосисочной. Неторопливо перекусили местным вариантом хот-догов, облизывая пальцы, по которым стекал кетчуп. Сидя на бордюре, глядели на городишко-деревеньку в долине под нами. На дворики и садики. Лениво и расслабленно. Солнышко выглянуло из-за облака, и Таль, сощурившись, состроил недовольную гримасу. Опустил со лба солнцезащитные очки. Я залюбовалась его профилем. Безумно красивое, картинно-идеальное зрелище, выигрывающее по привлекательности перед пейзажем занудного германского городишки. Не возникало и тени желания отвести взгляд от лица Таля. Он с видимым удовольствием закурил. "Слушай", - пауза - "я вот что подумал", - затяжка. Пауза. Дым вытекает из изящных, четко очерченных ноздрей - "Мы совершенно случайно встретились в чужой стране. В необычном месте - не в музее каком-нибудь, я имею в виду. Может, это не просто так? У тебя, конечно, работа, у меня - дела. Что бы ни случилось, мы через  неделю разъедемся по разные стороны океана и будем вспоминать эту поездку в Германию только от скуки... Хочешь, проведем эти дни вместе?". Я обалдела и онемела. "Ы-ы..." - нервный смешок. Он это что, всерьез? Зачем это ему? Что он хочет мне доказать, что со мной сделать? Наказать примерно за отношение к нему, за отвержение? Черт, плевать, плевать на все мысли и воспоминания. Да, да, да! "Как бы мне поизысканнее согласиться?" - рассмеялась я вслух - "А что мы будем делать неделю?". Он чмокнул меня в левую щеку и слегка, указующим жестом, нажал на кончик моего носа. "Узнаешь!" - и повел меня к машине.

   В Гамбурге мы заехали к родичам Таля, отдали те самые документы. С семьей хозяина выпили шоколада. Я светски болтала, демонстрируя образованность и длинные ноги, кокетничая одновременно с Талем и его сколько-то-юродным дядюшкой, за чем мрачно наблюдала с некоторого расстояния Талева кузина, делая вид, что страшно занята. Завидовала. Меня это веселило.

Потом поехали в гостиницу. "Я покажу тебе вождя - сказала мне сестра" - в смысле, Таль обещал повести меня в центр. Соврал. Потому как, стоило нам обрести во временное распоряжение просторный номер, Таль без перерывов и предисловий... как бы это выразиться... начал с поцелуев. Я мгновенно опьянела и краешком эвакуирующегося сознания поняла: мне крышка. Когда мы, долгое время спустя, обрели вновь способность говорить, я протянула: "Клево!". Таль закурил.

- Знаешь, это для меня беспрецедентно.

- Фи, какие длинные слова Вы употребляете в постели, мадам - скривился он.

Мне захотелось дать ему по зубам, но я вместо этого поцеловала его в висок и продолжала:

- Я никогда не спала с тем, кого не люблю. Ни разу. Веришь, я влюбилась. Вот прямо сейчас. И представь себе - в тебя!  Но вообще-то мои чувства ветрены и переменчивы. Знаю, твои тоже. Давай так. Я буду тебя сильно и самозабвенно любить. Всю неделю. А потом выздоровею от недуга с твоим именем. Клево, если ты тоже будешь меня любить. Целую неделю. А больше - нам ни к чему.

- Ну, ты выдала. Кто ты по образованию? Вот-вот: это тебя и подводит. Слишком много пытаешься объяснить, как-то оправдать и выдумываешь совершенно фантастические конструкции.

- Мое дело предупредить, Эль. Ой-ой-ой, Элюшка - Эли, погибель моя сладкая!

- Не думай этих глупостей...

Мы провели практически в постели больше суток. Еду нам приносили в номер. Иногда выходили курить на балкон, смотря вниз, на город, а ночью - вверх, на звезды. Эль молчал, а я улыбалась. Пиром для глаз было то время, что мы слонялись по комнате. Эль божественно красив, я не уставала повторять это про себя (не говорить же мужчине таких вещей вслух!), он двигался с ленивой грацией пантеры, и его рассеянный взгляд в пространство в такт мыслям иногда собирался морщинками вокруг глаз острым, пронизывающим взором хищника, наблюдающим за целью охоты. Пока еще не жертвой. Идеальное тело, каждое движение исполнено экономной красоты, каждый жест - сдержанной силы. Мимика капризного Гермеса с греческих статуй. Высокомерного. Самовлюбленного. Смуглая кожа, бархатистая и гладкая на ощупь одновременно. Маленькие, темные, вечно твердые сосочки. Плавность льва, жмурящегося на солнышке. Довольного. Не могу удержаться от поцелуя  ближайшей части этого совершенного тела каждый раз, когда он проходит мимо. Я молчу, Таль улыбается. И курит. Меня переполняет восхищение, восторг от того, что видят глаза и трогают руки, сидя на стуле, я обнимаю его, стоящего рядом, прижимаюсь щекой к его плоскому животу.

  Воспользовавшись тем, что Таль вышел в ванную, набираю номер Шефа. Трубку берет Мелл. 

- Приветик! Как там вы?

- О, Евушка, солнце!!! У нас все супер, кроме того, что ты могла бы и пораньше сообщить, что жива. А то мы, конечно, знаем, что твой язык не только до Киева доведет, но все равно беспокоимся. Впрочем, не слишком сильно. Шеф с тебя шкуру спустит, когда вернется, ну то есть, здорово отшлепает - он уехал на трофи. Так когда ты будешь?

- Понимаешь, Мелл, у меня тут такое! Словами не назвать, мозгами не понять! В общем, я ничего не знаю, вообще не знаю, на каком я свете. Но, конечно, как только, так сразу, когда я вернусь, ты точно об этом узнаешь.

- Или! Голос у тебя, кстати, очень счастливый, с чем и поздравляю. Так ребятам и скажу, пропала Евка, по бабам, видать, ударилась (это нормальная для мужского коллектива шутка, еще Мелл всегда желал нашим сотрудникам не болеть по-женски).

- Ну, о'кей. Целую.

- Пока!

  Потом Эль вернулся из ванной, и в его руках я надолго забыла думать о чем бы то ни было. В частности, о том, что Х-игры идут полным ходом. 

...Что случилось с самолетом, сразу никто не понял. Мне показали потом съемки, это смотрелось в точности как кадры с кассеты "Вы очевидец: страшное". Очень страшное, до дрожи, ужасом захолаживающее, потому что с близким человеком в главной роли. Про самолет мне долго и нудно поясняли какие-то технические детали, но все эти объяснения я помню, как в тумане: только кадры, выморочные, нереальные, расплываются перед глазами и ощущение отупения... День второй, соревнования по скайсерфингу. Мелл даже не должен был в них участвовать, но его натура охотника, художника загнала его с камерой на самолет, с которого прыгали пары - спортсмены. Пара - это сам скайсерфер, его дело - красиво покувыркаться в воздухе на доске, и его видеооператор, чье мастерство должно быть на высоте во всех смыслах, поскольку судьи оценивают именно пленку. Скайсерферы прыгают с такой высоты, что ни судьям, ни зрителям с земли не разглядеть ничего, кроме самой пары - черных точек в небе, пока не раскроются парашюты.

Нет, Мелла, вольную душу, потянуло в небо. Допрыгался. Он именно там сейчас, на небе, этот бесшабашный, веселый, жизнелюбивый мальчишка.

 Экран. С самолета: земля. Пара прыгает. Танцы в воздухе, доска извивается угрем под ногами спортсмена, гнется, подбрасывает и закручивается. И тут: резкий поворот, и - падающий самолет. Резко, безнадежно, космически быстро. Непонятно и видно: не успеть. Пилот и Мелл, доблестный любитель свободы райдинга - вместе с самолетом. В куски. Серебристая птица секундой спустя - груда хлама, а уж ребята... Но все это увидено, осознано, выпито дрожащими руками из трясущегося стакана  "Шустовской" сорокоградусной, все это изрыдано истерикой позже, позже... потом. А пока - я в нежных руках Эля, из которых не хочется теряться никогда...

   Вылезши наконец из постели, отправились шататься - наслаждаться апрельским Гамбургом. Прошли по улице Репербан, которую все русские называют "Триппербан" не столько по созвучию, сколько по заслугам - она считается воплощением разврата всей Германии и полна "злачных" мест. Эль завел меня в известный рок-пивняк на улице Большой Свободы и оставил на часок наслаждаться хорошим пивом и видом  из окон на красивый католический костел в стиле барокко, тесно зажатый между борделем и тем самым банком, дела с которым привели нас в Гамбург. Вернувшись, Эль вежливо, но непреклонно отцепил от меня двух длинноволосых рокеров, развлекавших меня не взирая на мой отсутствующий немецкий и скверный анлийский. И увел катать на прокатной лодочке по озеру Альстер, а я влюбленными глазами смотрела, как напрягаются мышцы его  спины и рук, работающих веслами, и чувствовала себя завороженной, околдованной, обалдевшей от счастья.

Кстати, немцы гордятся своим озером, есть даже такой напиток "Альстервассер", то есть "Вода Альстера" - смесь пива (а чего же еще - в Германии-то) с лимонадом. Моя подруга говорит, встречала людей, которым этот напиток нравится. Что ж, есть многое на свете, подруга моя, а я предпочитаю баварское темное.

- Мы едем в Амстердам - заявил Эль. Я молча согласилась. Он улыбнулся.

- Это город наркоманов и велосипедистов. Что ты предпочитаешь - пирог с гашишем или ...

- Батон с героином, - перебила я фразой из анекдота.- Предпочитаю велосипедистов!

- Заставлять и не подумаю, - улыбнулся Эль -  сама еще попросишь!

   Дорога в Амстердам заняла времени много больше, чем мы рассчитывали, поскольку возле Айндхофена, где мы вышли перекусить, нас накрыл ливень - мощный, реками ниспадающий с неба и укрывающий пеленой все на расстоянии буквально вытянутой руки. Мы решили не рисковать на автобане и переждать буйство стихии. Так и просидели часа три под козырьком открытой закусочной, обмотавшись шерстяным пледом (за секунды, что Эль доставал его из машины, он промок до нитки), обнявшись и целуясь. И я была благодарна ливню за возможность столько времени просидеть рядом с безумно любимым, зверски желанным, укравшим все мои помыслы и устремления, таким жарким, что не верится, мокрым, нежным и любящим Элем.

Эль, конечно, был прав. Природное любопытство вкупе с Кастанедой, Джоном Лилли и Джоном Ленноном, Виктором Пелевиным и Станиславом Грофом раздирали меня сомнениями. Мескалин? ЛСД? Псилоцибин? Гашиш? Кроме того, 'породистая' трава, какой не достать в нашей бедной стране - это ведь совсем не страшно. Это, наверное, прикольно. И жутко любопытно! Эль знал, что мне посоветовать. Посему знакомство с городом началось именно с коффи-бара, где мне были куплены и разжеваны по назначению пакистанские грибы, откуда мы и начали променад. А Эль остался 'трезвым', дабы за мной уследить, позаимствовав эту идею 'ситтерства' у того же Грофа.

Странно вспоминать, что со мной творилось! Дозу мне предусмотрительный Эль скормил маленькую, даже слишком. Почему меня и не глючило. Ну и самой даже малюсенькой галлюцинации не привиделось! Зато как я чувствовала! Обострились все ощущения, утончилось восприятие, я слышала невероятный объем звуков от лая собаки, разговаривающей с хозяином в нескольких кварталах от нас до недовольного визга тормозов далекой машины. Вдыхаемый воздух был плотным, почти осязаемым. Главное - это незабвенное переживание острого счастья, такого сильного, потрясшего меня до основания, струящейся любви, окутывающей меня. Счастье и любовь. Я смеялась. Часами, не переставая. Я даже не могла говорить. Одно-два слова, и снова заливаюсь счастливым смехом, который невозможно остановить. Мы сидели в парке на траве (вечнозеленая она у них, что ли?) и я хохотала до слез, переживая удовольствие самой жизни, и никакие, даже специально вызываемые печальные мысли не могли меня остановить. А Эль курил и улыбался. Ему явно очень нравилось мое состояние.

Мало-помалу я пришла  в себя, и мы продолжили гулять. Впечатления - картинки в калейдоскопе, отдельные кадры. Дома, заваливающиеся прямо в канал, безуспешные поиски голландского сыра (был только бельгийский), девушка на велосипеде в юбке с разрезом до паха, похожая на английскую всадницу-лучницу, университет и его мост, под которым продавались краденые велосипеды по пять гульденов - стоимость поездки на трамвае, мост возле кемпинга, где мы решили заночевать, где классный маунтенбайк дарили всем, кто спрыгнет с моста в канал. Я порывалась изо всех сил, а Эль оттаскивал меня от перил моста, там было высоко, выше девятиэтажки... Я нашла удовольствие в том, чтобы покориться этим сильным рукам и выбросила из головы мысли о велике, решив завтра наведаться к университету и купить краденый. Но этим планам не суждено было сбыться. Ночь коротко пролетела в двухместной палатке кемпинга, где мы не давали друг другу передохнуть, набрасываясь друг на друга снова и снова с негромким (чтобы всех не  перебудить) утробным рычанием, с жадностью голодных до игр кошачьих - хищников. Это было торжество плоти. И - мы любили друг друга. Наперекор всему.

Небо начало светлеть, когда мы угомонились и высунули из палатки головы (полностью вылезать было холодно). Жадные затяжки 'Давидовым', сонное помаргивание в нежных объятиях, и - краткий сон, которого, как ни странно, хватило, чтобы еще до полудня бодрячком почесать снова в город. А 'доброе утро' по-голландски  будет Hujje Morhen!

Колька должен был выступать на Х-играх в связке со своим напарником. С тем, с кем годы тренировок слепили его в одно целое, с кем слова излишни, ибо понимаешь его без звуков и все, что нужно на вершине, можно передать полужестом. И вот нате вам: свалился за день до отъезда Колин напарничек с высокой температурой. Похоже было на грипп, ясное дело, он не поехал. А осиротевший Коля за два дня Х-игр скорешевался с одним поляком - скалолазом по имени Антось, запасным в польской команде. Результатом совместной пьянки (вообще Колька почти не пил, поэтому ему столь немногого хватало) было решение выйти связкой под девизами "Главное не побеждать, а участвовать" и "Дружба народов". Сорвался именно Антось.  По идее, парами ходят именно для того, чтобы друг друга страховать. Плюс самостраховка, плюс судейская страховка. Как были нарушены все известные правила безопасности? Мне этого никогда не понять. Результат - Антось с двумя сломанными ребрами и сотрясением мозга средней тяжести, а Колька - с переломом основания черепа и множеством внутренних повреждений в реанимации, в коме.  

Но я об этом ничего не знала, потому что, когда в Амстердаме набрала гостиничный номер Мелла, ответом мне были длинные гудки...

Несметным количеством каналов и мостов Амстердам чем-то похож на Питер, и погода, надо сказать, такая же гадкая, в Берлине теплее было. Голландцы одеваются отвязно и разноцветно, но лица и фигуры их некрасивы, и я испытывала прямо-таки физическое чувство гордости от того, какой мужчина рядом со мной. Наверное, я слегка светилась, и встреченные голландки приветливо улыбались нам, а встреченные голландцы останавливались, провожая нас задумчивыми взглядами.

Перекусили в бистро. Ни один голландец не догадается, что если в футбольный автомат в ворота засунуть кусочки туалетной бумаги, как это сделал Эль, то мячики не укатываются и можно играть бесконечно, не подбрасывая двух гульденов.

Уже минут сорок сидели мы в коффи-шопе. Успев выкурить кальян на двоих, что привело нас в состояние вселенского счастья, благодушия и всяческого умиротворения. Мы глядели друг на друга сквозь кальян, подмигивали друг другу, вспоминая рекламу водки "Смирнофф", в которой предметы искажались сквозь бутылку, смеялись и корчили рожи. Беззаботно и бездумно, переполненные ощущением своей вселенности. (Мы с Элем - одна ленивая вселенная? Или все-таки две?). Я иногда бросала взгляды в сторону телевизора в углу рядом со стойкой. Глупо посматривать в телевизор в злачном месте, тем паче, что языка-то я не знаю вовсе, но движущиеся изображения привлекали взор на уровне ориентировочных рефлексов. Замелькала эмблема Х-игр, взволнованные голоса что-то затараторили... "Ой, Максик", - глупо хихикнула я - "Эль, гляди, Максюша сейчас прыгать будет!". Крупно показали широкую белозубую улыбку Макса. Он стоял на площадке башенного крана. Бэйзджампинг - это такая фигня, весь прикол которой в том, чтобы раскрыть парашют как можно ниже. С детства помню, что для раскрытия парашюта надо 50 метров падения. Бэйзджамперы - это сумасшедшие, которые вылазят на кран, мост или еще что-нибудь ниже 50 метров, и прыгают. Парашют одно из двух: или раскроется, или нет. Все живые бэйзджамперы, верите, очень странные люди. Не удивительно. Mad Max не зря, ой не зря, носил свою гордую кличку. Он продолжал прыгать, парить и летать даже после перелома позвоночника, который грозил ему неподвижностью на всю долгую в этом случае жизнь... Рожденный летать. Я уже говорила, Макс никогда раньше не пробовал бэйзджампинг, у нас на Украине он не легализован. Как только его на кран выпустили? Конечно, все когда-нибудь делается в первый раз. Иногда он же - и последний. Как в случае с грибами - есть можно все грибы, но некоторые из них - лишь однажды. Макс крупным планом улыбнулся и шагнул с площадки башенного крана. Ну-ну-ну, вот сейчас-сейчас он раскроется... и - бесформенная куча на покрытии асфальта.

МЕНЯ ГЛЮЧИТ! МЕНЯ ГЛЮЧИТ! МЕНЯ ГЛЮЧИТ! ААААААААААААААААААААААААААА!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! - от моего визга полопались стаканы. Все вскочили в непонятке... "Это приход" - голос за спиной. В глазах - мигает квадратик репризы, и снова: Mad Max крупным планом улыбнулся и шагнул с площадки башенного крана... Я теряю сознание...

'Возвращаемся в Берлин!' - завопила-прошептала я, еще не окончательно придя в себя. Эль убрал руку с моей шеи, убедившись в нормализации пульса, поцеловал в лоб, поднял на руки и понес к машине.

Наконец, устроителям "Х-игр" удалось связаться с Шефом по чужому мобильнику (его собственный в Германии молчал), и он, не окончив еще даже телефонного разговора, покинул колонну трофи и с сумасшедшей скоростью помчался на Берлин.

Он не "дошел до Берлина". На скорости свыше 230 км/час его "Ниссан Патруль" вылетел в кювет и перевернулся. Рулевое колесо прошло практически сквозь грудную клетку, неизвестно, раньше или позже момента обширного кровоизлияния в мозг. 'His head was found in a driving wheel, but his body has never been found....' .

Смерть собрала обильную жатву на стыке тысячелетий, очевидно, решив в недельный срок выбрать всю квоту этого года, нагнав и старые упущения. Всего на этих "Х-играх 2000" в Берлине погибло 16 человек. Ну ясно - комментировали это европейские СМИ - эти люди просто одновременно реализовали свой шанс угробиться насмерть. Который, как известно, в экстрим-спорте выше среднего.

Мы приехали как раз к закрытию Х-игр, траурному, растерянно-несчастному, организаторы ведь хотели как лучше, их было жалко не меньше, чем рыдающих по углам девушек, чьи друзья проиграли эти экстремальные игры, поставив столько, что не смогли расплатиться...  Утром умер Колька. А Антось остался жив (надолго? до следующих безумных игр?). Я больше не плакала. Я бродила с пустотой в глазах и оледенением в грудной клетке, думая о том, как не смогу смотреть в глаза Ирке, Наташе, Алине и красавице Натали. И о том, что не смогу сопровождать в дороге цинковые гробы. Что готова спрятаться от организаторов, не признаваясь в знакомстве с ребятами, чтобы только не пришлось глядеть на их изломанные, искореженные тела, чтобы дома не видеть их женщин. Хотелось пропасть, испариться, исчезнуть не просто из Германии, но из жизни вообще, чтобы никогда не было 'Экстрим-дизайна' и мертвых ребят. Никогда не вспоминать о том, как Колька с ласковой улыбкой потрепав меня по плечу, делал мне чай, если я  зарабатывалась настолько, что забывала про все на свете, о том, как по-детски радовался Шеф, когда ему устроили сюрприз в день рождения, о том, как заразительно заходился хохотом Мелл по поводу и без, просто от того, что жить хорошо... было.

   Я была просто раздавлена. Ноги слушались плохо, а уж спина держала и того хуже, позвоночник не выдерживал свалившегося на меня невыносимого горя. И в относительно вертикальном положении мне удавалось оставаться только благодаря бережной поддержке ни на шаг не отходившего Эля.

Это был трамвай другого маршрута! В погоне за неположенным мне счастьем я уехала по другой ветке, и недооценила экстремальную скорость, выскакивая, - меня размазало. Неверно переведенная стрелка. Либо я должна была погибнуть здесь, либо вовсе не приезжать в этот Берлин! На эти проклятые игры! Но только не так, не так!..

Неделя ушла на всякие хлопоты, связанные с оформлением смерти 'Экстрим-дизайна', упаковкой остатков тел и отправкой их на Украину. Мое присутствие требовалось чисто номинально, разве что однажды, когда предлагали ребят на органы продать. Я никого не отдала.

  Все это время я обдалбывалась какими-то очень сильными успокаивающими, но их немецкий врач заверил меня клятвенно, что это средство - растительное, не химия, и не повредит безусловно, даже если...

В общем, я шаталась в полусне, паршиво осознавая реальность, безразличная, спасительно-безучастная.

'...Говорить о любви глупо.' - сказал Эль, укладывая меня спать, заворачивая в одеяло - 'Ты же все равно не поверишь... так что я тебе о любви помолчу...'. И мы молчали. Я верила. Но меня это больше не спасало.

Пятнадцатого Эль повез меня домой, в Одессу. Оказалось, этот 'мерс', на котором мы всюду таскались с нехилой скоростью, он купил в Мюнхене еще до нашей встречи. В Одессу приехали шестнадцатого. Эль привез меня в гостиницу аэропорта (почему? - вяло удивилась я), уложил спать и укатил на морвокзал. Где оставил машину багажом теплохода, неделей позже приходящего в Большое Американское Яблоко. Вернувшись в номер, что я зафиксировала, не просыпаясь, долго  звонил и жужжал, жужжал...

Вечером я проснулась. Действие немецкого лекарства прошло (с собой мне его не дали) и я с каждой минутой чувствовала наползание безотчетной тревоги. Внутри обнаружились шкодные гномики, дергающие меня за тонкие нити нервов подобно крысе, пытающейся пробраться по струнам рояля. Мной овладело напряжение, сердце колотилось, голос ломался.

Мы пошли ужинать в ресторан. Дрожащими руками я набивала себя едой и не могла, никак не могла остановиться. Мы не разорились исключительно благодаря салат-бару, половину которого, наверное, я самолично и опустошила. Интересно, - пробилась мысль -  шведский стол, это, наверное, стол, накрытый на большую шведскую семью? Чтобы всем хватило?

 ...Это был очень странный секс - как будто в пустоте. Мастурбация о другого человека. И никаких чувств, ни малейшего ощущения, что он есть рядом, что он - живой. Даже не самоудовлетворение - самотерзание по оголенным нервам и невозможность перестать, прервать. Странный оргазм - краткий миг спазмов, вспышка осознания присутствия Эля, доля секунды благодарности и нежности, и - опять пустота. Эль угадал мое состояние. Отодвинулся подальше, касаясь моей кисти только кончиками пальцев. Сочувственно. Нас окружала тесная тишина.

...Ночь сбежала, поджав хвост, и рассвет наступил кованым сапогом на хрупкие линзы уставших глаз. Эль надел брюки, потянулся за рубашкой, передумал. Замер. Спросил меня, сидя на кровати:

 - Что нам делать? Я могу бросить все и остаться с тобой, ты можешь поехать по гостевой и остаться со мной... или мы оформим тебе выезд с целью лечения нервов там всяких. Или я могу...

- Не можешь. Это была случайная встреча. Не порть себе жизнь. И мне тоже. Вспомни себя, настоящего: через месяц, самое большее - невозможно долгие полгода тебе надоест! Или я устану. Любовь умрет в момент, мгновенно и без мучений. И останешься ты, которому совесть не позволит выгнать меня из своего дома без денег, визы, каких-либо прав и даже без языка-то толком, и я - которой будет некуда идти!

- Но у тебя же задержка...

- У меня всегда задержка! Одна сплошная задержка! Пять дней всего! С каких пор тебя это стало волновать? Вакуум-аспирация в Одессе стоит столько же, сколько пара пива в Кельне! Скольких ты уже туда отправил - не в Кельн, конечно, на аборт! И, кроме того, представь тот миг, когда мы друг другу уже остохренели, и через пару месяцев - мне рожать. Представил? Весело?

- Не кричи, пожалуйста. Я тоже устал. Давай вернемся к разговору позже.

- Давай не возвращаться. Извини, Эль, я тебя больше не люблю. Помнишь наш разговор в Берлине первого апреля? Я не шутила. Я действительно влюбилась тогда, а теперь действительно вылюбилась, или как там правильно об этом сказать... разлюбила. Мне нечем сейчас любить, я опустела в душе, эмоционально отупела. Эль, я не могу тебе радоваться, я не могу даже терпеть тебя рядом, потому что ты напоминаешь мне ежесекундно о том, как я умела любить. Эль, мне больно, мне все время больно в твоем присутствии. Оставь меня! All dead, all dead and gone!

Ты снова для меня Таль, ты чужой мне, и это много хуже, чем просто незнакомый. Еще хуже, чем говнюк, которого я знала в Одессе. Потому что ты был, был близок. А теперь безнадежно и непоправимо далек и чужд. Все умерло и прошло!

В глазах Таля слезами застыла боль. Совершенно неподвижное лицо - маска. Почему, ну почему все мужчины, расставаясь со мной, плачут?

Он на секунду сжал тонкую переносицу длинными пальцами, встал, натянул рубашку, шагнул к двери.

- Извини, - бросил коротко и вышел.

Я отупело сидела, не меняя позы, пока он не вернулся с билетом. Одесса - Нью-Йорк через Стамбул. Вылет - через четыре часа. Регистрация - через два. Он собрал вещи минут за десять. Сел рядом и обнял меня. Уткнулся носом - губами в мой затылок, охватывая меня как священное дерево или детскую подушку. Остальные сто десять мы так и просидели. Молча. И в момент, когда он встал, мы оба решили нарушить молчание. И оба осеклись, глаза в глаза. Оба улыбнулись. Сквозь слезы.

   Стойка регистрации. Дальше меня не пустят. "Звони" - подумалось кому-то из нас. Промолчали. Мне - дорого, ему - некуда. У меня нет телефона. "Прощай" - подумалось нам обоим. Таль бережно, как к готовой рассыпаться ископаемой находке, прикоснулся губами к моей щеке. И ушел не оглядываясь.

...Я сидела на узком подоконнике огромного окна во всю стену и глядела на взлетную полосу. Самолет натужно оторвался от земли, и, разве что не хлопая крыльями, взял курс на Запад. Дикий, безумный. "...Я отдала тебе, Америка -  разлучница, того, кого люблю..." - полоснул по душе голос с хрипотцой из динамика за спиной.

Одну слезинку я все-таки не устерегла, и она быстро-быстро сбежала к верхней губе. Откуда и была слизнута. 'Кровь тоже соленая' - подумалось.

Он улетел. Не обещав вернуться. А что еще он мог сделать?

 "Зима в сердце, на душе - вьюга"... Я опять совершенно одна. Ни стаи, ни пары. Полная свобода. Иди куда хочешь...

Сегодня мой день рождения - неплохо для начала. Начала с нуля.

Я вышла  из аэропорта и направилась к 101-й маршрутке.


 
 
10 Mar 2001г. 00:29


Вахтенный журнал

Вахтенный журнал



Мунпарнас Яхта Лопе де Вега Русская Фантастика Лiтературний Журнал Тенета-Ринет

Данный сайт принадлежит (c)Тимошенко И.В.
На страницах сайта представлены авторские работы. Все права защищены.
~Одесса - 1999, 2002~




Rambler's Top100