Наталия Оленева

НЕДОСТАТОК ВЕРЫ

1

Не могу сказать, что мне когда-либо везло в личной жизни, но замуж я вышла удачно и в браке была очень счастлива. Борис когда-то был моим преподавателем в университете, и я до сих пор помню день, когда увидела его впервые. Октябрь, первый день занятий после колхоза, мне странно видеть ручку в своей исцарапанной руке; стол покрашен белым, под краской проступают надписи моих предшественников, среди них - аккуратным девичьим почерком: “Борис Афанасьевич, я вас люблю!” Открывается дверь, входит Борис Зернов, и я легко и спокойно влюбляюсь в него вместе со всеми девочками первого курса. Борис Афанасьевич ведет семинарские занятия, он ненамного старше нас, но никто не может сказать о нем “молоденький” - в нем нету неуверенности, а мягкость его явственно происходит от сознания собственной силы. Не помню, что он говорил, и сейчас даже не знаю, хороший ли он был педагог.

Это он первый произнес то, что потом стало мне ясно, как день. Увидев однажды на столе раскрытую папку с рисунками, в перерыве он спросил: “Это ваше? Можно посмотреть?” Потом, осторожно листая, осторожно сказал:

- Извините, Вера, а вам не приходило в голову, что вы не тем занимаетесь? Поймите меня правильно, по моей дисциплине к вам претензий нет, но... это ведь не все. Я смотрю вот сейчас на это, - он приподнял лист за краешек, - и мне это кажется интересным. А то, что вы делаете в учебное время, мне интересным не кажется.

Говорил он мягко, но я почти обиделась. Разговор этот продолжения не имел.

В конце семестра Зернов нас покинул, посвятив себя юридической науке. Встречая его изредка в коридорах главного корпуса, я здоровалась и смущалась. Он, однако же, помнил меня - он вообще все помнил, был приветлив и желал творческих успехов.

Потом он и вовсе исчез - “ушел на производство”, как говорили. Больше мы не встречались. Университет я все же закончила, хотя на последних курсах все отчетливее понимала, что Борис прав, и я занимаюсь не своим делом. Едва получив диплом, я отнесла свои рисунки в приемную комиссию художественного училища.

Жизнь моя в эти годы не казалась скучной, но и счастлива я не была. Несмотря на усилия, я не находила ни того, что мне нужно, ни того, кто мне нужен. В какой-то момент я решила, что стою на месте, ничего не могу больше и ничего не получу.

В это время, как-то в апреле, меня и пригласили рисовать рекламу в газете, где работала моя бывшая однокурсница. В один из первых своих визитов в редакцию я увидела Бориса Зернова, очень красивого, в дерматиновом кресле с жесткой спинкой. На коленях у него лежал кейс, поверх - лист бумаги, он быстро писал что-то и не заметил меня. “Юрисконсульт издательства”, - тихо сказала секретарша, кивнув в его сторону. Я подошла и встала рядом. Зернов поднял голову. “Здравствуйте, Борис Афанасьевич, Вы не помните меня...” Он улыбнулся и встал, держа в одной руке лист бумаги и ручку, а в другой - кейс.

- Я прекрасно помню вас, Вера. Леночка мне уже сказала, что вы, возможно, зайдете.

Можно посмотреть, что вы принесли? Я когда-то видел ваши работы...

- Нет, здесь просто картинки. Реклама. Нечего смотреть, - я положила папку на подоконник.

Вскоре пришла Лена, и оба мы были приглашены на первомайскую вечеринку в редакции, тридцатого в семь. Плохо помню сейчас, кто еще там был - но помню почти домашнюю обстановку, пожилую секретаршу с электрическим чайником, густой сигаретный дым и Бориса, сидевшего рядом, из-за тесноты даже чересчур близко. Все видели, что происходит между нами; каждый взгляд казался понимающим. Одна я не могла поверить; лицо мое горело, я смеялась без разбора всем шуткам; помню, что говорила себе - выпила я совсем немного, не может быть, чтоб это было от вина.

Продолжая смеяться, я спустилась вслед за ним по лестнице на один пролет. Закуривая сам, он посмотрел на горящую сигарету в моей руке.

- Не надо бы тебе курить, Вера, - сказал он, - Холодно тут, снизу дует. Как там полагается в художественных фильмах? - и он снова засмеялся, набрасывая мне на плечи свой пиджак, еще теплый.

Я потушила сигарету. Больше он не видел, чтобы я курила.

Провожая меня домой, Борис стал сдержаннее. Только возле дома сказал:

- Не зови меня по отчеству, пожалуйста.

- Не нравится?

- Да нет, почему же... Нравится. Но как-то это... в общем, увеличивает дистанцию.

Долгое время я путалась, говорила ему “ты” или “вы”, и в любом случае была смущена. Мы виделись довольно часто. Я не ждала от наших отношений большей определенности, у меня было ощущение, что теперь, после нашей новой встречи, и без того все определено, и от меня ничего больше не зависит. Волна подхватила меня и понесла, я чувствовала движение и была счастлива.

Мы поженились через четыре месяца - все это время я умирала от зависти к самой себе.

Семья Бориса приняла меня хорошо. И его отец, и мама до сих пор работали, младший брат лет пять жил за границей с женой и дочкой.

- Смотрите, Верочка, какой Глебушка стал - совсем африканец! - свекровь показывала мне фотографии. Должно быть, у Глеба волосы были русые, как и у Бориса, но от алжирского солнышка они выгорели до белобрысого цвета, а лицо - красно-коричневое. Улыбка ослепительна, жена очаровательна, дочка - копия отца - прелестна. Глебушка был строителем.

Я очень быстро привыкла к тому, что у Бориса есть деньги. Со стороны это не бросалось в глаза; когда мы стали жить вместе, оказалось вдруг, что нет никакой необходимости экономить; в квартире убирала приходящая дважды в неделю женщина; белье отдавали в стирку... Когда я заикнулась о том, что могла бы делать это сама, Борис засмеялся:

- Так вот кто будет теперь беречь мои капиталы! - и погладил меня по голове.

- Но что же я буду делать? На работу ведь я не хожу...

- У тебя работы нет? Будет у тебя работа, уж это я тебе обещаю.

Борис всегда выполнял обещания. Вскоре я получила работу - такую, о которой и мечтать не могла. Сначала я иллюстрировала финские сказки, потом - миниатюрное издание Брюсова. Мне непонятно было, как же это я раньше не знала, что книжная графика - это мое. Борис говорил, что он сразу это заметил.

- Ты можешь загореться чужой идеей, как собственной. Очень ценное качество - и редкое, - говорил он, и я радовалась, почувствовав в его словах уважение.

Внешняя его сухость немного пугала меня, но иногда - и я заранее это предвидела - Борис мог с утра отключить телефон, сладко потянуться и сказать хитрым голосом:

- Вера, ты ведь работать сегодня не собираешься, правда? - и я понимала, что поработать действительно не удастся.

- Где мы завтракаем? - спрашивала я.

Нам было хорошо вместе. Мы довольно часто ходили в гости, иногда сами принимали гостей. Бориса все любили; мне, несомненно, многие завидовали, и я всегда об этом помнила.

 

2

Теперь я стояла в дверях, в новом пальто, с большой дорожной сумкой.

- Ничего не понимаю, - Борис морщился и тер лоб рукой, - Почему? Что не так?

- Не знаю. Все не так, все не так, - бормотала я, отворачиваясь. Плакать я не могла, и мне не было жаль ни его, ни себя.

- Ну, хорошо. Ты позвонишь - сказать, как долетела?

- Я позвоню папе.

- Ладно, пускай... Я отнесу твою сумку вниз.

- Она не тяжелая.

Каждая фраза давалась нам с трудом.

 

Иосифу Равиковичу было тридцать восемь лет; все звали его Осиком. Выглядел он несолидно - маленького роста, рыжеватый, худенький. Он работал корректором в двух газетах, в перерывах читал детективы и жевал что-то, не глядя купленное в буфете. Он не занимался спортом, не знал языков, не имел музыкальных способностей, никогда не бывал за границей, не был особенно образован... Вероятно, привлекло меня сначала только то, что он хотел именно меня. На презентации книги, которую я иллюстрировала, Осик подошел ко мне с двумя бокалами шампанского, один протянул мне и сказал:

- Я Равикович.

- Я знаю, я вас видела раньше.

Его шампанское меня раздражало. Он, безусловно, тоже видел меня раньше. Он пошел меня провожать.

За две недели до этого мы с Борисом серьезно поссорились. Я была ужасно рада получить приглашение в Норвегию - это была первая работа, которую я получила сама, без помощи Бориса. Конечно, издатели книжной серии рассчитывали заплатить мне меньше, чем запросил бы художник - норвежец, но все же выбрали они именно меня. Борис стал возражать.

- Зачем тебе ехать? Разве ты не можешь работать здесь?

- Но, Борис, они хотят замки, побережье - это надо смотреть.

Я никогда не называла его какими-то уменьшительными именами. Кажется, никто его так не звал.

- Попроси их прислать фотографии.

- Ой, Борис, это же Норвегия, мне же интересно...

- Не думаю, что тебе стоит ехать одной.

- Так поедем вместе.

- Это несерьезно, Верочка, тем более сейчас; ты же знаешь, этот процесс...

Издательство судилось с финскими партнерами из-за спорной строки договора.

Расстроенная, я немедленно отказалась от предложения норвежцев. Было это во вторник, а в субботу вечером мой муж сказал, что улетает в Хельсинки - слушание дела переносится в Финляндию.

- Сколько времени это займет? - с тихой яростью осведомилась я.

- Хотелось бы скорее - но в наших интересах, чтобы в понедельник заседание суда было отложено. Возможно, удастся затянуть на месяц - полтора.

- Месяц! Полтора! Я не поехала в Норвегию, а теперь...

- Прости. Я не хотел, чтобы так вышло. Возможно, я был не прав, но...

Я накричала на него, потом мы помирились, и он уехал. Лететь с ним в Финляндию он не предложил. Я не ревновала - когда он работал, с ним трудно было иметь дело, и за те три года, что мы жили вместе, я привыкла. Однако, мы впервые расставались.

Равикович вел меня темными улицами, мы болтали. Он был влюблен в меня, конечно же. Он держал меня за руку; я пыталась вспомнить, как же выглядят его руки - и не могла. Почему-то представлялись толстые короткие пальцы с рыжими волосками, беззащитная рука взрослого ребенка. Под фонарем у моего подъезда мы остановились. Я поднесла его руку поближе к свету. Маленькая, обезьянья. Рыжие волоски присутствовали. Взрослый мужчина с ироническим взглядом. Я увидела его таким, когда подняла голову, но все равно поцеловала его на прощание в щеку - тонкая кожа, характерные мимические складки... Сразу же я поняла, что не надо было этого делать. Он не был мне благодарен. Пожалуй, он рассердился. И вот тут я на одну минуту почувствовала, что он мой - родной мне, такой, какой именно мне нужен. Сразу же это прошло. Он церемонно сказал “до свиданья” и склонил голову.

- Вы в школе были первым клоуном, да? Шутом гороховым?

- Почему вы так думаете?

- Ну, вы маленького роста. Вас дразнили, колотили, наверное. И до сих пор каждое ваше слово можно воспринимать и серьезно, и как издевательство. Такое впечатление, что вы в любой момент готовы упасть, чтобы насмешить.

- Да, - сказал он, скривившись, - меня били в школе. Но клоуном я не был. Я дрался.

- И что?

- Да ничего. Все равно меня били.

Он улыбнулся, и снова одну минуту он был мне родным.

Через несколько дней я нашла его сама - Равикович стоял за высоким столиком и грыз коржик.

- Мне так и сказали, что вы в буфете. Что это за дрянь у вас?

- Коржик. Черствый. Мне нравится.

- Давайте пойдем куда-нибудь.

- Куда?

- Ну, погулять куда-нибудь.

- Зачем? - серьезно спросил он.

- Экий вы зануда. Может быть, мне хочется вашего общества.

Ни с кем я не чувствовала себя так уверенно; с самого начала я знала, что Равикович - мой. И не удивилась, когда он, перестав жевать, ответил:

- Тогда извольте. Так бы сразу и сказали.

На улице он аккуратно взял меня под руку и спросил:

- Насколько вам хочется моего общества?

- То есть?..

- Достаточно ли вам хочется быть со мной, чтобы мы гуляли два часа по такой погоде? Могу ли я пригласить вас ко мне домой? Лучше бы посидеть в кафе, да у меня денег нет.

Денег у него не было никогда. Длинный коммунальный коридор, в комнате - старая мебель, довольно много случайных книг, пыльно; запах старой мамы...

- Где ваша старая мама?

- Умерла. Полтора года. Рак желудка.

- Боже мой! Я не...

- Все нормально. Только вот кота у меня нет. Надо, чтобы был кот.

- Действительно, надо.

Прощаясь, он сказал:

- Вы заходите. В выходные я дома. Если нету никого, значит, я в магазин вышел или еще куда-то. Позвоните Косте с Милой, вот их звонок - они вас впустят.

Когда я пришла в следующий раз, его не было дома. Беспокоить соседей я не стала.

Он звонил мне, мы гуляли. У нас завязывался роман. Борис тоже звонил - почти ежедневно.

- Как ты думаешь, - спрашивала я его, - можно слово “Николь” на обложке сделать ледяным? Острые прозрачные буквы, а?

- А фамилию?

- Вот уж не знаю...

- Тогда лучше не надо. Ледяное имя ничего не даст.

- Оно так холодно звучит...

- Тогда “Ферри” ты напишешь железными буквами? К содержанию книги это не имеет

отношения.

- Ты прав, конечно, хотя жалко.

Я была сердита на Бориса. Он бросил меня на произвол судьбы, и теперь я увлекалась Равиковичем и ничего не могла поделать. Каждую минуту я удивлялась - да кто он такой, да что я в нем нашла? Ни в нем, ни в моих чувствах к нему, ни в его обращении со мной не было ничего необыкновенного.

Борис все задерживался в своей Финляндии. Я рисовала виньетки, завершающие главы в книге Николь Ферри, и скучала. Равикович позвонил как-то около четырех - я ответила ему так радостно, что сама смутилась. От неловкости я замолчала; он тоже помолчал. Потом кашлянул.

- Ну что же вы молчите, Вера? Я что, должен сказать, что погода не по сезону холодная, и как поживаете?

- Отчего же, скажите.

- Знаете, Вера, погода, как для мая, так просто кошмарно холодная. Так?

- Так.

- И как вы поживаете?

- Мне скучно рисовать виньетки. Может быть, хоть вы меня спасете?

- Спасу. Я звоню, чтобы пригласить вас в гости. Официально.

- Есть официальный повод?

- Да, в общем, никакого особенного повода и нет...

- Врете. По голосу - врете. У вас, наверное, день рожденья сегодня.

- Действительно, день рожденья. Приходите в семь часов, только не опаздывайте. Я даже открою дверь на улицу, чтобы не ждать звонка. Вы наденете туфли на каблуках. Будете идти по нашему коридору и стучать.

- Хорошо, ждите.

Дома у него было тепло. Подарок мой, выбранный в магазине из множества других ненужных вещей показался ему чересчур дорогим, да и вообще не понравился, как я поняла.

- Как хорошо, что вы пришли, Вера. Можно сказать - Вера, хорошо бы, чтобы вы не

покидали меня. Чувствую недостаток веры. Вечное сомнение, знаете ли.

- Бросьте смеяться. Я наслушалась уже такого. Заприте лучше где-нибудь у себя Надежду Васильевну, секретаршу. И Надежда не покинет вас.

- Вот вино.

Он паясничал и держал дистанцию. За окном стемнело, в комнате - пыльное электричество; болтать было то хорошо, то скучно. Вино выпили.

- Как еще развлекать вас? У меня есть старые пластинки. А новых нет.

- Не надо развлекать меня, и так хорошо.

Наступила пауза. Надо было или уходить, или... Я встала с дивана.

- Нет, Верочка, нет... Вовсе вам не пора, и у меня есть еще одна бутылка, если хотите, и... в общем, я совсем не так это себе представлял, - и он улыбнулся стоической своей улыбкой, которую я любила.

- Ладно. Видите, я не заставляю себя уговаривать.

Подойдя к нему близко, я дотронулась до его лица.

- Спасибо, что надели эти туфли.

- Они же вам не нравятся, должно быть - вы должны любить лодочки на тоненьком каблучке.

- Да, по правде говоря. Они у вас модные, тяжелые. Но в них вы еще выше ростом, а вы и так высокая. Если бы вы пришли в тапочках, таких, знаете, вообще без каблуков - это значило бы, что вы меня не уважаете. Это было бы так... тактично.

- Как сложно!

- Да что вы, я совсем простой человек. Мне надо того, чего и всем.

Он был худой и горячий; обнял меня, закрыв глаза; лицо бледное, губы тонкие, и такие трагические веснушки. Целоваться как следует он не умел, да и вообще ничего не умел, это было ужасно непривычно. Выключил свет и в темноте со стоном упал в меня, как в колодец.

Через неделю, снова лежа на диване, я спросила у него:

- Осик, чего ты в жизни хочешь?

- Ну, не знаю. Тебя хочу... Семью, детей. Денег побольше. Больше свободного времени.

Хорошую погоду. Чтобы люди ко мне хорошо относились. Чтобы электричество не отключали - хотя бы вечером.

Я приходила почти каждый день. Уходила поздно вечером или рано утром. Как-то само собой получилось, что я приносила с собой какие-то вещи, и они меняли квартиру Равиковича, приспосабливали ее ко мне. Я что-то убирала в чулан; принесла другие чашки, кофейник им “в стиль”. Постелила на кровать покрывало, на пол - индейский коврик. Осик смотрел на это, прищурившись, улыбался и спрашивал:

- Это у тебя хороший вкус, да?

Перемены он терпел, как знак моего присутствия.

Борис звонил и не заставал меня дома. Раз утром меня разбудил его звонок:

- Где ты бродишь, милая? Тебя просто поймать невозможно. Не могу же я будить тебя среди ночи... Хотя в следующий раз я так и сделаю, если другого выхода не будет.

Я что-то говорила в свое оправдание. Он не понимал.

- Конечно же, я знаю, тебе одной скучно. Но я же тут работаю, Верочка. Как виньетки?

- Хватился! Сдала уже.

- А деньги?

- Деньги - потом. Утром - стулья, вечером - деньги.

- Смотри, не давай им спуску. Не скучай. Чао!

Когда вечером я уходила от Равиковича, он остановил меня в дверях, развернул к себе.

- Может, ты не уйдешь сегодня?

- Не могу. Мне могут позвонить.

- Хорошо, пусть они позвонят, а потом ты вернешься.

- Они могут поздно позвонить.

- Вера, но там же тебя никто не ждет. А здесь вот я сижу, скучаю.

- Завтра ты придешь с работы, а я уже буду сидеть здесь и тебя ждать.

Он перестал держать меня за плечо.

- Послушай, иди ко мне жить, а? Совсем, навсегда. Нам же хорошо сейчас, вот только ты все время уходишь.

- Осик, это не для прихожей разговор... Но как же это мы можем вместе жить?..

- А так. Ты разведешься, мы поженимся.

- Ну да. Родим детей...

- Да, родим детей. От меня, наверное, рыжие дети родятся.

- Равикович, слушай, я не могу развестись. Я как-то плохо это себе представляю.

- Так что - теперь вернется муж из командировки, и все?

- Ну почему все?

- А как?

- Да так же, как и раньше.

- Тогда зачем все это? Ты что это со мною, балуешься, да? Со мной все ясно, Вера. Я хочу жениться и так всегда жить.

- Да что у нас будет за жизнь, Осик? Какая мы пара, черт возьми!

- Верочка, ты права. Ты... женщина выдающаяся. Умница, красавица. Талантлива до невозможности. У тебя это... хороший вкус, да. Я на такое даже рассчитывать не мог. Я хотел даже... кого-то, возможно, менее выдающегося. Но в полную собственность.

- Тебе нравятся маленькие и черненькие, с большими грустными глазами. Я знаю.

- Да, нравятся. Но досталась мне ты, и это с тобой я сейчас разговариваю. Мне не нужно ничего временного. Хоть что-нибудь насовсем.

- Ладно, давай потом поговорим об этом.

- Давай поговорим...

Еще не однажды мы говорили об этом - за чаем, в постели, на улице. Он сердился, глядел в сторону, я пыталась кусать его за ухо - и так, пока он не заговаривал о другом.

 

3

Потом вернулся Борис, и я была ему не рада. Равикович вечером открыл дверь, понюхал мои волосы.

- Пахнет табаком. Понятное дело...

Он загрустил. Мои визиты его не радовали больше. Когда я входила, он со страдальческим видом поднимал голову от Агаты Кристи, медленно закрывал книгу и с видимым сожалением откладывал в сторону.

Я расстраивалась, а однажды даже заплакала. Осик вздыхал. Жалел меня, как полагается, а когда я успокоилась, мягко сказал:

- Верочка, ты бы уже или туда, или сюда. Сил же нет никаких.

На это я ничего не могла ответить

- Знаешь, Осик, мне снова звонили из Норвегии. Надеются еще уговорить.

Он махнул рукой.

- Самое время тебе поехать в Норвегию и ничего не решать. Авось само как-нибудь решится.

Дома я ходила из угла в угол; Борис был такой, как обычно, и это именно было невыносимо. Я мысленно день за днем перебирала всю нашу жизнь вместе.

- Как ты проводила время без меня? Говорят, ты подружилась с Равиковичем?

- Кто говорит?

- Да вот Надежда Васильевна говорит.

- Ну так что?

- Да ничего, Верочка, ничего! Я удивился немного, правда.

- Чему?

- Ну, странно это. Равикович... Никогда бы не подумал, что с ним можно хоть пятнадцать минут проговорить и не соскучиться. И мятый он какой-то...

- Да, да...

Половина моих подруг влюблены в моего мужа. Пожилые уборщицы и буфетчицы, глядя на него, с тоской вспоминают свои хотя бы тридцать восемь. Мне завидуют все до одной сотрудницы издательства. Родители Бориса полагают, что я недостаточно хороша для него, а та, что достаточно - еще не родилась. До сих пор я смотрела на свою семейную жизнь глазами окружающих, а чего хочу я сама - не знала. Поэтому я поехала в Норвегию. Борис удивился и расстроился, Равикович понимающе вздохнул. В аэропорт я ехала одна, не думая ни о чем. 

 

4

Там было все другое. Берген - каменные острова, на них - лес. Города, собственно, и нету. Больше замков, чем офисов. Возле банков припаркованы моторные лодки вместо автомобилей. Сухой закон. Все курят, от мала до велика; все выглядят свободными людьми...

Я писала Равиковичу письма. На каждые три моих длинных письма, полные беспокойства и мучительного самоанализа, он отвечал одним коротким и скучным. “Дорогая Вера!” - так неизменно начиналось каждое письмо. Он скучал по мне, но не звал, не предлагал ничего, да и вообще не было ничего в его письмах. Отцу я звонила раз в неделю. Он говорил, что Борис спрашивает обо мне. Выглядело все так, будто я Бориса бросила, да так оно и было на самом деле. Папа осторожно спрашивал, в чем дело. Прошло два месяца, потом три. “Верочка, ты же знаешь, что это неизбежно. Мужчина он представительный, пользуется успехом. Не будь чересчур строга; если что и было - прости и забудь.” - увещевал меня оттец. К тому времени, как срок контракта истек, мне предложили другую работу - дизайн рекламных буклетов бюро путешествий. Я жила в мире без воздуха, по Равиковичу у меня душа болела; писал он все реже, и письма стали какие-то больные. В них почувствовался живой человек, и я еще сильнее любила его. Он туманно пытался что-то объяснить, но я не понимала. Один раз я позвонила ему на работу, его долго звали к телефону, потом он подошел, и уже держа трубку, не переставая торопливо жевать, продолжал начавшийся за кадром разговор. Потом сказал “Да!”

- Осик, это я.

- Кто - я?

- Вера.

- Вера... рад тебя слышать.

- Осик, как ты?

- Нормально. Пытаюсь вот позавтракать... Ты как?

- Ты совсем перестал писать.

- Да я такой, знаешь ли, писатель...

- Что ты делаешь в свободное время?

- Разное. Ничего особенного.

- Ты скучаешь по мне?

- Да.

Это он сказал устало. После разговора я не находила себе места. Я не могла работать, есть, спать; я хотела его видеть. Он был мой, для меня. От нового предложения работодателей я отказалась. Спустя пять месяцев после отъезда я села в самолет и всю дорогу грызла мятную карамель, которую никогда не любила. Конфеты были зеленые, прозрачные, напоминали мамины стеклянные бусы, которые в детстве мне так нравились.

Из аэропорта я поехала к отцу. Было одиннадцать утра, дома его не было. Пришлось рыться в сумке, разыскивая ключ. Бросив сумку в прихожей, я вышла на лестницу, помедлила, захлопнула дверь, спустилась на один пролет, потом побежала. Прямо у подъезда остановила машину и поехала к Равиковичу с намерением оставить записку. Цепляясь полами плаща за перила, я поднялась и позвонила в дверь. Странно, но в коридоре послышались шаги. Он был дома! Осик открыл мне дверь. Он был другой, в новой рубашке, с другими глазами. В комнате я осмотрелась - многое изменилось. На подоконнике - маленький телевизор. На столе - ваза с сушеными цветами; они мне не понравились.

- Осик! - сказала я, - я вернулась, чтобы поговорить. Я... очень многое должна тебе рассказать.

- Пожалуй, я тоже могу тебе что-то рассказать. Ты садись, Верочка...

В этот момент в комнату без стука вошла девушка, маленькая и худая, как японка, с длинными волосами и немного восточная. При виде меня она смущенно улыбнулась.

- Майя, у нас гости, - сказал Равикович, - Познакомься, это Вера.

- Ой, здравствуйте. Йоська про вас много рассказывал.

Я посмотрела на Равиковича, на Майю, и поняла, что она ничего про нас не знает.

- Когда вы приехали, сегодня? Как вам Норвегия?

С первого взгляда она показалась мне моложе; теперь же, присмотревшись, я решила, что ей было лет тридцать. Я рассказала одну историю, потом другую. Осик и Майя слушали, что-то спрашивали. Я поняла, что икебана на столе, новая рубашка - это все Майя; но у Равиковича были какие-то новые движения, слова, взгляд. Ему было хорошо. Он был очарователен, в него вполне можно было влюбиться. Это был, безусловно, человек неординарный, замечательный, уверенный в себе и мне более не принадлежащий. Майя заставляла все выглядеть и звучать по-другому; казалось, одно ее прикосновение все меняло - проявлялась скрытая суть вещей, предметы оживали, воздух становился прозрачнее, свет теплел.

Не прерывая разговора, Майя распахнула дверцу шкафа, укрылась за ней, как за ширмой и сняла длинную черную юбку - я видела, как она мягко упала к ее нногам.

- Извините, я переоденусь и будем обедать. Вы ведь пообедаете с нами?

- Спасибо; может быть, чаю только.

Халат у нее тоже был длинный, пояс с кистями. За чаем мы много разговаривали и смеялись. Осик вышел в коридор проводить меня.

- Мне очень понравилась Майя, - сказала я .

- Ты ей тоже очень понравилась.

Равикович пригласил заходить. Я обещала. Домой, к отцу пошла пешком. Устала, села на скамейку на бульваре. Потом снова пошла, потом зашла в кафе. Заказала чаю, он получился слишком крепким, ложечку для сахара я уронила на пол, расплатилась и ушла. Было часов пять, довольно тепло, я шла быстро-быстро через парк и плакала. Снова села на скамейку и громко плакала, внимательно глядя на поверхность скамейки с облупившейся зеленой краской и вырезанными буквами. Я плакала и ломала ногти, все сильнее вцепляясь в доску скамьи и очень подробно рассматривая листья на земле, запоминая их взаимное расположение и цвет; я любила Равиковича вместе с его коржиками, икебаной и Майей. Я тосковала по его прикосновениям, ироническим взглядам, неухожено расстегнутым рукавам; я вспоминала с внутренним криком его спортивные штаны, отвисшие на коленях, и все, что я только подозревала в нем, а узнать не успела.

Отец так удивился моему приезду, что, кажется, не очень обрадовался. Я сидела на диванчике, на котором спала, когда была маленькая, и пилила поломанные ногти пилочкой; он за столом допивал чай, поставив подстаканник на спортивную газету. Прихлебывая чай, он отклонял голову назад и пытался читать газету без очков.

- Верочка, - говорил отец, - Надо решать. Или так, или эдак, но решать надо. Он извелся совсем, все заметили. Мама его очень переживает, она звонила несколько раз. Она то же говорит, что и я - для мужчины это естественно, к этому надо относиться спокойнее...

- Папа, к чему?

- Ну, ты же понимаешь, такой мужчина...

- И что?

- Ну, вполне естественно, женщины...

- Папа, у кого женщины?

- У Бориса, вероятно. Верочка, ты взрослая уже...

Я пошла на кухню и пила там кипяченую воду из кружки, из которой пила в детстве. Отец боялся, что я останусь здесь. Он был одинокий человек и привык к этому. С моим замужеством он просто достиг давно желаемого соответствия между внутренним состоянием и внешним положением вещей, и теперь боялся утратить свое одиночество.

Вечером я поехала к Борису. Не успела расплатиться с таксистом, как увидела своего мужа выходящим из машины. Я встала под фонарем. Борис не вошел в дом, а почему-то перешел улицу. Я следила за ним и удивлялась, пока он не вошел в освещенные двери продуктового магазина. Я подошла к витрине, заглянула внутрь. Сосиски, баночка майонеза. Медленно, как-то недоуменно движется он между полок. Похудел. Бриться не забывает. Еще банка чего-то. Бутылка вина - нет, поставил на место. Правильно. Берет бутылку виски, не большую, но и не маленькую. Пить будет. Вышел из магазина с двумя пакетами. Глупый у него вид был с этими пакетами. Я его пожалела. Он перешел улицу, так и не заметив меня. Нажал на кнопочки замка в подъезде. Я смотрела наверх. Наше окно зажглось зеленоватым светом, и я вспомнила, что у нас зеленые портьеры, и что здесь был мой дом. Очень хотелось подняться. Я подняла руку, машина остановилась, я уехала.

Утром выяснилось, что воскресенье. Отец, лежа в постели, читал газету. Телевизор с приглушенным звуком делал день еще более серым. Я долго думала, что надеть; выбрала узкую серую юбку и темно-серый свитер. Выходя на улицу, я подумала, что и плащ у меня серый. Пасмурно. Зонта я не взяла, хотя непременно, непременно будет дождь. Мой зонтик, привезенный из Норвегии, был яркий и легкомысленный. Сегодня он резал бы глаза. Так получилось, что все серое - и хорошо.

Ключа у меня не было, Борис открыл мне дверь; он был в халате. Первое, что он сделал - выключил телевизор.

- А где твои вещи? - спросил он.

- У папы.

- Почему?

Он думал, что я вернулась.

Он налил мне виски в стакан с толстым дном.

- С возвращением?..

Он нервничал. Он говорил, что много думал обо мне, о нас. Что все должно было быть не так. Что он не понимал, как много я для него значу. Что теперь он знает, что это должна быть только я, и как хорошо, что теперь я вернулась. Было уже поздно, прошло, кажется, часа два.

- Странно, - сказал он, - Я так мало тебя знаю. Никогда не думал, что ты можешь уйти. Но не предполагал, что ты вернешься.

- А я не вернулась, - сказала я.

На улице уже шел дождь. Я надела плащ.

- Зонтик у тебя есть?.. Нету?

Не снимая халата, он натягивал джинсы.

- Я поймаю тебе такси. Подожди тут.

В белой рубашке и джинсах он быстро спустился по лестнице. Я пошла следом за ним. Он стоял у дороги и не ловил такси, а просто так стоял. Шелковая рубашка сразу стала прозрачной от воды. Ехать мне было некуда.

- Пойдем домой, - сказала я.

Он не слышал. Мне не было жаль его. Мне ничего и никого не было жаль. Я просто по привычке боялась, что он простудится.

- Пойдем домой! - закричала я.

- Что? - он обернулся.

- Пойдем домой.

- Ты захлопнула дверь. А ключ у меня в кармане халата.

В кармане джинсов у него оказались ключи от машины. Работали дворники, играло радио. Я не знала, что делать. Борис пошел во двор и минут через сорок вернулся со слесарем. Еще через полчаса слесарь ушел, выпив перед уходом виски; Борис переоделся в спортивные штаны и свитер, закурил. Я включила электрический чайник.

- Вера, ты же никуда не уезжала, - сказал Борис.

- Хорошо, - ответила я.

 

 

Мы живем в маленьком доме на берегу океана. Моя дочка говорит:

- Pacific. - и показывает пальчиком в сторону воды. Ей два года и два месяца.

Я сижу на берегу и пальцем рисую на песке чьи-то профили. Пишу “Иосиф”, потом стираю. Потом пишу “Борис”. Возле дома останавливается автомобиль. Да, это Борис. Мы здесь больше года, и я опять беременна.

- Come on, - говорю я, - Dad’s home, honey.

Через два с половиной месяца родится еще одна американка. Конечно, если все будет хорошо.

1