Ольга Грачевски (Федорова О.Г.) Современная Литература, Проза, Повести и романы

 

 

Автор: Ольга Грачевски

 

Это – эксперимент. С формой, с темой, с языком. И как всякий эксперимент – немного странный, немного откровенный. В нем нет фальши, нет детективного сюжета, нет нереальных событий. И, возможно, кто-то посчитает, это большим недостатком, но…

В нём есть: отцы и дети; секс и чувственность; непохожесть и родство; одиночество и музыка; ревность и любовь. Всё, как в жизни, которая порой кажется рутиной, но от этого не становится менее поэтичной.

Это – о внутреннем мире человека и о том, как порой люди бывают неловки в проявлении своих истинных чувств. Как мир преломляется сквозь призму воспитания.

Это – четыре истории, четыре взгляда на одно и то же. В каждой переплетается детское с юношеским, воспоминания с мечтами. Каждая заканчивается по-своему. В каждой свой конфликт, свой вопрос, на который главное действующее лицо пытается ответить.

Это не совсем женское, не совсем мужское. Это немного психологическое и немного музыкальное.

А если по существу – ОН, ОНА, НЕ ОН, ИМЕННО ТОТ. Всякая попытка пересказать сводится к  «Жили-были ОН и НЕ ОН. Каждый в своей семье. Выслушивали упреки и похвалу, стараясь заслужить одобрение. Потом в жизни каждого случайно появилась ОНА – странная и молчаливая. Потом - начало взрослой жизни, институты, повседневные заботы, письма, свидания, разочарования, недоумения. Попытки стать счастливыми, найти понимание. Финальные сцены… И ИМЕННО ТОТ, который вернул музыку и принес счастье». Всё.

Это – этюды для души и скрипичных пальцев.


 

ЭТЮДЫ ДЛЯ ДУШИ И СКРИПИЧНЫХ ПАЛЬЦЕВ

 

В мире не существует абсолютной правды.

 Поэтому, главная задача человека –

решить в какой степени лжецом он хочет быть.

 

 

ПОЛИНА

 

Быть загадкой у неё получалось очень хорошо. Даже лучше, чем это нужно было в её жизни. Такой обыкновенной, пыльной и банальной. Иногда она пыталась поверить в то, что на этой земле существуют чудеса. Иногда пыталась убедить себя, что она – загадка. Хотя особо так никогда и не смогла поверить ни в первое, ни во второе. Нет. Открывая коробочку она четко знала, что там находится. Даже в детстве. Она не задавалась глупыми вопросами как Алиса из загадочных стран. Она знала, что сказки пишут взрослые для детей или для таких же взрослых. Но персонажей сказок выдумывают, их не рисуют с прохожих, их подсказывает воображение, мечта и глупая надежда на счастье. А она, как всякий ребенок, прекрасно это всё понимала, как и то, что сказки придумываются взрослыми лишь по одной причине – из желания прикоснуться к тому нежному возрасту, когда якобы верится в чудеса.

 Она знала, что загадки придумывали взрослые для того, чтобы морочить голову детям, доказывать им с улыбкой, что ответ очень прост. Взрослые любят всякий раз убеждаться в том, что дети глупы по сравнению с ними, взрослыми. А загадки? Это же так просто!

И в то же время, она знала, что взрослые ненавидят загадки, которые задают им. Например, дети, похожие на неё. А она любила это делать.

Она очень хорошо помнит всю свою жизнь, начиная с трех лет. И очень хорошо она помнила, что тогда была настолько же понимающей, как сейчас, в свои «около тридцати». Она специально не называла свой возраст даже себе, стоя у зеркала. Около тридцати! Так было вчера, так будет завтра, так даже будет через год, два, три…

А тогда, в детстве, она не была столь глупа и наивна, как о ней судили взрослые. Она им не возражала, а просто для собственного удовольствия ставила над ними эксперименты. Она сама создавала загадки и весело ликовала, когда взрослые недоумевали, разыгрывая собственные комедии.

Да, её кажется даже водили на прием к детскому невропатологу и психиатру. Взрослым она казалась очень странной. Она не задавала лишних вопросов, была очень тиха, любила наблюдать. И еще – эти выходки! Эти несносные выходки! Она зачем-то прятала перед самой командировкой отца его паспорт, еще она придумывала какие-то магические словосочетания и настойчиво требовала на них ответ. Она мало плакала, ничего не боялась и вообще была несносным ребенком.  Но её никогда не спрашивали: «Зачем ты так сделала? Почему ты так себя повела?». Взрослые считали, что ребенок не может ответить на такие сложные вопросы. А она могла. Да и вообще, всё затевалось всякий раз лишь для того, чтобы родители спросили: «Зачем?»,  и тогда бы она ответила: «Чтобы вы обратили на меня внимание». Но они не спрашивали. И она понимала, почему они не спрашивают, поэтому и не просила их плаксивым голосом, а придумывала новые выходки – прятала мамины бигуди в морозилку или что-нибудь подобное. Мама искала, выходила из себя, орала на всех, бросала аккуратно сложенные вещи, а она сидела в углу и наблюдала. Правда, вскоре родители что-то поняли и всякий раз, когда нужная вещь не оказывалась на месте, они без лишней суеты заглядывали ей в лицо и спокойно спрашивали: «Полина, где?». А Полина, понимая, что снова ей не задали правильный вопрос, приносила из тайника что-то очень необходимое взрослым. Такое же нужное и необходимое, как ей этот вопрос: «Зачем ты это сделала?».

Так что она очень хорошо помнит свое детство, особенно с трех лет. К пяти годам, она прекратила свои странные выходки, поняв, что от родителей никогда не добиться желаемого внимания таким путем. И вскоре родители забыли, что их дочь доводила их своими играми до бешенства.

Ещё с самого детства она не любила сказки. Когда мама пыталась заставить её пересказывать умопомрачительный сюжет какой-нибудь, входящей в садиковскую или позже школьную программу, Полина топала ногой и кричала: «Не буду!». Родители этот отказ в неприемлемой форме, принимали за банальную лень и нежелание учиться. А Полина всё ждала, когда же они, глупые взрослые, спросят у неё спокойно: «Почему ты не хочешь пересказывать сказку?». Она бы ответила, что в жизни так не бывает. Что это полная чушь, и если им, взрослым, доставляет удовольствие переживать чудное путешествие колобка из рук в руки, то пусть сами и пересказывают. Но взрослые не спрашивали. Они думали, что на вопрос «Почему?» могут найти правильный ответ только они, а глупые дети должны с помощью этого вопроса учиться жизни, задавая всякий раз его на прогулке им, взрослым. Но она его не задавала. Она знала не хуже взрослых все «почему?» и «зачем?».

Но несмотря на это, к её воспитанию относились прилежно и с полной ответственностью. Её водили в разные спортивные секции, где она, превозмогая боль пыталась переплыть бассейн или сесть на шпагат. При этом ей часто повторяли слово: «Нельзя!», рассказывали о нормах морали и о том, как ей, ребенку, будет тяжело, когда она вырастет и превратиться во взрослую женщину, если не выучит все правила. Но ей уже тогда не хотелось превращаться во взрослую. Она смотрела на них с легкой усмешкой негодования и презрения, цедила сквозь зубы: «Хорошо», от чего это «хорошо» звучало как «хоросо». И родители снова  бились в истерике: дочь нужно срочно вести к хорошему специалисту – логопеду. Но логопед пожимал плечами и говорил, что с их дочкой все в порядке, может, только она излишне скромна. Но они вспыхивали и возражали: «Что вы! Вы не слышали, как она…». И тут вспоминалось всё: и странные словосочетания, которые были похожи на всем известные ругательства, и бигуди в морозилке, и паспорт в ящике с носками. Всё! А она слушала это, стоя между недоумевающим логопедом и родителями, потупив взгляд, считая непременно про себя розовых слонов. Нет. Она знала, что розовых слонов не бывает. Так же, как и то, что у неё очень хорошо получалось быть вот такой загадкой, даже для взрослых, которые не решались спросить её о главном и сами придумывали ответы. Пусть даже они оказывались всегда неправильными, взрослые ведь об этом не догадывались, а это означало, что ей всё ещё удаётся их дурачить, водить занос в отместку за их черствость и нежелание понять – она не глупее, просто моложе.

 И она мило и загадочно улыбалась. Ей нравилось быть загадкой. И она осталась такой теперь уже для взрослых будучи взрослой. Она просто не забыла своих детских навыков, которые часто отметаются как нелепые и наивные. Она их не забыла, а более того – сохранила. Она не знала, в отличии от магов, которые сами придумывают трюки, как ей удавалось создавать этот удивительный живой  фокус, непосредственно участвуя в нём. Она просто находила эту пелену, которая есть у всех взрослых людей. Некоторые называли её табу, запрещенной темой, болезненным вопросом или наоборот. Она находила и занавешивала ею себя. Без усилий, труда и знаний. Часто прибегала к старому трюку – молчанию. Тогда её поступки приобретали некую таинственность и изысканность. А она ликовала и ставила новые эксперименты. Иногда, чтобы познать, иногда, чтобы отомстить лишь за то, что к ней относятся с пренебрежением.

Впрочем, после тех двух лет, которые многое изменили, превратив светлое – в безликое, прекрасное – в ненужное, она эксперименты не проводила. Она просто потеряла интерес и к познанию и к себе. Она замолчала, перестала искать, убедившись навеки, что дети – самые умные существа. И если бы взрослые меньше делали попыток облегчить своим детям грядущую взрослую жизнь, а просто её облегчали, не заостряя на этом внимания, то было бы…

Впрочем, что за чушь! Она открыла розовую баночку и нанесла её содержимое на лицо. Черно-зеленая густая маслянистая жидкость покрыла его и превратила симпатичное отражение в черное размытое пятно, на котором оставались всё такими же четкими только брови. Они выделялись в светлых кругах и обрамляли глаза, которые по её глубокому убеждению могли бы быть более выразительными и менее печальными. А брови… Те брови, которые к её искреннему изумлению вызывали трепетное и нежное проявление любви у знакомых ей мужчин, по её чересчур требовательному отношению к себе, вовсе не заслуживали на внимание.  Она опять задумалась. И так.

Когда ей исполнилось семь лет, родители, наверное, потеряли всякую надежду вырастить нормального ребенка, и решили попробовать проделать подобное с новым. Для этого они в торжественной обстановке учтиво поинтересовались: «Полина, хочешь родители купят тебе братика или сестричку?». Она ответила тихо и спокойно: «Нет, покупать не надо. Если хотите – родите!». Родители такой ответ приняли за крайнюю распущенность несовершеннолетней девочки и строгим голосом добавили, что из неё вырастет, наверное, распущенная женщина. А Полина недоумевала, почему можно было играть со взрослыми в любые игры, но только не в эти? Почему всё, что отличало мужчину от женщины так старательно скрывалось? Почему родители хотят в этом разбираться лучше, чем она, и вовсе не спешат посвятить её в тайны мужского и женского начал? Впрочем, она довольно скоро убедилась в том, что не все взрослые так считают. Некоторые мужчины очень взрослого возраста любят, когда такие маленькие девочки, как она, смотрят за ними и за их штучкой. Они даже просят прикоснуться к этому их отличительному мужскому началу, но Полина никогда не решалась. Она скромно качала головой и говорила: «Нет!». Впрочем, это было чуть позже, а когда ей исполнилось восемь, в комнате родителей уже плакала по ночам её сестричка, а Полина радостно забивалась в угол и ждала, когда же та подрастет, чтобы было с кем нормально поговорить, без загадок и лишних экспериментов. Она уже тогда решила, что расскажет этой крошечной женщине все тайны, которые ей удалось познать за жизнь. Что на те вопросы, которые родители отказываются отвечать произнося: «Подрастешь, тогда узнаешь», она, Полина, сама ей ответит. И тогда никому больше не придется приставать к сверстникам, задавая смешные вопросы: «Чем отличаются мальчики от девочек?».

Но, когда сестра подросла, Полина ей ничего так и не рассказала. У неё, Полины, тогда было слишком много проблем, очень много проблем. И с родителями и с новым, очень важным действующим лицом – Богом – который видит всё! Она даже в свои «около тридцати» не могла понять почему, отметая сказки, она поверила в эту вечную идею существования кого-то всемогущественного? Почему она сразу же, безоговорочно приняла его и так усердно ему молилась, просила у него прощение за свои тяжкие детские грехи? Например, за то, что рассердила маму, или за то, что отец ею опять недоволен. Или за своё непростительное желание разбить оленя! Да, того самого оленя, которого она принесла в подарок своей знакомой девочке, на день рождения. В тот год все её друзья отмечали двенадцатилетие. И она, отыскав в магазине прекрасного переливающегося фарфорового оленя, одев нарядное платье пришла к подружке на праздник, держа под мышкой этот, как ей казалось бесценный подарок. Как она могла хотеть его разбить? Ведь это же олень! Она пыталась объяснить всё Богу, рассказать всё по порядку, хотя и подозревала, что он мог наблюдать это событие самостоятельно, ведь он всевидящий. Но она всё равно ему это рассказывала, вдруг он был занят кем-то другим. Ведь людей столько не земле, а он один. Вот она и повторяла:

«Я позвонила, мне она открыла двери, такая радостная и счастливая. Меня вышло встречать всё семейство, одобрительно наблюдая как я вручаю свой подарок имениннице. Я слышала, как шумят подружки в соседней комнате и уже хотела разуться, как мама наклонилась и что-то шепнула на ухо имениннице. Та весело кивнула, подошла ко мне и просто сказала: «Мама хочет, чтобы ты ушла!». Я вначале так расстроилась из-за того, что не попробую праздничный торт, что чуть не расплакалась. Но потом опомнилась. Неужели им не понравился олень? Если не понравился, почему они мне его не вернули? Честное слово, я готова его была разбить, чтобы он не оставался у них. И я бы разбила, если бы…»

На этом месте она всегда заминалась. Ей казалось, что с Богом на такие темы разговаривать нельзя. Нельзя говорить о мужском и женском началах. Ведь он этого не одобряет. С Богом можно обо всём, даже о своих нелепых подростковых прыщах, о косичках, за которые дергают мальчишки, о разбитых коленках и вещих снах… Но с Богом нельзя было говорить о журналах, которые отец именинницы прятал в столе. И о том мужчине, который приставал к ней в парадном, демонстрируя свою штучку, тоже нельзя. Просто нельзя. Она знала это как правило. А теперь в свои «около тридцати» она печально спрашивает себя: а если бы она тогда поговорила с Богом об этом, может быть, она бы не наделал столько глупостей? Может, она бы в «около двадцати» не пыталась притупить одиночество теплом чьего-то тела? Может, она бы вовремя поняла разницу между неодиночеством и близостью? Впрочем, это уже было не столь важно. И эти вопросы спустя столько лет она задает себе крайне редко. В её возрасте уже не имеет такого большого значения ни первая близость с мужчиной, ни первый поцелуй с каким-то идиотом. Ничего. Это было так давно, что уже не имеет ни какого значения. Разве что, как воспоминание. А тогда?

Тогда, когда она была еще наивна и, как считали взрослые, глупа, она не понимала почему её так усердно пытались оградить от многого. Не понимала и не старалась понять. Ведь если бы она попыталась это сделать, то наверняка бы достигла удачи. А так… Ей ничего не объясняли, лишь констатировали факты, которые она должна была принимать как истину. Точно так же, как приняла когда-то Бога. Например, что мама именинницы поступила невоспитанно, вот и всё! И не стоит так огорчаться из-за какого-то пустяка, иди лучше учить уроки. Или например, как через пару лет, повторяя, что она тупица, или, что она смешна. Тупица лишь потому, что принесла двойку. А эта двойка, если разобраться… Даже смешно! Да, конечно, она смешная! Но родителям этого не объяснишь. Они не понимают, почему их дети, дружно, всем классом сорвали урок по начальной военной подготовке, за что в журнале вырисовалась красивая колонка двоек против каждой фамилии. Со стороны это выглядит смешно.

Только Полина не понимала потом, почему преподаватель просил у неё прощение за такой свой поступок, говоря, что не мог сделать исключение для нее при всём желании. Она прекрасно осознавала, что он не мог иначе, даже в благодарность за то, что приходила к нему скуки ради на дополнительные занятия. А он всё извинялся и извинялся, говоря, что поступил бы на её месте так же, ведь сила коллектива – в единстве. Да и вообще, предателем быть не хорошо! Она кивала ему в ответ и уже тогда понимала, что мужчины часто будут заводить с ней вот такие душещипательные разговоры, добавляя при этом маленькую деталь – как бы я хотел быть твоим любовником. А чего хотела она? Понимания. Одобрения. Тепла. Похвалы. Отсутствия предательства.

Теперь в свои «около тридцати» она нашла всё это: берет в руки заумную книгу какого-нибудь старомодного классика, включает симфоническую музыку и наслаждается жизнью. Всё! Они как сеанс у психиатра – открывают истины о чувствах, без сухой теории. Так просто! Всё теперь оказалось просто. Не то, что в четырнадцать, тринадцать, двенадцать, одиннадцать.

А тогда нужно было учиться, познавать, верить и бегать. Бесконечно бегать со скрипкой в музыкальную школу. И учиться, учиться, учиться!

Когда она в свои «около тридцати» вспоминает скрипку… просто умолкает. Останавливает мысли и пытается думать о чем-нибудь другом. Например, как скучно ей было учится в институте, где на практических занятиях сводила дебет с кредитом, познавая основы бухгалтерского учета. Но она преуспела в этом! Ей даже смешно это вспоминать, глупость какая-то. Как вся её жизнь. Почему она всегда добивается прекрасных результатов только в том, что вызывает в ней непонимание и недоумение? И вообще, почему ей предложили продолжить образование в аспирантуре? Почему они решили, что ей нужны эти циферки и столбики, отнимаемые и вычитаемые друг из друга? Почему она должна копаться в экономических дебрях отдельных отраслей хозяйства страны, которой она не нужна? Ведь она не нужна!!!

И вообще, время когда она превращалась из девушки в женщину, не сильно располагало к оптимизму или наивности. Смена поколений, смена режимов, смена денег, смена зависимости на независимость! Всё это как-то влияло на людей, но она не могла сразу же уловить изменения. Начали воровать, грабить? Но ведь Бог…

Да, теперь даже он стал доступен всем. Отстраивались храмы, издавались старые руководства для истинных верующих, но она почему-то отстранялась от всего этого и уже не верила так, как в двенадцать лет, когда просила прощение за оленя.

Может, потому что к тому времени она перестала вообще верить. Особенно родителям. Она всё больше и больше тосковала по своим детским шалостям, считая их весьма милыми, шарман! Почему бы и нет? Только для этого нужно было найти кого-нибудь более подходящего, например, мужчину.

И она нашла его. Правда, в начале она отнеслась к нему слишком серьезно. Она даже надеялась вначале, что он станет её другом, что попытается принять её такой, какая она есть. Она как-то по-женски сразу влюбилась в его голубые глаза, в его чудный аккуратный носик, она влюблялась в каждую частичку его тело по очереди, но так никогда и не полюбила его всего целиком, безоговорочно. Никогда, потому что он просто не предоставил ей такой возможности.

Потому что, вскоре оказалось, что он ничем не отличается от её родителей. Что он так же не задает главных вопросов, считает её глупенькой только потому, что она часто молчит и не задает вопросов: «Почему?». Еще из-за её патологической тяги ко всему французскому, которая в конце двадцатого века выглядела уж слишком старомодно. Нет, он мог бы её понять, если бы она интересовалась новинками парфюмерных умельцов, престижными марками машин, если бы она кокетничала по-французски, отставляя мизинчек.

Она же глупо замирала и прислушивалась, когда из динамиков звучал неумирающий хит Эдит Пиаф, когда кто-то настойчиво обращался к собеседнику на ВЫ… Она совершенно не знала английского, который приобретал всё большую популярность и стал так необходим в быту и особенно бизнесе. Вообще, она выглядела такой недалекой, такой неприспособленной и при этом такой требовательной.

В виду её глупости или чего-то более существенного, он никогда не брал её с собой на вечеринки к своим друзьям. Он, наверное, стеснялся её. Ему, наверное, было неловко демонстрировать своим обеспеченным друзьям эту странную девочку, которая не умеет вести себя в обществе, которая ничего не может рассказать, которая не понимает ни одной фразы на английском, хотя она его учила в школе, а друзья часто говорят на нём. Она даже представляла, как он оправдывается перед друзьями за то, что пришел опять без девушки. Она слышала в своем воображении, какие эпитеты он произносит в её адрес. И ей это доставляло боль. Он сам ходил на вечеринки, иногда рассказывая ей, как там было весело и как ей бы было там скучно. А ей хотелось самой почувствовать – скучно или весело. Ей не хотелось плакать в одиночестве, пока он веселиться там, где она бы скучала. Почему все за неё решают? Может, ей приятно поскучать рядом с ним, с его друзьями. Может, это самое большое счастье будет в её жизни – скучать у друзей. Почему все знают то, чего не могут знать по определению?! Именно тогда Полина начала забывать, как быть загадкой. Хотя и оставалась безмерно одинокой, постоянно всеми оставляемой ради друзей, ради работы, ради престижа и других мелочей.

Но, несмотря на всё это, он стал её первым мужчиной, когда она ради эксперимента соблазнила его. Просто так, чтобы доказать ему и себе, что она заслуживает внимания. И она даже в свои «около тридцати» улыбается, вспоминая как умело ей удалось тогда разыграть спектакль, сюжета которого она никогда не знала. Да, в свои семнадцать, она не знала, как нужно вести себя с мужчинами. Может, это и звучит смешно в наше время! Ей никто этого не рассказывал. Поэтому, Полина действовала наобум. Но как! Оказалось, что родители были правы – в ней было что-то от распущенной женщины. Неизвестно откуда оно всплыло, наверное, из подсознания, но… Да, это выглядело убедительно. Она просто попросила его намазать ей спину кремом, так просто и легко, словно мужчины делают это ей каждый вечер. Она помнит, как дрожали его руки от волнения, как он боялся прикоснуться к обнаженной спине, ведь до этого они только держались за руки. О! Он не знал, что она развернется к нему и он увидит её еще более обнаженной, а потом…

Всё это так запутало её, что она совершенно растерялась. Потеряла все, словно оборвала связующие нити. Она оказалась еще более одинокой, хотя по всем её представлениям, она должна была обрести любовника! Да. И обрела. Но не друга. И именно после этого приобретения, ещё отчетливее ощущая одиночество, она всё чаще и чаще начала вспоминать скрипку. Вначале совсем маленькую, четвертушку, которая подрастала вместе с ней и превращалась в половинку, потом в три четверти, а потом – во взрослую, целую. Учительница была ей очень довольна, часто хвалила и все, все ожидали от неё… Но она не стала музыкантом. Почему-то… Она до сих пор не может понять почему. Почему? Всё как-то закольцевалось, завертелось, стало с ног на голову: и нищета, и отсутствие своего инструмента, и нищета, и отсутствие инструмента. Всё!

Теперь, в свои «около тридцати» она понимала, что родители её отдали в музыкальную школу лишь для того, чтобы она не шлялась по улице, не отклонялась от нормы, а училась и работала. Они не ждали от неё превосходных результатов, так как ещё в детстве, когда ей было три года, вынесли свой окончательный вердикт – «неспособна». Но она не сердилась. Она только плакала поутру, если ей вдруг во сне приходилось играть Вивальди. Плакала от невозможности ни прикоснуться к струнам, ни поделиться с кем-нибудь этой дивной тоской – она играла на скрипке! Её бы никто не понял.

Кстати, она услышала слово тоска в самый неподходящий момент. И запомнила его навсегда как и тот привкус, который появился при первом знакомстве с этим чувством. С тех пор они шли неразлучно – привкус горечи и слово «тоска». Тос-ка. Она поняла, что тоска – это воспоминания. Любые, но воспоминания себя. Либо с оттенком печали либо с надменной взрослой серьезностью. Это воспоминания прекрасных мгновений, куда хотелось бы вернуться, и самостоятельных и сильных мечтаний, которые не сбылись. Это воспоминания того, как мы любили и мечтали, как мы были на вершине и как туда не попали. Тоска – это то, что сбылось и не сбылось. Это весь тот багаж, который храниться, а не запихивается в далекие закоулочки подсознания. И лишь позже, заглянув в словарь, поняла, что всю жизнь путала это понятие с грустью, приписывала  тоске не присущие ей качества. И что тоска по мнению авторов – это почти то же самое, что скука.

Когда, словарь поведал ей эту воистину ужасающую новость она так затосковала… Как в детстве, узнав что мальчики от девочек отличаются только строением половых органов. Всего лишь! И больше ничем. Ни мыслями, ни желаниями, ни стремлениями, ни целями. Только вот дополнения, вносимые временем и возрастом, Полина приобретала самостоятельно, поняв, что отличия в строении тела влекут за собой массу других различий. Массу! И что не стоит быть такой доверчивой, и что никто тебя потом не будет успокаивать, ведь все предупреждали! Предупреждали, что мальчики от девочек отличаются строением половых органов! Просто ты, Полина, плохо слушала или неправильно поняла…

А те два года… Она думала, что они станут началом новой жизни, ведь ей не было ещё «около тридцати». Она была еще совсем молодой, сильной, свободной… Но родители считали иначе. Они не понимали, чего она выпендривается, крутит носом. Чего ей не хватает? Прекрасный мужчина, обеспеченный, ну ударил её разок? Так что тут такого? Подумаешь!!! А как ты собираешься дальше жить? Ты вообще помнишь, сколько тебе лет? Да через пару лет ты никому не будешь нужна. Тебе замуж пора. ЗА-МУЖ.

Как-то она заикнулась, что хотела бы себе отдельную квартиру… Она слушала, кивала, слегка улыбаясь. Она понимала, что родители не хотят ей зла. Они всегда поступают из любви и, наверное, от бессилия.

Ничего себе! Квартиру отдельную! А где мы тебе её возьмем? Родим? Полине хотелось ради шутки сказать: «Не надо рожать, лучше – купите», -  но промолчала. Да кто твои запросы удовлетворить сможет? Да как у неё язык поворачивается такое говорить! Что за неблагодарность! Мы её родили, выучили, дали образование. А она недовольна! Да посмотри на других!

«Хочешь квартиру – ищи мужчину с квартирой!» - лаконично посоветовал отец.

Полина понимала, что родители не хотят ей зла. Они так поступают от любви и, наверное, бессилия. И она ничего не требовала. Ничего. Она находила оправдания их поступкам, их взрослым поступкам, но… не словам. Этого она прощать не хотела. Она больше не хотела прощать ласковое «тупица» и нежное «проститутка». Она не хотела в шутку воспринимать «дурка – твой родимый дом, а отдельная палата – квартира». Не хотела. Это взрослые забывают истинное значение слов, произносят одни и те же с разными интонациями, как собаке, и думают, что это им сойдет с рук. Но Полина уже не была собакой. Да, её приучили к своему месту, но слова она воспринимала как ребенок, словно выучила недавно. Она не хотела абстрагироваться от значения, заостряя внимание только на мелодике. Нет. Она одевала красивое платье, высоченные каблуки и шла замуж. Вот так просто – ЗА-МУЖ. За кого? Да кого попало. Просто выставляла себе оценку за свой внешний вид в зависимости от количества остановившихся машин: четыре – четыре, пять – пять, семь – пять с двумя плюсами. «Неудов» не было никогда.

Она смеясь, на взгляд, прикидывала стоимость иномарки, количество фарфоровых зубов в улыбке гостеприимного водителя. Иногда соглашалась проехать с ним пару остановок, иногда – выпить чашечку кофе. Очень долго не решалась с кем-нибудь переспать. Ей почему-то было очень сложно переступить этот барьер – второй мужчина. Но как-то, услышав из динамиков крутого мерса: «Все мы бабы стервы, милый, Бог с тобой. Каждый, кто не первый, тот у нас второй»,  мило улыбнулась и решила попробовать. Нет, она не стала проституткой. Она стала дорогой любовницей. Она поняла, что её тело – дорогой товар. Очень дорогой товар, что бы по этому поводу не думали её родители. Как бы они не убеждали её в противном она поняла…

Она поняла, что красива, что её есть за что любить, что мужчинам бесполезно открывать душу, а лучше откровенно кокетничать. Она поняла, что достойна быть! Да, именно быть! Что на неё многие обращают внимание, что её согласны брать замуж, что мужчины её вовсе не презирают!

А она одевала новое платье и шла выставлять себе оценку за внешний вид. И сексуальные вундеркинды привычно жали на тормоза, предлагая чашечку кофе, рюмочку коньяку, сердце и руку. Она смотрела на них с сожалением и всё спрашивала себя: «Почему с ними нельзя ни о чем поговорить? Почему они не читают книжек?». Всё какие-то видики, ролики, комики до колики. Сразу готовый видео ряд, красивые картинки, чтоб не напрягать воображение. Только все, как и положено мужчинам, чтят «Семнадцать мгновений весны», чтят Штирлица, не зная не фамилий актеров, ни имени автора. Просто потому, что он наш родимый, классический супер-мен.

И она была любовницей, пару месяцев. Хохотала, вспоминая, как завидовала девочкам, которых растили принцессами: папа покупает красивые платьица, мама накручивает волосики на бигуди, бабушка дарит свою брошку, а дедушка щелкает эту милую картинку на память из фотоаппарата. А её тогда... Её родители тогда собирали в очередной раз деньги на новый диван, на новый ремонт, на новый абонемент в бассейн для подрастающей сестры. И Полина осматривалась по сторонам, поглядывала на сверкающую фарфоровую улыбку любовника, понимала, что теперь она действительно, как принцесса из сказки и ей становилось так тоскливо… Тоскливо, что этого всего не было в детстве. Что эта вся забота и любовь пришла так поздно. Очень поздно, когда она ей уже не нужна, когда она поняла, что её тело – дорогой товар. А все эти платьица – это мишура. Ими нужно прикрывать то, что является дорогим товаром. И только.

А еще она всё никак не могла понять: как её родителям удалось убедить её в том, что она недостойна? Как им удалось убедить её, красивую девочку, в том, что она таковой не является? Может, они боялись её красоты? Боялись, что она это поймет и начнет ею пользоваться? Как им удалось убедить её в том, что ни один мужчина не обратит на неё внимание? Что она никому не нужна? Как? Как им удалось так исказить действительность? Так исковеркать правду? Так искалечить душу? Как?

Но она не вышла замуж. Она просто выходила, но не вышла. Всегда сворачивала, увиливала. Как от родительских замечаний по поводу её стиля жизни. Только изредка, сквозь улыбку отвечала:

«С детьми нужно разговаривать с позиции любви, милые мои родители. Любви! Даже если вы не знаете, что это такое. Даже если ваши дети уже выросли. Любви! И потом, люди не должны вырастать ущербными только потому, что их родители ущербны. Понимаете, не должны? Это не правило. Может случиться, что дети вырастут много лучше своих предков. Понимаете? Не всегда…».

Когда ей становилось невыносимо больно, она включала себе Баха или Паганини. В зависимости от постигшей неудачи. В музыке Паганини она находила конфликт между красотой и уродством, в Бахе – конфликт жизни с самой собой. Она делала это не напоказ, закрываясь в своей комнате. Просто восполняя те высокие чувства, которые находятся за гранью пресыщения, которыми нельзя испортить ничего, даже когда они изливаются в неимоверных количествах, как ураган, как шквал, как стихия. Она в своем ненавистном одиночестве создавала механизм, помогающий существовать. И только благодаря музыке, она жила. И только благодаря музыке, она иногда не чувствовала себя одинокой и никому не нужной.  Уже тогда она поняла, что женщина, прикасаясь к искусству не бывает одинока. Поэтому, в свои «около тридцати» она соединяет литературу и музыку для большей надежности, ведь с возрастом такая потребность не становится  менее необходимой. Конечно, многие её пытались убедить, что это неестественно, что ей просто нужно завести ребенка, тогда всё уладится само собой и непременно станет на свои места. Но её такие советы не просто бесили, они её вводили в оцепенение. Завести ребенка? Может, купить, как родители в своё время купили сестричку? И что? Что дальше? Ведь для родителей это лишь станет новым поводом вмешиваться в её жизнь, стать как и прежде заботливыми, учить жизни, упрекать в несостоятельности, повторять, что они в отличие от неё были прекрасными родителями и заботились не то, что она. Полина уже знала всё, что не понравиться им, всё, что они захотят исправить. И от того становилось ещё невыносимее.

Когда Полина слушала «Чакону» Баха в исполнении какого-то именитого виртуоза, она думала только о скрипке. Она прислушивалась к печальным и пронзительным звукам, похожим на человеческий голос и жалела себя, безмерно жалела себя в ней. И задавала снова и снова глупые вопросы: а что бы было, если бы родители тогда не повели её в музыкальную школу, а по-прежнему заставляли плавать в бассейне? Единственное, в чём она была полностью уверена – ей бы не пришлось смущаясь отвечать, что у неё абсолютный слух, не пришлось бы прятать свои пальцы, чтобы их не называли скрипичными, и, вообще, ей бы не пришлось отвечать на очень много вопросов, как чужих, так и своих.

Она помнила – пока был инструмент, она меньше плакала. Она бегала то в одну школу, то в другую. А когда скрипку продали, стало совсем туго.  Родители решили, что у неё появилось слишком много свободного времени, что она совсем разленилась, общается с разными бездарями, учится у них плохому. А ведь это были её одноклассницы. Да, тоже бездари, как и Полина. Тоже одинокие, как и Полина. Тоже безнадежные с родительской точки зрения, как и Полина.

В висках стучал только один вывод – все-таки насколько родители определяют судьбу своих детей! И после такого – завести ребёнка? Кем же он вырастет? Что она, Полина, сможет ему определить?

Впрочем, на такие вопросы родители давали Полине в её «около тридцати» старые, избитые и всё ещё не потерявшие своей актуальности ответы: «Нечего думать! Пока не сделаешь – не поймешь!». Но её уже нельзя было так просто провести. Нет! Дети – это не шутки, это загадки, это тайны. Нельзя ставить на детях эксперименты. Во всяком случае ей, Полине, было достаточно экспериментов, проводимых ею в детстве на взрослых. Так что на детях, будучи взрослой, она отказывалась. Уж слишком ей это напоминало собственную жизнь…

 

Она пошла в ванную, смыла с лица черно-зеленую жидкость и вернулась в комнату, достала из своей сумочки пластиковую коробочку. Полина извлекла сверкающий диск, уверенным жестом нажала на крайнюю кнопку проигрывателя и тот в ответ, словно показывая язык, вытолкнул дырявый ящичек. Она положила диск на выехавшую плоскость, после чего проигрыватель проглотил его и пережевывая, с удовольствием отозвался тихим звуком из колонок.

Она услышала первые несмелые ноты и прикрыла от удовольствия глаза. Вначале у неё вырвался легкий вздох, а потом перед глазами заблестели белые клавиши красивого фортепиано. Она увидела хрупкие и чувственные руки, вернее только пальцы, которые еле касались этих клавиш и извлекали быстрые пассажи, неимоверно совершенные по своему звучанию. Она точно знала, что это мужские руки. Да, худощавые и тонкие. Легкие и трепетные. Только мужские руки могут так… Превращать свои тайные чувства в такое божественное. Она словно ощущала близость этих легких касаний и блеск клавиш, но боялась подымать свой скромный взгляд выше – по изгибу руки до плеч и дальше… Она опустила голову. Волосы упали ей на лицо. Но вдруг музыка запнулась и от неожиданности она вздрогнула, открыла глаза и запрокинула голову. Но в это же мгновение пальцы вновь коснулись клавиш и она поняла, что это был лишь легкий вздох. Как в беседе. Умолкая, вопрошая, надеясь… Лишь необходимая пауза для того, чтобы стать совершенством. Да, мгновение тишины. Паузы – это очень важная деталь в музыке.

Она закрыла глаза и по её щекам потекли слезы. Она знала, что плачет от тоски, но не знала от тоски по чём. Просто умирая от тоски. Прислушиваясь к осторожным звукам она чувствовала как эти легкие слезинки катились по её щекам и щекотали кожу. Она улыбнулась этому приятному по-детски веселому ощущению, вспомнила как в детстве какой-то взрослый играл с ней в Козу-Дерезу, и щекотал её своими огромными пальцами под мышками. Она улыбнулась и этому тоже. И себе, и блаженству, и одиночеству. И тем, кто никогда не слушал с таким упоением Шопена, для себя, не напоказ, закрывая двери, чтобы музыка всецело оставалась в крохотном помещении, отражалась от стенок и эхом проникала в тело. Новыми и новыми волнами. Она улыбнулась и им тоже, может, только слегка недоумевая, как же они могут жить без всего этого? С открытыми дверями, без тайн, на виду…

Она помнила, как когда-то в музыкальной школе разучивала этот прекрасный вальс Шопена, вальс до диез минор. Как коряво он звучал из-под её пальцев. И как хочется сейчас дотронуться до клавиш: из детства или этих, привидевшихся, по которым скользят руки незнакомого мужчины. Она слушала и восхищалась, представляя как должно быть превосходно вел беседу Шопен, если ему удалось в вальсах передать то неуловимое общение между двумя, скорее всего, влюбленными людьми. Она в свои «около тридцати» удивлялась почему она распознала Шопена так поздно, почему не влюбилась в него раньше, когда так опрометчиво влюбилась в Овода из одноименной книги Войнич? Почему? Жизнь бы давно приобрела смысл. Стала такой же легкой, как эти вальсы.

Вальсы. Вальсы. В них можно почувствовать себя безмерно счастливым или безмерно несчастным. Трехдольный размер, на раз – счастье, на два – скорбь, но и непременно на три – свобода.

И вдруг в голове Полины пронесся кощунственный и непозволительный вопрос: «А пожертвовала бы ты Шопеном? Как Бог отдал своего Сына? А Полина?». Она ужаснулась. Выключила проигрыватель  и взглянула в зеркало.

«Что ж, на раз – Димас, на два – Димыч, на три – Полина. Всё хорошо. Осталось только три. Выйди, пройдись. Просто пройдись. Ты и тоска».

 

 

ДИМАС

 

Он познакомился с ней случайно. Конечно, не настолько, чтобы назвать это знакомство вообще случайным. Просто, она ворвалась в его жизнь слишком неожиданно. Он в свои семнадцать лет уже не надеялся, что встретит такую девушку, свою милую добрую Полину, которая постоянно молчала и не задавала вопрос: «Почему?». Он тогда уже зарабатывал приличные деньги, поэтому, отбоя от девушек не было. И от того он в свои семнадцать, по его глубокому убеждению, был уже испорченным циником. Лишь потому, что не терпел предательства, всегда знал, чего хотел и ещё – был старшим ребенком.

Но столь молодой возраст, который подразумевал шумные подростковые вечеринки, на которых девочки шушукаются, а мальчики, подражая взрослым, пьют водку и курят в затяжку, подразумевал еще очень много разных штучек. Например, поиск смысла жизни, поиск идеала, поиск себя. А вечеринки… Вечеринки нужны были для того, чтобы делиться своими успехами, своими достижениями поиска. Те, кто добивались успеха, считались счастливчиками, те, кто не добивался успеха, считали себя – стариками. Вообще, молодость смотрит на жизнь как-то иначе, совсем иначе. Димас в свои двадцать восемь лет это уже понимал, и, вспоминая вечеринки, на которые ходил десять лет назад, неугомонно смеялся. Все-таки как время неумолимо!

А Полина… Полина была какой-то взрослой. Она не ходила на вечеринки, и вскоре он тоже перестал на них ходить, уединяясь с ней, целуя её губы, её плечи. Она казалась ему взрослой ещё и потому, что не ожидал от неё такого смелого поведения и такой приятной откровенности. Она словно опытная женщина, прочитала в его глазах желание, попросила его все так же невинно намазать ей спину кремом. Он помнил, как дрожали его пальцы, потому что воображение уже увлекало его дальше,  глубже, сильнее. Он понял, что всё уже произошло, когда они весело мылись под душем. И то, что он любит эту странную девушку, и то, что он теперь в ответе за неё. И что она по-прежнему, неизменно, кажется ему очень странной.

Они стали настоящей парой. Он каждый день приходил к ней и они то убегали куда-нибудь, то уединялись в комнате. Он часто дарил ей свои любимые розы, и она всякий раз его благодарила за любовь, заботу, нежность. Впрочем, так длилось не очень долго. Димас запомнил еще тогда, что счастье не может быть вечным. Их прекрасные отношения, которые напоминали бескорыстную и чистую любовь двух бесподобных цветков, не могли не вызвать массу неодобрений. Со стороны родителей, со стороны друзей.

В один вечер он стал невольным свидетелем сцены, которая развернулась в соседней комнате, но осколки которой летели во все стороны, прошибая стены своей наглостью и цинизмом. Он слышал весь долгий монолог родителей Полины, который затевался скорее всего не только не для её ушей, но и для его. Они ей в грубой форме объясняли, как со стороны выглядит то, что она называет любовью. Они называли в слух эпитеты, которыми награждали Полину в своем воображении, и Димас удивлялся - насколько родители могут унижать и ненавидеть собственную дочь. Он слышал, как они кричали на неё, что так не может продолжаться вечно, что парень, который спит с ней как с уличной девкой скорее всего и относится к ней так же. Что она просто глупая и верит во все эти сказочки про любовь, а они взрослые понимают, что никакой любви в восемнадцать лет нет. И никакой ответственности. И что, никто, ни один мужчина не будет к ней относиться с уважением. И что многие глупышки ломают себе жизнь именно в таком возрасте, когда наивность и отсутствие опыта, толкают их в постель, а они её не для этого рожали и воспитывали. И что они знают, чем всё это закончится, и что не будут нянчить её ребенка, и что им стыдно смотреть в глаза окружающим. И что она будет свои проблемы решать самостоятельно.

А когда Полина вернулась в комнату,  и Димас спросил, что случилось, словно ничего не слышал, она спокойно ответила: «Ничего, просто родители вспомнили о каких-то мелочах и решили сказать, пока не забыли. Это - сущие пустяки». Дальше она сделала вид, что вопрос касался оплаты подготовительных курсов и успокоила его, мол, она завтра всё самостоятельно уладит. А Димас удивлялся, почему она не говорит правды, может, чтобы не обидеть его? Ему тогда так хотелось защитить её, утешить её, стать прекрасным принцем. Ему тогда так хотелось доказать, что он действительно любит её, что поклялся в вечной любви.

И после того случая он решил, что поговорит серьезно с её родителями и объяснится. Впрочем, поговорить ему не удалось, так как его родители высказались категорично против его связи с этой неизвестно откуда появившейся Полиной. И что они не позволят своему сыну искалечить себе жизнь, и что они прекрасно знают, что творится в головках у этих легкомысленных восемнадцатилетних девчонок. И что ей нужно только одно – затянуть его в постель, где она сразу же забеременеет и потянет его в загс. А дальше… Дальше пойдут пеленки, коляски, сопли и прочая дрянь, а значит, прощай институт, карьера, бизнес. А он должен думать о своем будущем. Ему придется о себе заботиться самостоятельно. У родителей нет ни средств, ни денег – посмотри на своих сестер и братика? У родителей и так забот хватает. И, к тому же, он как старший должен помогать семье, а не думать о какой-то Полине. Зачем она ему? Он еще слишком молод, у него всё впереди. Таких вот глупеньких девчонок в его жизни будет ещё много! Да и разве она достойна его? Это что за воспитание у неё, если она ведет себя как уличная девка? Девушка из приличной семьи не вела бы себя так!

Димас окончательно запутался и не знал, что же делать. Друзья высказались лаконично: «Если от этой Полины столько проблем, то лучше  от неё избавиться». Но Димас не хотел терять Полину. Он не хотел избавляться от  неё. Он хотел только убежать от осуждения, толкования их отношений.

А потом он и Полина поступили в институт и родителей стала меньше интересовать их сексуальная жизнь. Потом Димас предложил Полине снять квартиру и поселиться там вместе, как муж и жена. Она улыбнулась и согласилась. И родителей это неимоверно обрадовало, и они даже смирились с тем, что их дети занимаются сексом.

И тогда Димас и Полина нашли дешевую однокомнатную квартиру на окраине города с какими-то выцветшими обоями, перевезли туда свои рубашки, куртки, колготки, и уединились. Полина в каждую свободную минуту пыталась создать уют в их миленьком гнездышке, но регулярно, раз в месяц с улыбкой на лице жаловалась Димасу, что из этой безнадежной квартиры, которая уже с лестничной площадки выглядит чужой, ей никогда не сделать настоящего дома. Димас не замечал всего того, что так смешило Полину и заставляло её тратить столько сил. Ему нравилась квартира, ему нравилась их жизнь.

 Димасу нравилось думать, что он прекрасный мужчина и у него такая прекрасная женщина. Он гордился, что вырвался из-под опеки родителей, начал самостоятельную жизнь, что теперь можно приглашать друзей и устраивать вечеринки, после которых отношение к Полине должно измениться, и друзья перестанут называть её выскочкой.

Почти так, как он это планировал и произошло. Они жили вместе, учились вместе, спали вместе и любили друг друга. А когда Димас однажды узнал, где у Полины верхняя точка наслаждения… Он разговаривал о сексе с друзьями, в их компании все читали Камасутру, все хохотали над некоторыми позами, а некоторые смельчаки даже что-то пробовали, называя это что-то радикальным. И однажды, такой невинный разговор о сексе открыл Димасу одну интересную истину – никому из его друзей не удавалось увидеть оргазма у своей партнерши. Димас промолчал. Ему не хотелось выделятся, но после того случая Димас начал считать свои отношения с Полиной идеальными во всех отношениях. Но только он утвердился в этой мысли, как у Полины начали проявляться все её странности, о которых он догадывался, но которые старался не замечать.

Как-то однажды, придя вечером в дурном расположении духа, она затеяла с ним серьезный разговор. Вернее, она пересказала свой серьезный разговор с родителями и просила его подумать и сделать какие-то выводы. А когда он, Димас, сделает выводы, пусть посвятит и её в их содержание. Она вовсе не хочет переложить всю ответственность на его плечи, просто она растерялась и не знает, что делать. Ей нужно, чтобы они вместе приняли решение.

Оказалось, что Полина ходила к родителям одалживать деньги, на что они ей заявили, что так не может продолжаться вечно, что она знала на что шла, что она теперь взрослая и должна начинать самостоятельную жизнь, а, значит, она должна решать свои проблемы самостоятельно. И если им не по карману снимать квартиру, значит они должны отказаться от этой безумной идеи, и что они, родители, не могли себе такого позволить в свое время. И что они и так много чего позволяют своим детям в отличии…

Димас выслушал весь долгий диалог в лицах, в исполнении Полины, и принял его достойно. Потом с чувством глубокого понимания он пообещал ей, что найдет работу, которую можно совмещать с учебой и что они обязательно найдут выход из сложившейся ситуации. Полина нисколько не обрадовалась такому заявлению, а просто ответила: «Как хочешь, но знай, что больше я денег одалживать не буду. Ни у своих родителей, ни у кого».

А через две недели, Полина пришла домой с кучей папок и сказала, что устроилась бухгалтером в какое-то частное предприятие и по договоренности с директором будет работать на дому. Что оказывается, сейчас студентов берут с большой охотой, так как тогда платится меньший налог. И вообще, она вся повеселела, и Димас обрадовался, что их жизнь опять вернется в прежнее русло.

Так шли месяцы. Полина таскала домой папки, Димас похожие перекладывал на своем рабочем месте, которое он нашел вслед за Полиной. У них появились деньги, они стали позволять себе маленькие и большие шалости. И единственным огорчением было то, что они стали меньше видеться, меньше разговаривать.

По-прежнему оставалось только в постели. Впрочем, Димаса это вполне устраивало. Он не видел ничего плохого в том, что молодые люди пытаются устроить свое будущее, жертвуя душещипательными разговорами о смысле жизни. Да и разговоры эти по большей части напоминали споры. Беспредметные и депрессивные споры. В них Полина часто говорила такие глупости, что Димас не мог слушать её спокойно. Его поражало, насколько человек может быть легкомысленным и недалеким. Например, это её отношение к Богу! Почему он должен признавать, что православная церковь самая правая и самая славная? Почему? Откуда такое скудное воображение у женщины с высшим образованием? Он объяснял ей, что религий ровно столько, сколько нужно людям, чтобы найти свою дорогу к Богу. Что каждая из них – другой путь. Кому-то проще с Буддой, кому-то с Иисусом. Зачем же говорить глупости про правду только одного? Разве бывает эта правда? Полина внимательно слушала, надув губки, а потом отвечала что-нибудь уж совсем нелепое. Димас выслушивал с улыбкой и разжевывал ей новые истины. Впрочем, это её увлечение Богом его не сильно беспокоило. Однажды, правда, он увидел ужас на её лице, когда провел параллель между Богом и родителями. Он помнил, как объяснял: у родителей с детьми складываются отношения по образцу Бог - его рабы. Это естественно, так как упрощает взаимоотношения - не нужно придумывать всякие новые механизмы, когда есть уже безотказный. Так что для детей родители, то же, что для взрослых Бог: они созданы по образу и подобию, о них заботятся, дают им хлеб насущный, требуют послушания, жертв, молитв покаяний, их милостиво прощают, если они того достойны. Разве нет? А если разобраться, то Иисус всю жизнь прожил с отчимом, а настоящий его отец пожертвовал им ради людей и даже не пришел на помощь, когда тот просил его, распятый на кресте. Пусть Полина вспомнит свои взаимоотношения с родителями? Они пришли ей на помощь или они её с удовольствием бы позволили распять? На благо всех людей, во имя человечества? Впрочем, Полина тогда его выслушала молча, не возражала, но больше разговоров на тему бытия и Бога с Димасом не заводила. Но его это тоже не сильно беспокоило.

Потом им вручили дипломы и они, как большие специалисты в экономических тонкостях и дебрях, начали искать себе работу более престижную, более перспективную и более высокооплачиваемую. О том, что Полина отказалась от работы на кафедре и от аспирантуры, он узнал случайно и уже тогда, когда она отказалась. Этого он не мог ни понять ни объяснить. На все вопросы она отвечала сухо: «Мне не нравиться эта работа». Он пытался её убедить, что ученая степень открывает много новых путей для развития, что ей, если подучить английский язык, может быть, даже светит стажировка в Англии, а она только засмеялась ему в лицо и ничего не ответив, ушла спать. Димас уже тогда подумал, что Полине просто не интересна жизнь, что её вообще ничего не интересует, что она наверное из разряда тех женщин, которые счастливо проводят всю жизнь, стирая рубашки мужу и подавая ему горячий ужин, а благодарность в ответ звучит для них как высшая похвала и высшая оценка их возможностей. Он понял, что Полина никогда не будет шагать с ним в ногу, что она - просто женщина, а всех женщин интересуют только деньги в их собственном кошельке. Что она отказывается от всего по непонятным для него, амбициозного человека, причинам, а это по его мнению – деградация.  И, несмотря на заложенные природой или кем иным способности и таланты, Полина не хочет делать и шага навстречу светлому и обеспеченному будущему, не хочет добиться успеха, не хочет быть на гребне славы и слушать рукоплескания. Короче, она - обыкновенная домашняя женщина.

А Димасу этого всего хотелось. И он без опасений и страха открыл свое предприятие, возглавил проект, который оказался весьма успешным. Впрочем, надо отдать должное, Полина кроме домашних дел проявила не малую настойчивость и трудолюбие в его начинании. Она сидела с ним, разрабатывая планы, стратегии. И он всякий раз убеждался, что она могла бы добиться в жизни очень многого, если бы только захотела. Но она почему-то не хотела. Не хотела вопреки всему.

 Вскоре предприятие стало настолько прибыльным, что они переехали из маленькой однокомнатной квартирки в двухкомнатную огромную квартиру в центре города. Полина высоко оценила это событие, назвала квартиру настоящим домом.

А как-то утром она проснулась вся в слезах. Димас начал её успокаивать, утешать:

- Тебе приснилось что-то страшное?

- Нет.

- А что.

- Мне приснилась скрипка. Старинная и прекрасная скрипка. Она лежала на столе, застеленном белой скатертью. Я подошла к этому столу и разглядывала её со всех сторон. Мне так хотелось взять её в руки, мне так хотелось прикоснуться к струнам. Но я не могла. Я не могла…

- Чего же ты плачешь?

- Чего? – она вскочила с кровати. – Потому что мне мешал стыд. Понимаешь? Мне было стыдно прикоснуться к струнам! Мне было стыдно…

Димас пытался достучаться, но шум воды заглушал и его стук и его речь. Полина просидела в ванной около часа, потом вышла с красными от слез глазами и сказала, что больше не будет плакать по таким пустякам. Димас ей поверил.

А через какое-то время она принесла ему воистину шокирующую новость – она уходит из его фирмы, так как устроилась секретарем. Почему? Зачем? Димас пытался понять, но не мог.

А она ответила: «Конечно, вместо менструации у мужчин есть половое влечение. И то и другое протекает болезненно, и, главное, регулярно. Так что ко всему можно привыкнуть. И к тому, что мне больше нравится стучать пальцами по клавишам печатной машинки, так как она мне напоминает клавиатуру рояля, чем сохнуть над цифрами годового отчета, ты привыкнешь как к моей менструации. Я ведь привыкла?».

Потом она зачем-то пошла на курсы французского языка, отказавшись от курсов вождения в их пользу. Димас пытался понять и это, но не мог. Он даже удивлялся своей настойчивости, с которой он пытался понять эту женщину, свою любимую Полину!

А она словно не надавала в этом ему ни какой надежды, словно отбирала каждый новый шанс, обрывала ниточки. И только одно – постель оставалось неизменным и по-прежнему идеальным. И в то время, когда они с друзьями по старой, сложившейся еще в восемнадцать лет, привычке пили пиво и обсуждали женщин, Димас никому никогда не признавался, что он ни разу не изменил Полине. Он слушал о том, как друзья меняют женщин, как они их соблазняют, как бросают, смеялся над этим всем, как раньше они смеялись над некоторыми позами из Камасутры. Но так же, как тогда он никому не признался, что они с Полиной кончают одновременно, так и сейчас он молчал о том, что ему неинтересны другие женщины. С одной стороны, он считал глупым обсуждать свою мужскую состоятельность. С другой, он понимал, что ему не поверят. Из всех, кто в восемнадцать лет посещали вместе с Димасом вечеринки, только он добился успеха во всем. Он был эталоном успешности, образцом для подражания. Для женщин он был идеалом, мужчиной мечты. И к тому же идеально неженатым. Да! Все это знали. И все, зная это, думали, что Димас живет на полную катушку, спит с Полиной, спит с любовницами, и при этом всем их обеспечивает. Всех!

Но у Димаса была только она одна. К тому времени, они уже могли позволить себе всё. И Димасу было приятно потакать Полине во всем, дарить ей все, что она хочет, приходить каждый вечер с розами, которые так ему напоминали её – гордую, слегка колючую, обворожительную и удивительно сексуальную.

 Она в свою очередь продолжала интересоваться всем французским, покупала какие-то пластинки, после чего из колонок часто доносилась французская речь, которой она умело подражала. Но однажды она принесла сборник Шопеновских вальсов и Димас никак не мог понять, зачем ей ноты, если у неё нет инструмента? Но в ответ она опять расплакалась, что ничуть его не удивило - он начал постепенно привыкать к тому, что всё, что связано с музыкой у Полины вызывает прилив плаксивого настроения – и произнесла, что разлука с инструментом для настоящего музыканта невыносима, более чем; только это делает его воистину печальным и несчастным. Он попытался перевести всё на шутку, попросил, чтобы она относилась к нему, как к какому-нибудь инструменту – ему все равно, можно даже к самому захудалому – только также трепетно. Она не обиделась, вздохнула и согласилась, что эти её слезы выглядят глупо, ведь ни он, ни его знакомые никогда не видели её с инструментом в руках. А потом игриво улыбнулась, подошла к нему и шепнула щекочущую непристойность, от которой у Димаса закружилась голова. Финал этого разговора происходил уже на кровати и закончили они совсем другим и как обычно одновременно.

Потом Димас начал сам поддерживать эту её увлеченность – он покупал ей французские духи, французскую одежду. Ведь у каждой женщины есть маленькие странности, маленькие слабости. И ему нравилось потакать Полине. Он радовался, что её хобби такое утонченное, что она не просто коллекционирует хрусталь, а всё французское. Впрочем, большой разницы он не видел, и если бы Полину интересовало Богемское стекло, он бы самоотверженно покупал ей  и его, без лишних споров.  Он даже хотел повезти её в Париж, но его бесконечная работа не позволяла выкроить для этого достаточно времени.

А потом… А потом он нашел эти письма. Письма от какого-то курсанта из военного училища. На штемпеле стоял город Харьков, они все были старыми и последнее было датировано позапрошлым годом, но Димаса это ни сколько не радовало. И что она нашла в этом салдофоне? Зачем ей это было нужно тогда? Зачем она их до сих пор хранит? Почему она ему не сказала об этом воздыхателе? Что между ними было? Она писала ему письма в ответ?

Этот весь поток он обрушил на неё, когда она пришла,  и, ничего не подозревая, бросилась ему на шею. Но когда он закончил свой гневный шквал вопросов, она отпрянула, гордо посмотрела ему в глаза и спросила:

- Ты рылся в моих вещах?

Он оправдывался, объяснял, что это произошло случайно, но потом опомнился и запретил ей переводить разговор на другую тему, что он ей всегда доверял и теперь заслуживает уважения,  что она должна немедленно всё ему объяснить и что он ждет этих вот объяснений.

- А я и тебе пишу письма, - спокойно ответила она не по существу.

- Что за чушь. Зачем тебе писать письма мне? Мы же живем вместе и ты может сказать мне все, что хочешь без писем.

Но потом она снизошла и пояснила ему более детально:

- Некоторые вещи нельзя сказать. Ну, глядя в глаза… А письма… Письма пишутся как огромные секреты, как несуществующий диалог. В письмах можно высказать всё, и когда человек потом прочитает, бумага смягчит… Письма можно перечитать. Они прекрасны. Их пишут смущаясь.

Димас практически ничего не понял, но его возмутило последнее слово:

- Это что такое нужно писать, чтобы смущаться? Что ты ему писала смущаясь?

- Обо всём можно писать смущаясь, если хочешь… Обо всем французском. Можно обращаться на Вы, подыскивать эпитеты часами, не спешить выражать мысль, а искать её. Искать именно нужную, тщательно подбирая, смакуя, правя. Даже простая записочка в несколько лаконичных слов прекраснее содержательного телефонного разговора. Телефонный звонок – как обязанность, а записка – как забота. И еще, эти французские маленькие букетики, и вальсы, вальсы…

Он просто отказывался понимать её, окончательно запутавшись в дебрях женского подсознания. Но все-таки попросил почитать письма, которые она писала ему, Димасу, если они, конечно, вообще существуют, а не были придуманы ею только что. Он не знал, зачем читать, если ему было бы приятнее услышать все из её уст да еще и в постели. Но она, улыбнувшись принесла ему маленькую пачку аккуратно свернутых страничек в клеточку. И он поблагодарив её, положил их себе в портфель и унес с собой на работу.

Потом он про них совсем забыл и проносил в портфеле пару недель, пока на одной из очередных встреч с партнерами, не выложил их случайно на стол вместе с официальными документами. Никто не заметил, что это были письма, написанные мелким женским почерком на любовные темы, о которых не говорится в слух. Он смутился, улыбнулся и объяснил, что это – его черновики. А по приезду в офис он достал их и начал читать. Зачем он это делает он не понимал. Скорее всего, чтобы найти ответ на вопрос, который мучил его уже очень давно – в чём заключается её тайна, тайна Полины? Если, как она говорит, письма пишутся часами, то в них-то должна быть разгадка. Во всяком случае они должны быть не такими таинственными, как её речи.

И он прочитал их все. Ничего важного для себя не нашел, окончательно убедившись, что письма – старый пережиток и что в них нет ничего особенного, и особенно  ничего такого, чего нельзя было бы выразить без их помощи вслух. Во всяком случае Димас предпочитал электронную почту, телефонные звонки и личные контакты. Обо всем этом он не упустил возможности высказаться Полине и вернул ей её каракули. Она брезгливо их взяла, швырнула с пренебрежением в мусорный ящик и ушла, сказав:

- Я просто не выдерживаю этой нашей непохожести.

Димас поспешил за ней, просил объяснить зачем она эти трогательные труды своего творчества швырнула в ведро, на что она ответила: «Я писала их для тебя. Если они не нужны тебе, то зачем они мне? И вообще, письма недостойно просить назад. Недостойно!».

Он ничего не понял. Но сколько времени, сколько долгих лет он пытался! Сколько сил он потратил на то, чтобы разгадать тайну этой девушки! Он поражался – ничто ему не помогло, ему это так и не удалось, несмотря на то, что они восемь лет прожили вместе, под одной крышей.

Потом письма, с которых всё началось, пропали, как-то сами собой и Димас уже было начал думать, что она их сожгла, выбросила, что они ей стали не нужны. Он так думал, пока кто-то очень умный и, наверное, безумно одинокий не решил устроить встречу одноклассников. Собирались они целый год, поэтому, и получилась не шестая, а седьмая годовщина окончания школы.

Там он узнал, кто был тем самым курсантом, он узнал куда делись письма, кто их сжег. Еще он узнал, какой он счастливец и как ему повезло, а также, что Полину любит не только он. Димас смотрел на Димыча презрительно и не понимал, как можно при своих старых друзьях, с которыми он учился десять лет, так распускать слюни и горевать от неразделенной любви. Вдобавок, Димасу не хотелось при свидетелях обсуждать эту девушку, потому что она была его. Ему не хотелось слушать все те слюнявые подробности романтичной увлеченности бывшего курсанта, бывшего одноклассника, и после случившегося - бывшего друга. Но больше всего в этой ситуации, Димаса задело выражение: «Я имел полное право на счастье с ней!». Он воспринял это как личное оскорбление. Все же остальные нисколько не удивились, ведь Димас по-прежнему оставался эталоном успешности. Возможно, только это и смягчило разговор, который Димас учинил Полине. Он всю дорогу готовил его, продумывал все каверзные вопросы, чтобы ей не удалось улизнуть, отделаться глупыми объяснениями, чтобы ей не удалось запутать его, как это всякий раз происходило.

А когда, придя домой, Димас потребовал объяснений, упрекнул Полину. Спросил, почему она не рассказала ему о своих отношениях с его другом, она ответила, что это ложь. Он не выдержал, накричал на неё, обвинил в измене. Он напомнил ей, что всё тайное становится явным и что он не дурак, и что его не так-то просто обвести вокруг пальца; и что у него есть и доказательства, и свидетели и чистосердечное признание. Потом он достал школьный альбом и показал ей фотографию Димыча, а она в ответ побелела и ответила, что Димас – единственный мужчина, с которым у неё были очень близкие отношения. Он хотел ей верить, но не мог.

И после всего этого он начал её так дико ревновать, что не мог ни о чем другом думать, когда она была рядом. Он видел как на неё смотрят мужчины, он видел, что ей это нравиться. И Димас ревновал. Ревновал, когда её ноги красовались в коротенькой юбочке, когда она улыбалась в сторону, когда наклонялась и в глубоком декольте угадывались изгибы её тела. Он ревновал, когда любой другой на его месте гордился бы. Но он ревновал даже от одной мысли, что на его месте мог быть кто-то другой.

Так произошло в один прекрасный весенний день когда он и Полина гуляли по городу. Он так хотел устроить романтическую прогулку, только для них двоих. Чтобы никто не мешал и никто не пялился на неё. Но тут подвернулся этот художник. Полина тогда удивилась его поведению, стала уверять его, Димаса, что у него нет повода так бояться за свою репутацию, что она не станет ему изменять. Она просила его не нервничать, не портить такой славный день, ведь нет причины. Что она только его, всегда его и он может в этом убедиться в любую минуту. И что ревность – недостойное чувство такого для такого благородного мужчины, как он. Он ответил, что думает по поводу благородства.

 И пуще прежнего стал ревновать и к тому художнику, который вмешался в их нежную прогулку и попросил у него разрешения нарисовать её, просто так, себе на память. Он готов был его разорвать, послать куда подальше на языке сантехников, испепелить взглядом. Он ревновал её к этому сомнительному деятелю искусства, который хочет оставить себе на память часть его Полины. Его Полины.

Димас ревновал даже к своим друзьям, которые так часто приходили к нему в дом, ели его угощения, пили его вино, смеялись над его шутками. Он ревновал потому, что они ещё пялились на его Полину. И если бы рядом не было его, Димаса. Если бы его вообще не было, то… Он вспомнил, как друзья наперебой приглашали её танцевать, как они болтали с ней о чем-то, секретничали. И даже старая дружеская фраза: «Классная у тебя баба», теперь стала звучать для Димаса иначе. Она просто резала ему слух.

И все эти мысли, вся эта ревность выливалась в необъятное желание. Желание владеть ею, её телом. Он занимался с ней любовью каждую ночь, всякий раз, когда за гостями закрывались двери, а иногда даже ещё до этого. Ему нравилось заниматься с ней любовью, когда гости веселились в соседней комнате,  и даже не догадывались о том, что происходит за стенкой. Ему всё больше и больше нравилось воровать её у всех. Отнимать нагло и бесцеремонно, посреди вечера, посреди разговора. Ему нравилось, что он может это и она даже не сопротивляется.

И он  всякий раз прижимал её к себе и шептал, что никому её не отдаст, а она улыбалась и отвечала: «Пожалуйста». Он видел, как ей нравится всё то, что он делает. Как она подымается по ступенечкам того блаженства, того удовольствия, которые ему, Димасу, хотелось изливать на неё в неимоверных количествах. Он хотел видеть как она испытывает оргазм. Как трепещет каждая клеточка её тела, как она блаженно улыбается. Он хотел это видеть бесконечно, раз за разом. И был счастлив, что может, что умеет, что знает. Он хотел. Ещё и потому, что боялся, вдруг она уйдет к кому-нибудь другому, чтобы тот, вместо Димаса доставил ей удовольствие. И он изливал себя, чтобы она не искала новых ощущений, чтобы у неё было всё. И она бы захлебнулась, если бы однажды её губы не разомкнулись и не произнесли: «Я хочу, чтобы только ты». Он не понял и, быть может, впервые задал, как она называла, правильный вопрос: «Почему? Разве тебе это не нравится?». После того случая он больше никогда не задавал этот взрослый вопрос женщине. Ни одной женщине в своей жизни, так как убедился в несостоятельности их ума отвечать на такие сложные вопросы. Но тогда он его задал и услышал в ответ: «Наскучило».

Ничего подобного он не ожидал услышать. Не только в то мгновение, а вообще в подобной ситуации. Вообще в подобной ситуации он ничего подобного не ожидал услышать в своей жизни. Ни от кого. А она это сделала. Она вышибла его из реальности, как другие ради шутки устраивают короткое замыкание. И в нём в то мгновение что-то перегорело. Словно индикатор. Щёлк – и погас. Правда, он не подал виду, сдержался и решил продолжить разговор.

-А что ты хочешь?

- Гербер вместо роз или незабудок, - ответила она сворачиваясь калачиком.

- Незабудок?

Он упал рядом с ней, уткнулся лицом в подушку и начал смеяться. Смеяться сквозь слезы. Он так никогда и не понял, какая существует связь между оргазмом и незабудками, и чем её не устраивают розы? А Полина так же спокойно пояснила: «Жизнь – это не только пища, а любовь – это не только постель». Он продолжал смеяться и она, должно быть обиделась, что он не слушает её. Поэтому, забралась на него, положила свое тело точно повторяя изгибы, словно тень, и на ушко тихо прошептала: «Ты потрясающий любовник. Ты мой единственный и самый потрясающий любовник в мире. Я понимаю, то, о чём я хочу тебя попросить, звучит смешно и возможно тебе будет весьма не просто сделать это. Но будь иногда не столь потрясающим. Позволяй мне иногда просто отдаваться тебе с чувством глубокой нежности».

Он отказался её понимать. Он почувствовал себя полным ничтожеством и, вопреки её уверениям в своей потрясности, почувствовал себя несостоятельным.

После того случая у них всё разладилось. Он не знал уже как вести себя в постели, он запутался, чего она и когда хочет. Он перестал вообще дарить ей цветы. И убедил себя, что он её не интересует как мужчина.

А потом он постарался убедить себя, что и она его интересует уже не так, как раньше. Он сдуру пригласил её на эту вечеринку к одному из своих постоянных клиентов. Он никогда её не водил на подобные мероприятия, тем более к людям, от которых он зависит. Когда он чувствовал, что Полина начинает скучать, он просто приглашал в дом друзей, забивал холодильник едой и выпивкой, и они шумной компанией гудели два дня к ряду. А тут он вдруг взял её с собой. Она очень этому обрадовалась, тщательно выбирала наряд. Но Димас уже тогда чувствовал что-то неладное. Он уже тогда видел, что платье слишком открытое, макияж слишком вызывающ, а настроение Полины слишком игривое. И уже будучи там, на вечеринке, глядя из дальнего угла, как она щебечет с его партнером о «Французском шансон», как они обсуждают какого-то Шарля Азнавура, как она улыбается в ответ, как смотрит! Ему показалось.

Ему показалось, что она смотрела на собеседника именно так; именно так, как не имела права. Но в гостях он себя сдержал. Даже за всю обратную дорогу он не вымолвил ни одного слова, глядя как она улыбается, уткнувшись лицом в окно машины. И злость, которая держалась в нем весь вечер, перемешалась с ревностью, которая накапливалась уже долго и вылилась…

Он плохо помнит с чего всё началось. Что первым он крикнул ей, что она ответила. Этого начала, которое отдаленно напоминало маленькую семейную неурядицу, он не запомнил, потому что это было только начало, за которым последовал бурный скандал.

Он напрочь забыл в то мгновение, как ещё в восемнадцать лет поклялся никогда не бить женщину. Он тогда забыл об этом и бил Полину по щекам, словно она была не живая, словно не просила испугавшись: «Не надо». И чем спокойнее она повторяла: «Не надо», тем сильнее и чаще он бил её. Пока она не начала плакать и отбиваться в ответ. Тогда он начал бить её не только по щекам, а по слишком открытому платью, по слишком вызывающему макияжу, по откровенному поведению. И это продолжалось неимоверно долго. Ему было не сложно. Её хаотичные движения рук, которыми она пыталась отвечать, даже не задевали его, он умело отстранялся и бил в ответ. Она вначале вопила как сумасшедшая. Вскоре поняла, что бесполезно сопротивляться или кричать и начала просто плакать. Потом, когда он повалил её на пол и начал душить, она принялась за старое: «Пожалуйста, отпусти». Но он и не собирался её отпускать. Нет, он ослаблял изредка свои объятия, а когда она с надеждой пыталась вырваться, снова сжимал её в тисках. Её глаза распухли от слез, её шепот больше походил на хрип, но и это его не остановило. Он решил придумать ей какую-нибудь новую пытку. Первое, что пришло на ум – изнасиловать. Он даже сорвал с неё одежду. Он даже наклонился к её шее, но прикоснувшись к обнаженной спине, опомнился.

В то самое мгновение, когда его щека соприкоснулась с её нежной кожей, он осознал, как зверски себя повел. Его лицо приняло безумное выражение, и он рухнул на неё, плача и умоляя простить его. Он сжимал её в объятьях и хотел вырвать из памяти последние три часа, словно их никогда и не было.

- Прости меня, Полина. Умоляю, прости. Я не знаю, что на меня нашло. Я словно  обезумел. Полина, я не понимал, что делаю. Полина. Милая моя, ты же знаешь как я тебя люблю. Я же не представляю жизни без тебя. Прости меня. Я так безумно тебя люблю и от того ревную. Если хочешь, убей меня, но прости.

Сквозь всхлипывания он услышал, как она ответила: «Хоросо». Потом он отнес её на кровать, укрыл одеялом и всю ночь просидел рядом, приговаривая: «Прости». Той ночью он поклялся, что никогда больше не причинит ей боль, что сделает её счастливой. А много позже, через почти три года, валяясь на полу и рыдая в её норковую шубу, Димас вспомнит свои последние слова: «Полина, убей, но прости!» и поймет, что она сдержала обещания, что она действительно его убила. И в этом, возможно, был виноват и он,  когда требовал от неё сквозь всхлипывания нелепого и детского: «Хоросо».

После того скандала,  наутро, Полина исчезла на сутки. Он обзвонил всех знакомых, поднял на уши родителей. Но её никто не видел и о ней никто ничего не слышал. Она вернулась, с уставшим выражением лица, без извинений и приняв душ спокойно легла в постель. Она не спала, а тихонько ждала его. Когда он лег рядом с ней, она его соблазнила так же опытно, как в первый раз. Димас забыл обо всем на свете, когда она нагло шепнула: «Димас, только на полную катушку, как в хорошие былые времена». И он выполнил её просьбу. Он сделал всё, как она просила, а потом полностью обессиливший, счастливый  спал, положив голову ей на грудь.

 Вскоре, дня через два-три, она собрала свои вещи и ушла предупредив, что теперь ему, Димасу, есть за что её ненавидеть. После чего два года, два года он её не видел.

Эти два года он не звонил ей, не искал встречи, а работал и тихо ненавидел её за всё. За причиненную боль, за оскорбления, за предательство и отвратительное поведение. Он ненавидел её при всех удобных случаях, в каждую свободную минуту. Он ненавидел её в каждой новой женщине, после каждой выпитой рюмки. В общем, все два года к ряду.

Иногда до него доходили слухи, что она совсем распустилась, спит со всеми подряд, много пьет и всё так же пытается подражать француженкам. Этим слухам он радовался и благодаря им начал уж было верить в справедливость, пока однажды сдуру не позвонил. Она оказалась дома, в приятном, даже немыслимо хорошем расположении духа. Они обменялись официальными любезностями и он напросился к ней в гости. Он прекрасно помнил, что спустя два года, приперся к ней с букетом гербер, а не роз, как обычно. Что она была этому приятно удивлена, мило поцеловала его в щеку и тут… Тут он перестал её ненавидеть. Просто больше не смог.

Она была прекрасна, как и два года назад. Она работала в каком-то рекламном агентстве, иногда посещала музеи и выставки, регулярно осведомлялась о премьерах в столичных театрах и вообще, она осталось такой же, какой он её помнил всегда – обворожительной, немного странной, молчаливой, не задающей вопрос «Почему?». И ему так захотелось её вернуть, опять просыпаться в обнимку, дарить именно ей, а не кому попало, букеты. Ему так захотелось вернуться вновь в ту, старую жизнь, что он не колеблясь предложил ей начать всё заново.

Но заново ничего не началось. Правда, она оставила работу, чтобы он меньше переживал и чтобы она могла больше внимания уделать дому и ему. Она это сделала без надрыва, даже с удовольствием, по первому требованию. Ему даже показалось, что он снял у неё с плеч тяжелое бремя, которое давно доставляло ей дискомфорт. Он был горд. Но всё равно, он чувствовал, что что-то в Полине его жутко раздражает. И вскоре он нашел это «что-то» -  она не чувствовала себя виноватой и не признавала свой вины в том, что случилось два года назад. Это его злило и подстрекало. Еще ему казалось, что она уже не любит его, и, быть может, никогда не любила, а просто жалеет. Разве может любящая женщина так спокойно сказать: «Димас, эту рубашку придется выбросить. Я не могу отстирать помаду на её воротничке»? Он думал, что она закатит истерику, но она просто поднесла к его глазам белоснежную рубашку с отвратительным вызывающим  красным пятном.

- Только не начинай. Это случайно кто-то задел.

В ответ она как-то пренебрежительно воскликнула: «Что за чушь. Измена – не повод для скандала. Неужели ты думаешь, я до этого опущусь!». И Димаса задело больше всего, что она не ревнует его. Она вообще его не ревнует, ей безразлично пятно, и она бы на него никогда не обратила внимания, если бы оно не испортило рубашку. Нет, Полина не любит Димаса.

Ему все тяжелее было сдерживаться, чтобы не уколоть, не упрекнуть или не отомстить ей. Но все гадости, которые он устраивал, она принимала как-то смиренно, и гордо. А ему от этого было еще противнее. Как и от тех женщин, которые лезли целоваться и которых он целовал, чтобы отомстить Полине, чтобы забыть Полину. И от той водки, которую он пил, чтобы отомстить Полине, чтобы забыть Полину. И от всего. Особенно от этого дикого сочетания – чужая женщина плюс большая порция водки. И всякий раз, когда происходило это последнее, он бесился он незримого присутствия её. И когда всякий раз сравнивал с ней другую женщину, и когда задавал глупый вопрос: «Отчего женщины бывают такими загадками?», и когда всех подряд называл ласково  - Полина. И когда просто закрывал глаза. Он бесился, хотел стать равнодушным и от этого еще больше привязывался к ней одной, своей Полине.

Вскоре он сумел убедить себя, что присутствие Полины в доме, для него – простая формальность, которая так необходима ему, человеку с амбициями. Что он позволяет пользоваться ей всеми благами лишь потому, что она сносная любовница, хорошая хозяйка и уже перебесилась, что тоже не маловажно. И что она по век жизни ему обязана. Он даже уже почти перестал сердиться на неё и собирался сделать ей предложение, потому что ему не нужна никакая другая кроме неё, когда она учинила эту свою последнюю выходку.

Он вернулся поздно ночью, после очередного сабантуя, который не мог пропустить. Такие мероприятия, как день рождения партнера, не пропускают. Её не оказалось дома, но он не стал волноваться, так как вспомнил, что она его предупреждала об этом. Когда он утром проснулся, то обнаружил, что Полины всё еще нет. А потом она появилась.

Она появилась так тихонько и спокойно, что он не заподозрил ничего неладного. Она почему-то сразу ринулась к шкафу и начала упаковывать свои маленькие безделушки. Когда они встретились взглядом, она спокойно его предупредила: «Я ухожу!».

Димас не поверил этому, не принял близко к сердцу. Он подумал, что это новый розыгрыш, первоапрельская шутка. Право, сколько можно! Одно и то же, одно и то же! У него раскалывалась голова, пересохло в горле. Он махнул на неё рукой, спросил какая там на улице погода, где она так задержалась. Она в ответ тоже махнула на него рукой, и он успокоился.

Но когда он вышел в коридор, то увидел там этого юнца. Этого молодого, еще не оперившегося юнца! Димас сделал вид, что тот ему вовсе безразличен. Да и что за дурь! Что это! Его просто мучит жажда, он прекрасно знает Полину, а этот малокосос… Да и Димас – самый преуспевающий, самый удивительный. Он такой прекрасный любовник! У них всё так прекрасно! А этот… Этот мальчишка никогда не сможет приласкать её так, как это делает он, Димас. Никогда. И даже, если она уйдет к этому мальчишке, то прибежит к Димасу через два дня, вся в слезах, и будет умолять простить её, и он великодушно её простит, потому что…

Ему так хотелось выйти в коридор и объяснить несмышленому парню с кем тот связался. Детально и с подробностями, чтобы не питал особых иллюзий, а приготовился к жизни, полной лишений. Чтобы этот юнец не витал в облаках и не принимал Полину за бесценный подарок судьбы, а задумался – что его ожидает? Предательства, измены, вечно недовольное лицо? И, вдобавок, Полина – весьма дорогая женщина. Она любит только всё французское. У неё изысканный вкус, утонченные манеры и просто дешевые польские духи в подарок она примет как личное оскорбление. Она привыкла не работать, она привыкла к хорошим условиям. А такое обеспечить сможет не каждый. Нет. Женщины любят считать деньги в собственном кошельке. Очень любят, а Полина это делает отменно. У неё высшее экономическое образование…

Димас налил себе стакан воды и хотел выйти, надоумить этого наивного молодого человека, но вместо этого задал такой глупый вопрос: «И сколько вы с ней знакомы?». Димас понимал, что лично для него, это было очень важно. Он хотел знать, как долго его любимая женщина ведет двойную жизнь, как долго она уже спит с двумя мужчинами. И этот парень ему легко ответил: «С вечера!». Ничего себе! С вечера!

Димас в недоумении вернулся на кухню. У него вылетела из головы вся длинная и поучительная речь, которую он собирался произнести. С вечера! Да что, они совсем сдурели? У них что на плечах вместо головы? Да и что она, Полина, себе думает? К кому она уходит? К малокососу? А если ей придется самой зарабатывать себе не жизнь? Если она уже не сможет пользоваться дорогой французской косметикой, посещать салоны? Это ей сейчас двадцать восемь, а если её лицо к сорока годам станет уставшим и этот юнец найдет себе вместо Полины молоденькую, полную жизни женщину? Что она тогда будет делать? Она думала?

Димас почувствовал, что больше себя сдерживать не может. Он так от этого всего устал! И теперь, когда женщина, которая изменила всю его жизнь, устраивает такой спектакль, он должен оторваться на полную силу. Он вышел к парню, полный решимости и задал наглый вопрос, в который вложил всю свою боль, всё своё уязвленное мужское самолюбие: «Хотите я расскажу вам как она кончает?». Он рассчитывал, что нервы юнца не выдержат и тот набросится на него с кулаками, но неожиданно появилась Полина. Она стала между ними как львица и произнесла то, что он никогда уже никому не простит: «Он Это знает».

Димас помнит, как вылил содержимое стакана прямо ей в лицо, как потом сожалел, что в этом стакане была просто чистая холодная вода, а не что-нибудь другое, более мерзкое, более горячее. Тогда бы она осталась. Может, и ненавидя его, но она бы осталась. Но в стакане была вода. А юнец даже не пострадал. Он, наверное, даже ничего и не понял. Да и что он может понимать? Что? Когда дело касается Полины никто ничего понять не может. Он, Димас, разгадывал эту загадку восемь лет. Она мучила его даже те два года, когда Полины не было рядом. Но он, Димас, преуспевающий Димас, ничего так и не понял. Он не разгадал, а этот юнец надеется? Нет.

Он помнил, как ему захотелось отомстить, как ему хотелось унизить её в глазах этого нового любовника и он запретил ей брать с собой норковую шубку, сапоги, два новых костюма. Он хотел, чтобы тот юнец прикинул – когда он сможет восполнить эту потерю Полине? Когда он сможет тратить на её содержание столько денег? А норковые шубки под ноги? Он слышал последний стук двери, вместо прощания. И только тогда понял, что всё кончено. Он слышал свой стон. Он не смог его сдержать. Ему показалось, что вся жизнь пошла под откос, что он стал неимоверно одиноким и что ему больше уже ничего не надо. А то, что у него есть… Это тоже не надо. Зачем оно ему, когда нет Полины? Для кого он будет это все делать? Для другой? Но разве сможет другая заменить ему то, что он даже не распознал, не разгадал? Над чем он долгие годы мучился, как над сложнейшей теоремой? Полина.

 И он слышал свой стон. Он его слышал и запомнил на долгие годы. Запомнил, как долго,  долго потом плакал. Долго плакал на той самой норковой шубе, которая валялась прямо под ногами.

 

 

ДИМЫЧ

 

Он наблюдал за ней около месяца и всё не решался познакомиться. Она была такой милой, детской и наивной. Он никогда не слышал, чтобы она громко что-то обсуждала или была явно чем-то недовольна. Он запомнил её как задумчивую, романтичную девочку. Но все-таки, однажды, он решился и заговорил с ней. Он проводил её домой, взял её домашний телефон и они как-то мило договорились, что будут чаще видеться в виду общих занятий на курсах.

Ничего особенного он о ней не знал. Помнил только, что она любила музыку и расплывалась в улыбке, когда он называл её мадмуазель. Это всё, что ему было нужно. Всё, чтобы влюбиться раз и навсегда.

Возможно, он бы многое понял и многое сделал бы иначе, если бы его старший брат поговорил с ним раньше, тогда, а не через десять лет. Но эта беседа, которая состоялась на свадьбе Димыча, произошла слишком поздно. И Димыч понял только одно – он всегда будет уделять больше внимания старшему ребенку. Всегда, всегда. В отличие от его родителей и, наверное, в отличие от родителей Полины. Он никогда не совершит этой ошибки. Никогда. Хотя он был бы намного счастливее, если бы этой ошибки вообще никто никогда не делал. Тогда бы всё сложилось иначе. Всё. Всё бы произошло так, как надо. Тогда бы все были счастливы. И даже те, кого он, Димыч, ошибочно считал таковыми. Например, его старший брат. Его единственный брат.

Разве догадывался Димыч, что когда родители принесли его еще розовым комочком, брат смотрел на него без восторга, без любви, познавая одиночество. Димычу никогда не рассказывали, что в тот день он чуть не лишился своего брата. И если бы родители вовремя не опомнились, не начали искать старшего ребенка, тот бы уже плавал в Днепре. Да, старший пошел топиться, потому что, глядя на счастливые лица родителей, ощущая полное безразличие к своей персоне, он подумал. Он подумал, что больше им не нужен. А родители приняли всё за глупый и неуместный эгоизм, они даже выпороли старшего отпрыска. А когда через два года родители принесли из роддома еще одного, уже никто не хотел топиться. Все смирились с этим, как неизбежностью. Просто добавилось немного одиночества. Но так продолжалось не долго. Вскоре детей опять стало двое – Димыч и его старший брат, а тот, самый маленький, умер. И после того все разладилось у родителей. Но Димыч этого не знал. Он узнал об этом на своей свадьбе, когда старший брат открыл ему свою правду – отец долго утешал мать, потом ему надоело это делать и он ушел к другой женщине. Так что семья в итоге лишилась не одного её члена, а сразу двух.

Димыч не помнил своего отца. Он помнил только старшего брата, который заменил ему его, который стал для него образцом. Поэтому, Димыч тогда вовсе не тосковал по отцу, не плакал за ним. А брат тосковал и плакал все последующие годы, потому что мать в отместку за их схожесть, пыталась сделать из брата ушедшего мужа.

Она воспитывала брата в строгости, требовала от него, как от старшего из мужчин, необъятной ответственности. Она заставила его поступить в военное училище. Но Димыч этого не знал. Он думал, что брат – идеал. И этому идеалу подражал во всем: старался быть самостоятельным, тоже поступил в военное училище. Он старался быть на него во всем похожим и оказалось… Оказалось, что они похожи. Они оба несчастны. Особенно старший, ведь Димычу было кому задать подрастающие мужские вопросы, а брату – нет. Димыч смог теперь стать счастливым – создавал свою семью, а брат – нет. Брат возненавидел эти ячейки общества, эти стены, которые были как в казарме – чужими, холодными. И единственный человек, которого он признавал человеком, был его младший брат Димыч.

Но Димыч ничего этого не знал. Он рос спокойно и нормально. Сносно учился в школе, ходил на подготовительные курсы, познакомился с чудной девушкой Полиной, поступил в Харьковское военное авиационное училище летчиков. Он хотел летать, он хотел быть таким же, как его брат – гусаром. Во всем! Но Димыч до сих пор не летает, так как жизнь – сложная штука. И очень скупая. Она редко позволяет сбыться сокровенным мечтам. Вот Димыч до сих пор и не летает, а только готовит самолеты для других. Да, он заботиться о счастье других, он с завистью смотрит на этих пилотов, которые в училище были полными дураками, сдавали экзамены на тройки. А он на пятерки, но всё равно: они летают, а он – нет. И с Полиной произошло так же. С ней кто-то другой, а он…

Димыч однажды задумался, пролистал в памяти всё, что происходило у него с Полиной. Припомнил много душещипательных моментов, взгрустнул, что были еще и очень болезненные. Но тогда это была обыкновенная романтическая история. Он познакомился с девушкой, они вместе ходили на курсы. Потом он рассказал ей, что мечтает стать летчиком, что поедет учиться в другой город. Она в ответ очень порадовалась за него. Он просил писать ему. Она согласилась. И он подумал, что она его любит. Он не просил ждать его, он не просил хранить верность. Он подумал, что она, как его брат, всё понимает с полуслова. И только через год, когда приехал в родной город в зимний каникулярный отпуск, он узнал, что Полина живет с другим. А те теплые письма, которые он получает от неё, она придумывает, наверное, украдкой. И еще он узнал, что она вовсе его, наверное, не любит. А он… Вначале он делал вид, что ничего не знает о её личной жизни. Он даже не спрашивал счастлива ли она. Он просто писал ей дальше, звонил, когда оказывался дома, гулял с ней по городу… И так бы происходило до самого окончания училища, если бы однажды, напившись до упаду пива со своими школьными друзьями, он не узнал, кто его соперник.

Тогда же Димыч узнал, что у Полины не только романтическая любовь, что она уже давно не хранит ему верность, что она опытная любовница и прекрасная совратительница. Он тогда понял, что познавая искусство соблазнения, молодые девушки часто действуют наобум или подражая нелицеприятным героиням, причиняя боль и радуясь, что они её причинили. И ему она причинила. Может, и не хотев того. Но он в тот приезд боялся видеться с ней. Боялся за себя, за свое поведение, что он оскорбит её или поведет себя отвратительно. А она позвонила сама, пригласила его прогуляться. И они бродили по городу, он смотрел в её прекрасное лицо, а она всё улыбалась. Улыбалась всякий раз, когда он называл её мадмуазель. Под конец их встречи она задала ему странный вопрос: «Ты отпустишь меня в Карпаты? Или мне остаться с тобой?». Он промолчал. Ему казалось, что она хочет именно уехать, а спрашивает в силу своей воспитанности. И только гораздо позже она открыла ему тайну – она надеялась, что кто-нибудь её отговорит ибо ей совершенно не хотелось никуда ехать.

А он тогда промолчал. Она уехала. Он много думал. А по возвращению в Харьков безумно тосковал по ней. Не как-то конкретно, не как-то особенно, а просто тосковал. Исписывал тетрадки в клеточку её именем, но всё никак не мог написать какое-нибудь письмо. Он не знал, что рассказывать о себе, он хотел прочитать всё о ней. Но так и не решался задать важные вопросы. Тогда как-то, скорее от отчаянья, он написал на маленьком клочочке бумаги, размером с конверт, только одну фразу: «Я люблю тебя». Без подписи, без даты, с указанием точного времени. А когда он получил ответ, то почувствовал себя вновь счастливым. Он понял, что ещё всё исправимо. Всё. Нужно только закончить училище, получить диплом и вернуться в родной город. А там будет Полина, она вернется к нему и они заживут счастливо.

Но до окончания было еще далеко. И он сердился на неё иногда, потом выливал своё недовольство в письменной форме, потом осознавал, потом извинялся. И так происходило бесконечно. Полина даже смеялась, открывая новое письмо. Они шли словно проштампованные через одно. В первом – гнев, во втором – просьбы о пощаде. Она некоторые оставляла совсем без внимания, на некоторые писала такие же гневные ответы, а потом устала. Устала успокаивать человека, устала оправдываться, устала подыскивать знакомые для него слова. Устала. Они мало виделись даже, когда он приезжал в Киев. Ей вовсе не хотелось выслушивать всё то же, что повторялось в письмах.

Но когда он вернулся навсегда, ничего не произошло. Вернее, произошло то, что изменило его отношение к жизни, к людям, к Полине. Он вернулся в пустую квартиру.

Оказалось, что его старший брат, его единственный брат уехал куда-то на заработки и приезжает лишь изредка и то на пару дней. Мать, которая осталась одна, пока её сыновья работают на своё будущее, начала чаще посещать церковь. И к тому времени, когда Димыч переступил порог квартиры, она стала глубоко верующей и строгой христианкой. Она объяснила Димычу, как важно им сейчас объединить свои усилия и свои молитвы, чтобы его старший брат вернулся в лоно семьи. Что Господь всевидящий и он, Димыч, должен покаяться в своих грехах ибо только так возможно спасение.

И Димыч покаялся. Он повернулся к Богу лицом с огромной радостью, с глубоким благоговением. Он вспомнил, как верил ему давным-давно, будучи ещё ребенком, и теперь, будучи взрослым, ему снова поверить, так же искренне, не представляло сложности. Он молился за своего брата, просил за себя и за него прощение. И мать радовалась. Он разговаривал с Богом, как раньше разговаривал с братом, и ему было тепло на душе.

Но он никогда не рассказывал матери, что он молился ещё и о Полине. Об этом знал только Бог. Он один. Даже Полина не догадывалась. В то время она уже жила в какой-то квартире на окраине города. Он не знал ни телефона, ни адреса. Он просто знал, что она живет с его одноклассником.

Но вскоре, всё это изменилось. Его мать, почувствовала, что сын печалится не только при виде распятья. Что сын не спешит заводить семью. Что сын принадлежит еще кому-то. И тогда Димычу пришлось рассказать о Полине. Так же, как он рассказывал о ней Богу. Правда, мнение на этот счет у матери сильно отличалось от доброго молчания Бога. Она просто заявила, без тени смущения, что так не бывает. Что он молодой, интересный человек, что возле него крутится столько порядочных девушек, а он всё тоскует о какой-то Полине. Что, наверное, она ведьма и навела на него порчу. И что она, наверное, и сейчас продолжает и будет продолжать колдовские наговоры, пока он не заберет у неё свои письма. Писались они давно, ей они уже не нужны. Ведь правда?

Димыч так хотел стать счастливым, что согласился. Он согласился, что если всё дело только в письмах, то он их заберет. Он попросит назад. Только пускай опять всё будет по-прежнему. Пусть вернется брат, пусть вернется Полина. Пусть…

Он узнал у её родителей телефон, позвонил и попросил вернуть письма. Он сказал, что они ему очень нужны, но она гордо переспросила: «А что ты мне дашь взамен?». Он не понял, он не ожидал, что она заставит его задуматься над таким.

- Верни мне мои, - пришла она на помощь.

- Но я их сжигал, - удивленно промямлил он в ответ, ведь она знала об этом.

- Тогда, что ты хочешь сейчас от меня? Мне дороги твои письма и ты просишь их вернуть? Почему я должна это делать? Лишь потому, что сохранила их как память? Ведь они мои? Или ты их писал себе? Ты хочешь перечитать?

- Нет, сжечь.

- Как символично! Нет! – и бросила трубку.

Димыч положил трубку и понял, что мать, наверное, была права. Но через час Полина перезвонила ему сама и сказала, что ровно в шесть она будет ждать его в центре города, и если ему действительно нужны письма, пусть приезжает, иначе она может и передумать. Он приехал. Она стояла одиноко под часами, со свертком в руках. И он подбежал к ней, а когда она решительно протянула ему папку, он схватил её руки. Ему не нужны были письма. Письма нужны его матери, а ему – она. Она засмеялась, игриво отчитала его: «Сумасшедший! На нас же люди смотрят». А он хотел, чтобы на них смотрели. Все. И люди, и Бог, только не его мать.

Они долго гуляли по городу. Она рассказывала ему как ей было скучно учится в институте, как она соскучилась за его «мадмуазель», как она рада его видеть, и что он зря так её напугал. Он обещал звонить чаще и говорить любые глупости, какие она захочет. Но она просила только об одном – мадмуазель.

Потом они невзначай заговорили о религии и этот разговор вылился в бурный спор по поводу того, кто прав, кто виноват, зачем, и есть ли он вообще. Димыч говорил ей то, что говорила ему мать. А Полина думала, что она сталкивает две мужские точки зрения, так как говорила словами Димаса. В результате они так разругались, что ненавидели друг друга как лютые враги. Но вовремя опомнились. Ему стало стыдно, а она тихо спросила:

- Но ведь Бог любит людей?

- Конечно, иначе не пожертвовал бы своим сыном.

- Значит, любовь – это не грех?

- К Богу – нет.

- А к мужчине?

Она очень расстроилась, когда Димыч ответил ей, что только любовь к Богу истинная и незыблемая. А всё остальное – плотские утехи и бесовские проделки. Она очень расстроилась, даже чуть не расплакалась, но вовремя опомнилась. Она поцеловала его нежно в щечку, просила не забывать о ней и убежала. А Димыч опять подумал, как же он неловок. Почему он не объяснил ей, что имеет в виду не всех мужчин, а того, с которым она сейчас живет? Что если бы она любила Димыча…

Димыч вернулся домой уставшим и разбитым. У него было ощущение, что он снова её обидел, и снова не сказал главного. Но письма он все-таки забрал, и его мать это весьма порадовало. Потом они сожгли их, и Димыч успел спрятать только её фотографию, которую, впрочем, тоже сжег, но перед своей свадьбой.

Потом он звонил ей изредка, когда выпивал лишнего, упрекал её в том, что она разбила ему сердце и нанесла такую рану, которая не заживет уже никогда, что он не может никого полюбить и она навеки останется дамой его сердца. Он выражался как и обычно очень витиевато, подыскивая старомодные и вышедшие из обихода слова. Она всякий молча слушала весь этот гневный поток и говорила неизменно только одно: «Спасибо, что позвонил. Была рада тебя слышать».  Димыч швырял трубку, клялся, что больше не будет ей звонить, но вскоре не выдерживал, выпивал рюмку водки и тянулся к телефону. В те самые минуты он понимал, что дело было не в письмах и то символическое сожжение ничего по сути не изменило. Потом он какое-то время был слишком занят своими делами. А позже, набрав привычный номер, услышал, как мужской уставший голос ответил: «Полина здесь не живет уже больше года. И не звоните сюда больше».

Димыч не сразу сообразил, где Полина может жить уже больше года. Но на всякий случай позвонил по старому телефону, её родителям. Трубку сняла она. Оказалось, что она ушла от Димаса, но причину ей называть не хотелось. Уже год, как она живет здесь, с родителями, работает в каком-то агентстве, иногда выезжает в театры, а в целом – у неё масса свободного времени, она счастлива и чувствует себя гораздо лучше. Вот тут-то Димыч и запнулся. «Ты что-то хотел?» - услышал он в трубке. Да, он хотел, он всегда хотел услышать  именно это.

- Давай встретимся.

Она согласилась. И с той самой минуты Полина стала для него как в восемнадцать лет – прекрасной молчаливой девочкой. Её натура осталась нетронутой, такой же очень тонкой, впечатлительной, ранимой. Она по-прежнему плакала в театрах, когда на сцене разыгрывалась трагическая сцена. Она по-прежнему любила, когда её называют «мадмуазель», музыку и ещё что-то малозначительное с мужской точки зрения. Правда, эта девочка, несмотря на всю свою молчаливость, иногда говорила, но только очень странные вещи. Например, когда однажды вопрос случайно коснулся религии, она ответила:

- Твоя религия противостоит абсолютному злу, а такое в жизни встречается крайне редко. Когда же зло не абсолютно, мы боимся противостоять ему со всей силой, потому что боимся ранить добро, которое тоже отчасти есть в нем. А глядя на людей у нас возникает сострадание, ибо видим и плохое, и хорошее. Люди всегда являются копилками этих понятий. Поэтому не суди, и не верь тем, кто осуждает.

Димычу хотелось возразить, но он не знал как. А она улыбалась, и успокаивала, что она просто шутит и не надо женщин воспринимать так серьезно. Они все немного плутовки. А Димычу хотелось её целовать. А она дразнила его. Но всё-таки он догонял её и целовал неприлично долго, сжимал в своих объятьях и мечтал. А как-то однажды он похвастался ей своими фотографиями. Он вовсе не хотел её смутить. Просто в большой стопке оказались и те, которые можно было отложить.

- Её зовут Полиной, - пояснил Димыч, когда хрупка рука отложила их к остальным.

- Какое странное имя, - сказала она в ответ.

И тут только Димыч понял – дело не в письмах, дело в имени. Вот, что такое странное, вот чего он не может забыть. И он начал ей объяснять, что девушка на фотографиях ничего для него не значила, что она просто была похожа на неё. И ему казалось, что этим объяснением он выражает всю глубину своих чувств. Ну как же она, Полина, не понимает, что для него она – самая лучшая. А чуть похуже для него та, что похожа на неё. А та, что совсем не похожа, для него совсем не интересна. Но Полина не понимала. Она молчала в ответ и хлопала ресницами. А когда он принес ей чаю она произнесла:

- Проблема людей в том, что они слишком серьезно относятся к собственным чувствам. Лучше бы они задумывались о чувствах окружающих.

И тогда Димыч задумался. Он очень серьезно задумался и это вылилось чуть позже, в настойчивую просьбу придти к нему.

А до этого был еще один маленький инцидент. Димыч даже не понял, как такое могло произойти, он же пытался всё предусмотреть. Он же обо всем позаботился, а тут… Они подходили к дому Полины, держась мило за руки, весело обсуждали какого-то зверька и тут Димыч оглянулся. Он увидел вдалеке свою мать, и если бы он вовремя не одернул руку, та бы заметила, как Димычу нравится держать за руку ведьму.

И он одернул. Не задумываясь. Рефлекторно. А Полина посмотрела в ту сторону, куда был устремлен его взгляд, и ей стало противно. Не от знания, а оттого, что мысленно она его уже простила и поняла. Но более того – дала согласие.

И на следующий день, он позвонил ей, начал с дотошных и уже наскучивших извинений, а потом попросил её приехать к нему. Она переспросила несколько раз зачем, но он уклончиво лепетал всякую ерунду. Когда она приехала, когда он открывал ей дверь, он четко себе представлял – она сегодня станет его. А дальше - будь, что будет.

И диван был уже расстелен и Полина больше не спрашивала: «Зачем?». Но она так и не стала его женщиной. В самый последний момент, когда их тела уже ощущали близость, он задал какой-то глупый вопрос и она ответила: «Нет». Она сказала: «Нет» и встала. Молча оделась и попросила её провести. Он ничего не понимал, он был так близок к единству с ней, милой Полиной. А она отказалась. Он смотрел на неё всю дорогу и уже прощался, когда у него вырвалась эта ужасная фраза: «Когда-нибудь эта прекрасная девушка станет чьей-то женой». Она с сожалением окинула его своим умопомрачительным взглядом, отвернулась к окну и по её щекам потекли слёзы. В тот момент он ненавидел себя, как и всякий раз, когда обижал её. Он начал просить прощения, умолял выкинуть из головы эту незначительную глупую фразу. Но она его не слушала. Она выбежала из метро и не оглядываясь устремилась к своему дому. Он бежал за ней, но не поспевал. Схватить её за руку ему удалось только в лифте. Она не всхлипывала, не рыдала. Просто слезы спокойно катились по её щекам. Он готов был расплакаться в ответ:

- Просто, Полина, не всё в моей жизни так просто, как хотелось бы.

Она с укором посмотрела в ответ.

- Зайдешь, я расскажу тебе как всё просто в моей?

Он мог отказаться, но он снова промолчал, как и тогда, когда она спрашивала у него разрешение поехать в Карпаты.

- Когда-нибудь эта прекрасная девушка станет чьей-то женой. Ты, кажется, так выразился? Очень мило с твоей стороны. Очень мило, - спокойно и монотонно начала она. – Тебя бы это порадовало? Если да, то почему ты так бесился, когда узнал, что я сплю с твоим одноклассником? Да, я понимаю, что такие совпадения бывают не часто, но приятно думать, что так было угодно Богу. Неправда ли? Именно ему. Это снимает ответственность и с тебя тоже. А если я скажу, что нет? – она замолчала и нагло взглянула ему в глаза. – Что ты знаешь обо мне? Что? Что я мила, что я так соответствую твоим представлениям об идеале женской красоты, что я молчалива. А ещё? Что ты еще знаешь о своей Полине? Что когда-нибудь она станет чьей-то женой? Что ты бросил её и уехал в Харьков ничего не сказав о своих чувствах, что она долго страдала и хотела оказаться рядом с тобой, но ты был далеко, что ты мечтал о небе. А о чём мечтала Полина, ты знаешь? Почему она молчалива и грустна? Почему она соблазнила твоего друга? Почему она его бросила? А, может, ты знаешь что-нибудь о том, как она хочет замуж? Как она эти последние два года хотела замуж. А? Мужчины понимают, что любят, только тогда, когда появляется реальная угроза, что женщина может принадлежать другому. Вот, что ты чувствуешь, но чего тоже не знаешь.

И тогда он услышал обо всех мужчинах, которые были в её жизни. Не только о Димасе, а обо всех. О тех, что появились за те последние два года, когда она хотела выйти замуж, чтобы стать хоть кому-нибудь нужной. Но только не на словах, а реально. Не где-то вдалеке, а здесь. Рядом с ней. Она бесстыдно рассказала ему обо всем. И о том, как она теперь не хочет замуж и почему. И о том, что она теперь ничего не боится, и почему. И о том, что от прежней Полины осталась только вот эта удивительной красоты оболочка.  Он узнал, что тогда, когда она спрашивала о Карпатах, она давала ему шанс навсегда обрести её, просто решиться и оставить её подле себя. Но он промолчал. Потом он отобрал у неё всё самое дорогое – письма. Просто так, потому что она ведьма. Димыч пытался возразить, но она пресекла его: «Не опускайся до вранья. Я знаю, почему ты так поступил. Я тебя не осуждаю. И про ведьму я догадалась благодаря своему богатому опыту общения с родителями, очень разными родителями». Димыч умолк и слушал дальше. А она сказала, что простила ему всё, кроме одного – стыда. Если ему стыдно её держать за руку на глазах у кого бы то ни было, даже своей матери, то она ненавидит его. Она презирает его. Он не мужчина. И поэтому она не захотела с ним переспать – потому что он не мужчина.  У него нет ничего, что делает из человека с иными половыми признаками, чем она, мужчину. У него есть только страх, пусть и Божий, но страх. А его, так называемая любовь… Она так условна и совершенно не умеет прощать. Его сердце так боится слов, что разучилось любить. И если бы его, Димыча, так любил его Бог, он бы уже давно умер от тоски. И хотя она от Димыча не смеет просить такой же любви, как от Бога, потому что он вообще неспособен, ей очень жаль, что он неспособен. И, что он никто. Он никто. И теперь, когда он утверждает, что в его жизни всё не так просто, как хотелось бы, она верит ему. Действительно. Но у таких неудачников, как он, иначе и не бывает. У них всегда всё не так, как хотелось бы. Потому что они боятся больше всего именно того, чего хотят со всей своей силой. А письма, которые он сжег, остались.

Димыч пытался ей возразить, надоумить, сказать, что она всё превратно понимает и что не смеет судить ни о его любви, ни о любви Бога. Что православие не такое примитивное, каким она его себе представляет. И что есть вещи, которые никто простить не может.

Но она его не слушала. Закончила же она свой монолог шокирующей фразой: «Ты думаешь, что он бы тебя не понял? Не простил? Не пустил бы в рай? Но ведь ты судишь по себе…  Это ты боишься смерти, молишься Богу, просишь прощения, а мне Бог давно сказал, что смерть – чистая формальность. Убирайся и больше никогда не приходи к Полине». 

И он встал и направился к выходу. Он помнил только, как она стояла над ним, пока он обувался, и ему было неимоверно стыдно, что в такую ответственную минуту ему приходится завязывать шнурки.

После той ссоры они больше не виделись.

Правда, как финальный аккорд, он всё-таки совершил символический акт самосожжения, прислав ей открытку с изображением распятия и надписью на обратной стороне: «Я люблю тебя. Будь счастлива. Дима».

Потом он женился, потом у него родился сын, потом он однажды ей позвонил на какой-то праздник. Она снова жила с Димасом. Но он  все равно позвонил и услышал странный вопрос, который прозвучал из её уст: «Ты уже просил прощение у Господа за любовь ко мне? Благодарил его, что он удержал тебя от греха со мною?». Он ничего ей не ответил, просто коротко попрощался, положил трубку и больше никогда не звонил. Этого вопроса было достаточно, чтобы он разлюбил её раз и навсегда.

 

ШОПЕН

 

Он спешил только потому, что хотел уйти. Он мог бы проводить со своей девушкой больше времени, но вопреки своей сдержанности не выдерживал этих ужимок и жеманства, свойственных всем женщинам, с которыми его сводила судьба. Эту манеру он относил на счет новых веяний, модных тенденций, и вообще, началу двадцать первого века.

- Ты когда, зая, вернешься?

Ему хотелось крикнуть ей, что заи нет, а значит зая не вернется, но сдержался.

- Как обычно, после выступления. Придешь послушать?

- Не-е-ет, - протянула она поморщив носик, - я слышала это уже сотню раз.

Он улыбнулся и поспешно вышел на улицу. Всякий раз, по пятницам, совершая эту прогулку до кафе, в котором они выступают раз в неделю, он задумывался над одним и тем же вопросом: «Почему так?». И ответ на этот вопрос каждую пятницу пополнялся новыми предположениями.

Почему так? Потому, что его родители слишком переусердствовали в его воспитании. Потому, что они испытывали чувство вины, за то, что старшему сыну не смогли уделить должного внимания и теперь, видимо по этой причине, тот вырос таким циничным. Что всю духовность, которая должна была быть разделена на двух сыновей, оказалась целиком привита только младшему. Дима задумывался часто: зачем его мама так настойчиво водила его на все выставки и концерты, зачем знакомила со всеми спектаклями и восхищалась тонкостью и поэтичностью? Зачем его умная и милая мама вырастила его таким безнадежным и неприспособленным романтиком, который сродни всем великим творцам питает надежду встретить свой идеал, и от того безмерно страдает? Зачем вообще его отдали в музыкальную школу, а не на какую-нибудь секцию по вольной или иной борьбе? Зачем им было это нужно? И кому теперь это нужно? Ему постоянно приходится играть роль равнодушного и спокойного циника, втайне надеясь, что кто-нибудь начнет с ним спорить и попытается переубедить. Кому нужен его разговорный французский, который он выучил только потому, что им изъяснялся Шопен? Да и кому теперь по душе его беззащитная кличка – Шопен?

Да, он успешно справляется со всеми сложностями. Он умный, талантливый, перспективный молодой человек. Он может заработать себе на жизнь, но он по-прежнему каждую пятницу бежит от своей девушки, чтобы лишний час играть вальсы в кафе. Просто так, не за гонорар, а во имя красоты. И если бы та, что настойчиво называет его заей узнала об этом, она бы недоумевала до конца своих дней, так как считает, что за всё нужно платить. За всё! А он считает иначе. Дима не мог объяснить откуда ему был известен этот старомодный кодекс чести, почему ему приятно обращаться к людям на ВЫ, почему он называет женщин «мадам» и только пожилые одобрительно ему улыбаются в ответ. Он уже начал было склоняться к мысли, что его мама специально подшутила над ним таким образом, чтобы он до конца дней испытывал к ней, женщине уходящего времени, нежность. Чтобы он проявлял истинное свое мужское благородство, сущность, только к женщинам, в которых никогда не сможет влюбиться. Что вообще вся эта жизнь – сплошной фарс и что он родился совсем не там и не тогда.

Но поднимая крышку рояля, он всякий раз успокаивался и возвращался к вопросу «Почему так?» через неделю.

Почему так? Потому, что люди придумали слишком много правил и законов. Потому, что женщины, как истинные ценители порядка, хотят чтобы он, романтик в душе, придерживался этих правил, даже если порой они нелепы и идут в разрез с истинными желаниями. Ему это надоедало. Ему становилось скучно и он, с всенарастающей из года в год настойчивостью, мысленно вырисовывал свой образ идеальной женщины. Он это делал, словно наказывая себя за свою вторую, скрываемую натуру, словно пытаясь создать в несуществующем, но прекрасном мире, все необходимое. Ведь в этом мире у него были соблюдены все атрибуты: семья, образование, работа, девушка? Значит и там должно быть так же, но другое, ведь и он там другой? Семья – его романтичная мама и его мужественный папа, его практичный брат. Это он не изменил, ничего не добавил. Семья осталась прежней. Образование? О, консерватория! Просто старался не слушать разговоров друзей о новых супер модных туссовках, не обсуждать примочки, новые триллеры, девиц с обложек «Плейбоя» и, вообще, быть вне просто кивая головой в знак согласия. Работа? Просто играл вальсы, во имя красоты. Девушка?

А вот девушка в его запрятанном мире была совсем другой. Он даже не пытался приукрашать действительность, так как это было невозможно. Он просто написал её образ заново, на чистовик, понимая, что ни одна знакомая даже отдаленно не напоминает её. Нет, с незнакомкой можно было не придерживаться правил. С ней можно молчать. С ней можно не по сотне, а по тысяче раз слушать музыку и всякий раз восхищаться. Ей не нужно объяснять, что такое достоинство, что такое такт, что такое воспитанность и сдержанность. Ей не нужно повторять отличительные черты вульгарности и откровенности. Она эти вещи понимает сама. И еще с ней тепло, спокойно и так удивительно во всем.

И еще, еще он наверняка знал, что она любит Его вальс до диез минор.

 

Она окинула своим внимательным взглядом обстановку и в считанные секунды решила, что кафе достаточно уютно камерно и в тоже время изыскано, что вполне соответствовало её слегка ностальгическому настроению. Ей хотелось сегодня грустить, но не посвящать в свои планы других людей. Именно поэтому она и выбрала незнакомое кафе в центре города. Из тех же соображений она была одна. Она и её тоска.

Она была приятна удивленна, когда из дальнего угла послышалась музыка. На слух она безошибочно определила, что звучит «Этюд для черных клавиш» Шопена. При чём звучал он в живом исполнении, что только усилило её желание остаться здесь, а не бродить по городу в поисках приличного заведения. Она высоко оценила вкус владельцев заведения, если они предпочли живое исполнение Шопена вульгарному диску хитов. Она посчитала это большим плюсом и обрадовалась, что не она одна такая старомодная.

Она сняла свой черненький пиджачок и повесила его на спинку стула, на соседний поставила свою дамскую сумочку и, скрестив руки, уперлась подбородком в сложенные кисти в ожидании официанта. Он заставил себя ждать не долго. Без лишних слов и жестов он положил красную папку на край стола и профессионально кивнул. Она в ответ ожила и благодарно улыбнулась. Она открыла папку и застыла в полной нерешительности. Да, она хотела зайти куда-нибудь, но она вовсе не предполагала, что ей надлежит при этом делать выбор между «Прохладой летней ночи» и «Под простынями». Ей просто хотелось слушать музыку, смотреть в окно. Может, еще вспомнить что-нибудь приятное. Но официант ждал и она ткнула пальцем в то, что звучало пристойно и было из разряда средней крепости. Официант удалился и она погрузилась в вид из окна.

Но вдруг всё её тело сжалось и она поняла, что теряет над собой контроль. Из дальнего угла донеслись знакомые божественные музыкальные фразы. Они всё также пленяли её сердце и будоражили воображение, хоть она их слышала, наверное, уже тысячу раз. Это был тот самый вальс до диез минор. Она почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, но не от горечи, а от восторга. Непонятное единство с этой музыкой, человеком, который её исполняет, со стенами, в которых она живет, вызывало внутри желание благодарить сущее за всё это, как бесценный подарок. В этот момент подошел официант. Она побоялась повернуть к нему голову и лишь кивнула, глядя в окно. Меньше всего она хотела привлекать к себе внимание. Но все же ей пришлось оглянуться, когда её рука потянулась к заказанному бокалу.

Дима увидел, он не мог не увидеть, ведь с момента появления в зале этой незнакомки он не сводил с неё глаз. Он, конечно же, заметил, что её глаза блестят, что она одна, что поспешно заказала себе что-то явно наобум и сидит, пряча взгляд в  безликое окно. Он закончил очередное произведение и подошел к барной стойке.

- Юра, дай мне ручку, - обратился он к официанту.

Тот послушно дал ему, и Дима старательно вывел на обратной стороне какого-то бланка счета: «Неужели я тому виной?». Ему фраза показалась не сильно банальной и избитой, что вполне заслуживало, хоть и мимолетного, но внимания.

- Юра, передай той девушке. – Официант не сразу понял. – Которую ты только что обслуживал.

Юра безоговорочно согласился. Дима пошел снова за рояль и заиграл что-то веселое. Он даже сам не сразу сообразил, что именно извлекают его пальцы. Боковым зрением он следил за интересующим его столиком. Он видел, как Юра протянул ей записку, как незнакомка бегло окинула взглядом эту строчку и гордо подняла голову в сторону официанта. Дима внимательно следил, пытаясь угадать что именно она спросила у Юры. Это было похоже на простые и сухие: «Кому обязана?». Юра учтиво нагнулся и с видом заговорщика обернулся к роялю. Дима видел, как незнакомка неподвижно сидела и лишь глаза последовали в направлении, указываемом официантом. Диме стало почему-то неловко. Он поспешно опустил взгляд на клавиши, он чувствовал как робость оковывает его лицо, шею и постепенно овладевает плечами. Живыми оставались только кисти, которые свободно продолжали порхать по клавишам. Он боялся поднять взгляд и смотрел прямо, как будто не пытался несколько минут назад обратить на себя внимание этой незнакомки, как будто ему не хотелось встретиться с нею взглядами, как будто ему не хотелось вообще ничего, кроме как музицировать.

- Она сочла это милым, - услышал он над самим ухом.

И по мере того, как слова проникали, и растекались по его телу, Дима чувствовал, что по телу, по нервным дорожкам, соединяющим его абсолютный слух и сердце, предательски расползается волнение. Он почувствовал, как сердце забилось сильнее, как пальцы начали играть вслепую, по отработанной и безошибочной траектории.

- Спасибо, - хрипло он ответил Юре и тот удалился.

«Есть только я, музыка, я и музыка. Музыка», - командным тоном пронеслось в его голове. Он сосредоточился на клавиатуре и постепенно страх, волнение и мелкая дрожь незаметно ушли, оставив о себе лишь легкий след. Но когда он опомнился и оглянулся, незнакомки уже не было. Дима настолько растерялся, что закрыл крышку рояля и начал нервно оглядываться по сторонам. Но сосредоточившись на пустом месте, где недавно восседала интересующая его особа, он заметил, что пиджак всё еще висел на стуле, и значит она удалилась не навсегда.

Действительно, она удалилась то, что называют женщины «припудрить носик». После того, как она прочитала милую записку, она осознала размеры своего бедствия – кто-то увидел её распухший от слёз нос или чего хуже – глаза. Она уставилась на слегка растерянное отражение в зеркале и успокоилась. Размеры бедствия были гораздо меньших масштабов. Требовалось лишь немного подправить макияж, что собственно говоря она и незамедлительно сделала. Потом, бросив прощальный взгляд зеркалу, вернулась на прежнее место. Она подошла к стулу, поправила на нём свой пиджак и решила накинуть его на плечи.

Приняв издалека этот невинный жест за намерение покинуть заведение, Дима поспешно подбежал и не отдышавшись, с наскоку шепнул:

- Но вы так и не ответили на мой вопрос.

Она плавно обернулась и он встретился с нею взглядом. Сидя за роялем он мог разглядеть её во всех деталях. Он видел какие на ней туфли, какое платье, какого оттенка её волосы и как она держит в руках бокал. Но теперь приблизившись вплотную, он понял, что не выдерживает этого взгляда, который издалека был не столь пронзительным. Также не выдерживала ни какой критики эта его детская романтичность. Он понимал, что вопреки желанию произвести впечатление беспечного ловеласа, он сейчас покраснеет и выдаст себя с потрохами. Он знал, что нужно поскорее спросить о чём-нибудь незначительном, совсем пустяковом. Лишь для того, чтобы она задумавшись отвела взгляд в сторону.

- Сколько Вам лет?

- Мне? – она замешкалась, потом улыбнулась и смутившись пожала плечами, словно извиняясь за затянувшуюся паузу. – Не помню.

Она ответила искренне, понимая, что давно не отвечала на такой простой вопрос. Но кто тому виной, что последние года четыре она то и дело отвечала на похожий вопрос, который имел за цель выяснить её возраст, но немного отличительным путем, что в корне меняло и постановку вопроса и ответ. Ей на мгновение показалось, что она ведет себя вульгарно, и от этого цифры текущего года и её года рождения как-то не спешили отниматься и давать искомое число. Она помнила, что ей около тридцати, но конкретно…

- Простите мою бестактность. Я вовсе не о том хотел… - Его глаза забегали по столу, плечи оживились и она ожидала, что он вот-вот засмеётся. – Вы прекрасно молоды.

Ничто не измелись на её лице. Ни одна жилка, ни один мускул не ответил на этот циничный комплимент. Она смотрела уверенно перед собой и Диме показалось, что если бы не было его, этот взгляд так же уверенно пронизывал бы стеклянную стену, что за его спиной. Она смотрела, словно он остановил на полпути очень серьезный разговор о кантовской философии, и теперь, выслушав его аргументы, готовилась высказать свои, но дает себе эти бесценные мгновения, чтобы мысли в её светлой головке выстроились наиболее стройно и нанесли сокрушительный удар. Он знал, что если бы они обсуждали с нею именно Канта, он бы выглядел так же смешно, как в эти минуты, совершая жалкие попытки завязать доверительную беседу не смотря на то, что о Канте не раз спорил со своими друзьями и одерживал над ними победу.

Ей хотелось отнестись к своему непрошеному собеседнику безразлично, но невольно её взгляд остановился на его тонких и хрупких пальцах и её мысли потекли в совсем другом направлении. Она фривольно представила их первую близость и заранее сделала нелицеприятный вывод. Во всяком случае просыпаться утром в чужой постели ей явно не хотелось. Ей не хотелось прятать свое лицо в зеркале чужой ванны и наводить там спешный марафет, ей так же не хотелось уходить сразу после близости, и искать в темноте свои брошенные наспех колготки. Ей не хотелось задавать по дороге домой глупый вопрос: «И что?». Ей не хотелось быть тенью кого-то или отражением чего-то. Значит, не возможно ни первое, ни второе. Обдумав всё она сухо и без лишней чувственности ответила:

- Я понимаю, что у вас в мыслях не было ничего дурного, - и подняла свой взгляд на него.

Он пристально смотрел и казалось вовсе не собирался продолжать разговор, и вообще затевался он лишь для того чтобы ограничиться этим бестолковым вопросом и её ничего не значащим объяснением. Она думала, что так ведут себя лишь друзья Димаса, когда приходят в гости и не считают нужным вести с нею долгие и продолжительные беседы. Это её возмутило, как, собственно говоря, и это навязчивое знакомство, которое в начале и показалось ей забавным, а теперь принимает форму банальных уличных заигрываний. Она присела, Дима сел напротив.

Он почувствовал, что тон беседы может резко измениться, если он не попытается повернуть её в нужное русло.

- Я здесь играю раз в неделю.  А Вы, наверное, зашли случайно?

- Да, - ответила она и отвернулась к окну.

- Хотите, - сказал он более оживленным тоном, - я вас чем-нибудь угощу?

- Спасибо, не стоит.

И она опять посмотрела на него чуточку серьезнее, чем он того ожидал.

- А вы здесь недалеко живете?

- Нет.

- Возможно, вы кого-то ждете и я вам помешал?

Только сейчас он понял, что действительно мог помешать ей, и что для неё есть более важные вещи, в отличии от его безумного желания смотреть ей в глаза.

- Нет. Я не жду, но…

Не желая слушать предполагаемый ответ, Дима совсем как школьник перебил её на полуслове, спеша задать вопрос, который по его мнению должен был сделать их не такими равнодушными, а, может, даже и сообщниками происходящего. Во всяком случае, он хотел показать, что причастен к её присутствию, к её печальному настроению, что он уже связан с нею.

- Вы плакали?

- Да. - Она знала, что слезы на её глазах оставляют отвратительный красный отпечаток. – Но это вовсе не означает, что на это стоило обращать внимание или придавать этому особое значение. Тем более это не означало, что я ищу чьего-то сочувствия. - Она говорила очень сдержанно и следила за каждой ноткой своего голоса.

Он понял, что обидел её и что вместо общего секрета у них может появиться лишь непреодолимое желание закончить разговор, во избежание тонких и неприятных подробностей. Но собеседница вдруг занервничала и уже более теплым и спокойным тоном продолжила, словно смягчая обстановку, исправляя его ошибку, чтобы он не чувствовал себя неловко. Не заканчивать же разговор неприятным? Он вначале удивился этому, потом смутился, а потом обрадовался.

- Просто я очень люблю именно этот Его вальс. Вот и всё.

Дима ничего не понял. Ему даже показалось, что его не существует. Или, что это сон. Он не мог поверить в такое совпадение и тем более, что мечты сбываются. Но он пришел в себя достаточно быстро.

Его очаровало, как она обошла в ответе имя композитора. Ему даже показалось на мгновение, что она специально делает из него тайну, а если бы когда-нибудь кому-нибудь пришлось бы их диалог записать, то слово «Его» писалось бы с большой буквы. Непременно с большой. Его, Его, Его. Да, так говорят только о великих людях, когда собеседник понимает, что ни о ком другом и не могло быть речи. Только имена великих людей можно упускать, заменяя на ни чем не примечательные местоимения, отчего даже эти маленькие слова из двух-трех букв становятся величественными.

- Я Его тоже очень люблю. Знаете, - и тут он почувствовал, что можно совершенно спокойно завести непринужденный светский разговор, - я его люблю с детства и в свое время, кажется в пятом или шестом классе выучил на память все его вальсы. Впрочем, вы, надеюсь, простите мою нескромность и примете это признание, как знак глубокого моего понимания вашей симпатии к Его творчеству. Сейчас я чаще на публике играю иную музыку. Раз в неделю в этом заведении мы втроем играем джаз. А Шопен… Шопен остается моей романтической привязанность. Меня всегда поражало, как он умеет в них подражать человеческой речи. У Него это получается настолько бесподобно, что я всякий раз, прикасаясь к клавишам представляю себе двух людей, молодых людей, беседующих о чём-то важном. Он начинает так неспеша, даже может быть медленнее, чем другие композиторы. Но так же как начинают беседу молодые люди с предметом своих желаний. Да, именно оправдываясь, подготавливая почву, объясняя и лишь потом, набравшись смелости – поспешно и легко, с замиранием о самом главном… И эти паузы… Паузы… Они у него необыкновенно прекрасны.

Она привычно скрестила руки и положила на них голову, следя за выражением лица собеседника, которое живо менялось. Если до этого он ей показался банальным, заносчивым и нетактичным, то сейчас, глядя как он с упоением наивно рассказывает о чувствах, которые вызывают в нем вальсы Шопена, она подумала, что возможно ничего кроме наивности в этом молодом человеке и нет. Во всяком случае она заметила в нём лишь юношеское упоение собственными чувствами, которые как она считала так дороги и так новы для всех людей в период полового созревания. Впрочем на вид своему собеседнику она дала бы больше, но не на много – двадцать два, двадцать три, что по своей сути делало его ещё более наивным и, к его сожалению, было далеко не в пользу. На ум сразу же пришли статьи из женских журналов, которые она опрометчиво прочла, чем навеки испортила своё представление о любви между женщинами её возраста и молодыми людьми, недавно окончившими среднее образование. Но прерывать разговор она посчитала не тактичным, впрочем разжигать любопытство или стимулировать беседу также. Ей хотелось, чтобы этот наивный парень также исчез, оставив о ней смутные воспоминания на ближайший час. Или ровно на столько, сколько мужчины хранят в памяти воспоминания о случайно встретившихся на улице приятных незнакомках, вслед которым хочется улыбнуться. То есть минуту или две.

- В этом есть и Ваша заслуга, - вежливо сделала она комплимент.

- Вы, право, так считаете?

Она добродушно улыбнулась.

- У Вас такая старомодная манера изъясняться… - Он смутился, как школьник. – Нет, нет, это весьма забавно. Правда. Знакомство с вами меня ведь не обязывает быть вежливой? Скорее даже наоборот – правдивой. Даже, если это может быть жестоким. Ведь, кто же вам скажет о вас правду, если не случайный знакомый? Друзья, наверное, не решаться. Близкие всегда относятся предвзято.

Он смотрел на неё и всё больше склонялся к мысли, что обсуждать с нею Канта было бы слишком смелым поступком. Во всяком случае, он был рад, что разговор зашел о Шопене, а не о ком-нибудь другом.  В противном случае он мог выглядеть нелепо.

- Вы скрипачка?

Она резко изменилась в лице и судорожно обхватила левой рукой пальцы правой кисти. Потом складки в уголках губ стали более отчетливыми и она покачала головой из стороны в сторону.

- Я подумал, что человек, который может отличить Штрауса от Шопена и имеет такие красивые пальцы…

- Вы правы. Я могу отличить Штрауса от Шопена как и его «Этюд для черных клавиш» от вальса до диез минор.

- Вы где-то здесь недалеко работаете, - сделал он, как ему показалось, напрашивающийся вывод.

- Нет. – Она потупила  голову в скатерть, а потом резко её запрокинув сказала надменно. – Я – содержанка.

Она не могла объяснить почему ей впервые в жизни захотелось сказать эту горькую правду, которая раньше никогда не созревала у неё даже в мыслях. Может, именно по той причине, которую несколько раньше она высказала этому моложавому пианисту – кому же сказать правду, как не первому встречному, знакомство с которым состоялось именно по причине собственной невыговоренности.

- Вы замужем? – легко и просто спросил он, делая над собой неимоверное усилие, чтобы два слова прозвучали как можно более естественно и ненавязчиво.

Она обратила внимание, насколько просто это было произнесено и на мгновение представила себе выражение его лица, после её утвердительного ответа.

- Нет.

Он смотрел по-прежнему внимательно и она нашла стопроцентное сходство с тем, что  она только что  пыталась представить. «Значит, это не имеет особого значения. Что ж, тем лучше» - подумала она с облегчением и её перестал тяготить уже этот разговор, который начинался как-то скованно и жато, впрочем и развивался так же до последней её реплики.

- Уже все на месте? – неожиданно раздалось возле их столика, и они рефлекторно повернулись к подошедшему парню.

- Нет, - быстро и без лишних эмоций ответил Дима, переводя взгляд на собеседницу. Он мгновенно потерял интерес к только что вклинившемуся знакомому и тот спокойно ушел, не задавая больше никаких вопросов. – Хотите я вам еще что-нибудь сыграю?

- Нет, благодарю. Думаю, вам не стоит баловать публику, а то она, пресытившись классикой, не захочет слушать джаз.

Он с интересом наклонил к ней голову.

- Боюсь, что кроме вас никто меня и не слушал. Ведь программа начинается только через час, а это, - и он кивнул в сторону рояля, - разминка, этюды.

- О людях стоит думать лучше.

- Просто за свои двадцать восемь лет  я никогда не слышал, чтобы меня просили сыграть на бис Шопена.

Она окинула его надменным взглядом. Двадцать восемь? Может, он шутит?

- Возможно вы играли не так прекрасно, как сегодня.

- Но вы не хотите…

- Я не хочу, чтобы это было для меня. Я люблю, когда всё само собой.

- Вы останетесь?

- Не думаю.

И в этот самый момент уже знакомый парень, интересовавшийся наличием состава их  трио подошел с новым вопросом.

- Дима, открой подсобку.

Дима недовольно оглянулся.

- Ключи на месте.

- Я не нашел.

Дима растеряно посмотрел ему в глаза и тот понял, что этот факт, может, и прискорбный, но совсем не интересует Диму в данный момент. Парень оглянулся на девушку и всем своим видом просил хотя бы от неё долю понимания или банальной поддержки.

- Простите. Мне нужно... Там инструменты… - он замялся, не зная стоит ли объяснять такие детали.

Она с улыбкой кивнула ему и поднесла к губам высокий бокал с разноцветным напитком. Дима встал и замявшись возле стула, решил все-таки его не задвигать и тем самым показать ей, что он намерен вернуться и продолжить беседу. Он решительно направился к подсобке, показал ключ и для подстраховки даже открыл дверь, чтобы его не отвлекли из-за этого пустяка.

В это время незнакомка только горько повторяла: «Дима, Дима. Ещё один Дима. Три Д, как у Патрисии Каас. Правда Делона и Депардье в числе моих знакомых нет, но всё равно что-то французское…».

 Когда Дима вернулся назад, в зал, его снова задержали. Он наблюдал издали за своей незнакомкой. Она рассматривала что-то, находящееся за пределами кафе, всё тем же печальным взглядом. Ему было не по себе оттого, что она так ни разу и не улыбнулась в его отсутствие. В тайне он надеялся, что любой девушке должно быть лестно внимание, проявляемое пусть даже таким сомнительным молодым человеком, как он. Он был уверен, что любая другая на её месте загадочно бы улыбалась и прокручивала мысленно их разговор шаг за шагом. Но незнакомка не улыбалась. Она допила свой напиток, поставила бокал на скатерть, решительно встала и направилась к выходу. На ходу она легким движением сняла свое пальто с вешалки и одела все так же на ходу. Она даже не оглянулась. Это его опечалило еще больше, и он, оттолкнув своего собеседника, ринулся за ней.

- Постойте! – поспешно выкрикнул он придерживая дверь кафе.

Она остановилась и оглянулась. Его взгляд был полон странных и смешанных чувств, как коктейль из восторга, печали, мольбы, поклонения, смирения, любви. И от этого казался ещё более наигранным. Именно из-за своей исключительности.

- Постойте! – повторил он более сдержанно, подходя к ней. – Мы здесь играем каждую пятницу с девяти. Я обычно прихожу раньше и играю для души. Если вам захочется….

- Шопен! - Раздалось у него за спиной.

Она отреагировала быстрее и как-то испуганно, переводя поспешно взгляд то на кричавшего, то на Диму. Она никак не могла понять кого зовут, неужели того, о ком она подумала? Но ведь этого не может быть. Он просто Дима, Дима, третье «Д», как у Патрисии Каас.

Он понял, что так изменило её настроение и начал оправдываться:

- Так меня называют ещё с… В училище, когда узнали… Я посчитал верхом бестактности упоминать об этом в вашем присутствии и тем самым сравнивать себя с Ним. Это было бы не совсем уместной параллелью…

Она ничего не отвечала, а только как-то удивленно и растерянно смотрела на него. От её прежней строгости во взгляде не осталось и следа. Наоборот, её взгляд словно умолял пощадить её, словно становился перед ним на колени и просил не причинять боли. Дима не знал как утешить её, как задержать. Или задержаться возле неё, такой ранимой и беззащитной.

- Позвольте я Вас провожу?

- Не думаю…

- Вас ждут?

- Надеюсь.

- Но ведь в этом нет ничего дурного… Вы ведь не замужем, а значит…

- Вас тоже ждут.

- Выступление только через час. Я успею…

Она засмеялась. По-прежнему грустно, но всё же с надеждой.

- Это очень, поверьте, очень мило… Но Вам лучше вернуться… Холодно, вы замерзнете. И Ваши пальцы… Их сейчас нужно держать в тепле…

- Но вы не сказали, когда я смогу Вас увидеть…

Её лицо приняло выражение крайней озабоченности, но он мог поклясться чем угодно, что где-то в глубине души она произнесла точное место и дату.

- Suis ridicule?

-  Du tout.

- Pourquoi donc?[1]

- Просто вы больше напоминаете мне сказочного героя, чем действительность. И поэтому напрашивается само собой нелицеприятный вывод, что вы дурачите меня. В наше время французская речь в сочетании с привязанностью к Шопену и столь деликатным обращением на ВЫ выглядит как умело продуманный розыгрыш.

- Я заканчиваю в одиннадцать, - неуместно напомнил он.

- И что?

- Я буду вас ждать.

Она ничего не ответила, так как не знала как выразить свое негодование по поводу происходящего. Ей хотелось расплакаться. Просто оттого, что Шопен, каким бы он ни был – настоящим или нет – в любых своих обличьях вызывает у неё на глазах слезы. Она торопливо и уверенно развернулась и пошла к перекрестку, чувствуя как непослушный молодой человек сверлит её силуэт своим всепроникающим взглядом. Ей даже захотелось на мгновение развернуться, топнуть ногой и скомандовать с материнской настойчивостью: «Идите в зал! Поберегите пальцы!». Но ей стало противно от её нахлынувшей заботы о странном и незнакомом мужчине. Ей это ещё больше напомнило содержание тех статей из женских журналов.

Она поспешила к остановке и махнула рукой проезжавшей машине. К её счастью она оказалась нужного маршрута. Она ехала и бездумно пялилась на вид из окна, проигрывая наперед, как будет открывать дверь, как с равнодушным видом скажет: «Милый, это я! Гуляла по городу! Сегодня такая чудная погода!», как потом приготовит что-нибудь и они будут ужинать, быть может, даже откроют бутылку вина. Она зажжет свечу, и аромат наполнит кухню, а когда ужин подойдет к концу, она задует её и вдохнет в себя последнюю белую струйку, в которой собран весь букет.

Но дома никого не оказалось. Она попробовала перезвонить Димасу на работу, но эти попытки не увенчались успехом. Тогда она подошла к проигрывателю и привычно нажала несколько раз на разные клавиши. Из динамиков полилась знакомая музыка. Она замерла на мгновение, а потом начала нажимать клавишу, листая по очереди произведение за произведением. Когда же из колонок донеслось нежное, вальсирующее, она опустила руку и прислушалась. Пассажи замирали и снова оживали, потом останавливались словно над бездной и падали с этой высоты на мраморный пол, рассыпаясь как жемчужины  порванного ожерелья.

Ей вдруг так захотелось влюбиться в какого-нибудь мальчугана, совсем юного, неоперившегося, у которого всё ещё впереди, но который так смешно полагает в свои восемнадцать лет, что жизнь прожита зря. Ей так захотелось влюбиться именно в такого, и даже не совсем в него, сколько в его молодость.

«Всё-таки Бог нашел дорогу к моей душе и к моим слезам умиления» - пронеслось у неё в голове и она решительно направилась к телефону. Сделав ещё одну, на этот раз, удачную попытку и услышав в трубке знакомый голос, который сообщал ей, что его владелец задержится, наверное, до полуночи, она равнодушно сказала, что звонит не из дому и сама хотела его предупредить, что вернется поздно. В трубке послышалось неодобрительное: «Хорошо», вслед за которым методично закапали мелкие гудки, как порванное ожерелье.

Она вышла из дому, ругая себя за свою ненужность и за своё одиночество. Ей опять захотелось к людям, в шумную толпу, в оживленное броуновское движение мужских и женских тел разного возраста и разной степени трезвости. Она поехала к знакомому ей кафе, но дойдя до перекрестка, остановилась и замерла. Ей показалось смешным стоять под дверью стеклянного заведения, которое больше напоминало аквариум с золотыми рыбками, чем увеселительный приют для богатых людей, и ждать кого-то. Под таким заведением никого не ждут. Это не принято. Но она замерла ещё и от того, что не была полностью уверена, что ей хочется кого-то ждать. Она не была привязана к тому, чьи слова привели её сюда в одиннадцать вечера. Она не питала ни каких иллюзий, не мечтала, не рисовала романтичные картинки. Она просто приехала. И что же дальше? Она замедлила шаг и дойдя до перекрестка, наклонилась к высокому дереву, словно отдыхая. Она выглянула из-за его ствола и на превеликое своё удивление увидела силуэт знакомого ей молодого человека. Её взгляд приятно отметил, что ему очень идет это строгое полупальто, и что выглядит он всё-таки моложе своего возраста. Он стоял прямо под дверью, держа в руках маленький аккуратный букетик каких-то синих цветов, и ему приходилось уступать дорогу всякий раз, когда двери заведения открывались, впуская или выпуская посетителей. Он по очереди прятал в карманы руки, поправлял волосы и запрокидывал голову, окидывая взглядом прохожих. Ей стало на минутку смешно. Она прищурилась, чтобы разглядеть его губы, да так пристально, что этот взгляд словно оклик обратил внимание Шопена к ней, выглядывающей из-за дерева. Он ни секунды не сомневался, что это именно она. Он поспешно направился в её сторону, и она решив, что смешно разыгрывать роль невидимки и прятаться, пошла навстречу. Он смотрел на неё, не обращая внимания на походящих мимо людей. Он просто смотрел прямо на неё, словно шел по пустынной местности, где кроме взгляда ничего и никого нет. Он даже шагнул на мостовую и услышал, как она испуганно крикнула: «Шопен!». Он с недоумением хотел крикнуть в ответ: «Что?», но вовремя оглянулся и увидел сверкающую серебристую машину, которая, раздав протяжный свист, уткнулась ему в бок. Он видел, как водитель прокричал ему что-то нецензурное и, сделав поспешный маневр, объехал Шопена, а он продолжил свой путь. Он даже не услышал, что она сказала ему. Это было похоже на: «Вы так неловки». Но его обрадовало и это. Его радовало всё. Он протянул ей цветы, и когда она плавно потянулась к ним, обхватил её руки и поцеловал кончики пальцев. Он чувствовал, что ничего другого он себе позволить не может: ни невинного и полного нежности объятия, ни поцелуя, ни-че-го. Хотя очень хотелось.

- Хотите, прогуляемся?

- Если не замерзнем.

Он не помнил, куда именно они собирались направиться, что их интересовало в этом поистине прекрасном в ночное время городе. Он только словил себя на мысли, что вот-вот произнесет запрещенное им самим  же имя Канта.

- Благородство в наше время считается пороком.

Она посмотрела на него с сожалением, даже не пытаясь скрыть своего разочарования:

- Ну почему же?

- Я сам удивляюсь почему, но меня последнее время все пытаются в этом убедить.

- А вы?

- Я сопротивляюсь! – мужественно признался он и смущенно улыбнулся.

- Благородно, - похвалила она его и они опять окунулись в молчание.

Тогда он принялся рассказывать о своей семье, о своем старшем брате, который сейчас уехал по делам в Лондон, о консерватории, которую он с удовольствием посещает, о книгах, которые последнее время читал. Он говорил обо всем, что приходило на его ум, наблюдая за тем как одобрительно или смущенно меняется выражение лица его спутницы. Он также понимал, что должен определиться с конечным пунктом их путешествия, но боялся предложить то, что хотел. Он пытался найти самый приемлемый вариант, самый ничтожный предлог, который бы не прозвучал вызывающе.

- Хотите чаю? - Она понимающе посмотрела на него, как на подростка. – Мне кажется, что вы замерзли.

- Вы тоже.

- У меня есть ключи от квартиры… брата.

- Вам, я вижу, все доверяют свои ключи.

И Шопен понял, что девушка нашла в его предложении всё то непристойное, чего он так хотел избежать.

- Нет. Просто он живет здесь, не далеко. И мы могли бы подняться к нему.

Она мгновенно просчитала все за и против. «Против» были: консерватория, его мать, может быть, брошенная жена, располагающая внешность и стремительно растущее желание овладеть ею, как женщиной. «За» были только букет, наивная записка и имя.

- Я знаю, о чем вы сейчас думаете.

- О чем? – пресекая даже возможность высказаться на сей счет, спросила она.

- Что «против» больше, чем «за». Я угадал? – и не получив ответа, он поспешно добавил, - я отвезу вас на машине, когда захотите, даже если вы захотите уехать прямо сейчас.

Она оглянулась по сторонам. На улицах было пусто и машины проезжали крайне редко.

- Хорошо, после чая, - вдруг неожиданно произнесла она.

Он заметно оживился и открыл дверь парадной, перед которой они стояли.

- Здесь?

- Да.

Они действительно вначале выпили чаю. Потом обсудили что-то или кого-то, она внимательно рассмотрела все стены и полки, уставленные разными безделушками. Она всё ждала, когда он подойдет к ней со спины и обнимет, чтобы шепнуть что-нибудь банальное, и тогда бы она ушла. Но он не проявлял к ней таких знаков внимания, а только с интересом рассматривал её всякий раз, когда разговор заходил в тупик.

- Я немного устала и, пожалуй, уже слишком позднее время для таких бесед.

Только после этих слов он подошел к ней, но не со спины, а глядя в глаза и спросил:

- Вы делали когда-нибудь глупости?

Её насмешил этот наивный вопрос.

- О! Ещё сколько, - и услышала в ответ нечто непонятное.

- Я тоже. Но не сегодня, - и обнял её.

Он целовался вполне сносно, как она успела критично заметить. Его руки тоже были весьма настойчивыми и понимали, что женщине приятно. Он вел себя сдержаннее, чем она ожидала, и более чувственно, чем она привыкла. Во всяком случае, он оставил о себе приятное впечатление, как о любовнике. Ещё она заметила, что ей нравилось наблюдать за ним, и, быть может впервые, она занималась любовью не закрывая глаза, а переживая все моменты невслепую. Это не означало многого, в тоже время это могло стать причиной для их последующих встреч. Ведь она осознавала, что вопреки её ожиданиям она не питает к этому человеку отвращения и близость с ним ему приятна. Он не говорил банальностей, не просил о каких-то особых ласках, но она отнесла эту сдержанность на счет непродолжительности знакомства. Скорее всего, подумала она, через три месяца их любовной связи он попросит связать его, а через полгода притащит какую-нибудь подружку, чтобы заняться любовью втроем. Она рассуждала об этом тогда, когда он целовал её и нежно привлекал к себе. Но думала она об этом не долго. Ровно столько, сколько ей потребовалось для вынесения вердикта: «Не больше одной ночи!». А дальше, окунулась в ласки, чтобы не оказаться в проигрыше, как то часто бывает у женщин, излишне занятых посторонними проблемами. Ей нравилось быть с ним, и особо ей понравился финал. Его лицо не приняло выражения озабоченности или слабоумия, мышцы не напряглись в последнем сильном движении. Его губы все также спокойно тянулись к её губам и довольно улыбались. И как маленькую точку в конце предложения, он легко поцеловал её в губы и сполз по её телу, аккуратно положив голову на живот. Только тогда она закрыла глаза. Ей не хотелось спать, ей хотелось лежать и слушать тишину. Но ещё, ей хотелось сказать ему что-нибудь значащее. Но что именно – она не знала. И они лежали в тишине.

Он, в свою очередь, удивился своей наглости и своей настойчивости. Он был так счастлив, что она вернулась, что она с первой минуты их встречи стала его, что сейчас не с тем мужчиной, а здесь, что просто не смог устоять. Да ему и не хотелось. Если эта женщина с ним, то нужно отрезать все её дороги назад. Нежно и с любовью. Правда, он удивился, что не схлопотал сразу увесистую оплеуху, которая была вполне уместна в ответ на его проявления внимания. В душе он порадовался, и решил, что, наверное, он ей всё-таки нравиться, иначе стала бы она… Но вспомнил о том другом мужчине и подумал, что она могла мстить тому. Да, с Шопеном. Лишь потому, что именно он затеял эти дурацкие записочки, букетики и всё остальное. Может, она специально зашла в кафе, чтобы познакомиться с кем-нибудь, а ушла столь поспешно лишь из-за его излишней романтичности, что была совершенно не на руку. Может быть, она так быстро ушла, чтобы найти более решительного мужчину, с которым можно изменить, и нашла бы.  Но посмотрев на неё он обрадовался, что именно он сейчас с ней, что затеял эти дурацкие записочки, букетики. Он закрыл глаза. Он, быть может, впервые занимался любовью закрыв глаза. В слепую он чувствовал, как она ему отдается, как откликается, и это заводило его ещё больше. Он боялся только одного, что она что-нибудь скажет. Такое нелепое и вульгарное, совсем неуместное: «Войди в меня глубже» или «О, милый, продолжай». Ему так хотелось, чтобы она молчала, хотя бы при первой их близости. Чтобы это знакомство их тел происходило спокойно, медленно, постепенно. Чтобы не было бурной страсти, безумных экспериментов и особенно слов. Он хотел, чтобы это было искренне, без лести, комплиментов, желания казаться лучше или опытнее. И она молчала. И он молчал, хотя в голове крутилось навязчивое: «Я всегда буду с тобой», от которого он улыбался еле заметной юношеской улыбкой. Он чувствовал, что эта женщина с ним, что даже если она делала вначале это из желания отомстить, то сейчас уже позабыла тот свой глупый мотив. И, когда он уже не смог больше сдерживать себя, в последний момент поцеловал её еле касаясь губ, после чего ему так захотелось побыть хотя бы мгновение наедине, что покинул её рывком и уткнулся в маленький хорошенький животик. Ему тоже хотелось молчать. Не долго. Совсем чуть-чуть.

- Жаль, что я не смог сделать так, чтобы…

- Это было не плохо, - перебила она его и удивилась своей циничности.

Он чуть сильнее прижался к ней и вовсе не обиделся. Ему даже понравилось – значит она хотела того же. И его опять поразила её манера говорить о главном вскользь, почти  не говоря. «Это было не плохо», да, это не было плохо. Это было совсем не плохо, а как – так и не сказала. Не назвала свои чувства, ведь этого не нужно делать вслух. Это было не плохо, а хорошо. Нет – прекрасно! Нет – великолепно! Точно так же, как «Я люблю именно этот Его вальс».

- Ты куришь? – спросила она после долгой паузы.

- Нет, - бодро ответил он и это короткое слово звучало как вопрос. – Выйти купить сигарет? – Он приподнялся и его лицо оказалось у её плеча.

- Я тоже не курю. – И после новой паузы добавила. – Я соврала, я скрипачка. Просто это было слишком давно, чтобы быть правдой.

- Я почувствовал. Первой скрипкой.

- Почему первой? – возмутило её это его бесстыдное предположение, словно она указывало ей размеры её падения.

- Мастерство… Оно осталось на кончиках твоих пальцев.

- Глупости, - хихикнула она.

Он помолчал, а потом неуверенно продолжил разговор, который тоже был слишком неуместным, но в тоже время важным. Он знал, что такие решения не принимаются поспешно. Впрочем, он боялся, что она просто не захочет принять этот разговор, не поверит ему, переведет на шутку. В виду своей гордости, своего ума. А, значит, снова вернется к тому мужчине. Это для Шопена означало финалом. Всё, что угодно, и все, кто угодно, могли так поступить и он бы их похвалил, но не она. И он начал:

- Мы завтра перевезем твои вещи?

- Куда?

- Сюда, пока я не найду квартиру, - и добавил вёселым тоном, пытаясь придать разговору легкий и ненавязчивый оттенок, - ведь всё так прекрасно складывается! Столько случайных совпадений!

- Что за глупости! – вспыхнула она и рефлекторно вырвалась из его объятий. – Это уже переходит все границы! Безумие! – придумывала она всё новые и новые названия для своих чувств. – Что за глупые шутки! Да как так можно!

И вскочила с кровати. Она немедленно направилась в ванную и закрыла на защелку дверь. Глядя на расплакавшееся отражение в зеркале, она не придумала ничего лучшего, как смыть весь макияж, а особенно тушь, которая уже начинала щипать ей глаза.

Ей было так противно от себя самой, что она готова была упасть на холодный кафельный пол и забиться в истерике, а лучше того – просто свернуться калачиком и потерять всякий интерес к происходящему. Или наоборот – нахамить и хлопнуть дверью, вернуться в свою квартиру, где на нерасстеленной кровати валяется полутрезвое и полусонное тело Димаса. Что этот пианист себе позволяет? Может, он сумасшедший? Или он над ней просто издевается? Мужчины не предлагают такого в первый вечер. Мужчины вообще такого не предлагают, они сторонятся подобных тем.

 Она была полна решимости сделать что-нибудь из напрашивающегося: уйти или упасть в истерике, на худой конец, превратиться в растение. Но открыв дверь ванной, увидела его спокойные и грустные глаза. Он стоял как сторож у самих дверей, смиренно положив голову на холодную стену. Он был практически одет.

- Ты хочешь уйти?

Она молчала и уже сомневалась в том, что ей хотелось именно этого.

- Поверь, меня самого шокирует моё поведение. Я себя так ни с кем не вел. Просто… - он отпрянул от стены и сощурив глаза продолжил, - здесь смешиваются те чувства, которые я питаю к тебе сейчас и те, детские, которые… - Он осекся, улыбнулся и понял, что объясняет совершенно неправильно и непонятно. – Я расскажу тебе, ведь без этого ты вряд ли поймешь меня. Хоть это и прозвучит очень глупо, но я расскажу, даже если это только подтвердит твои выводы и сделает меня в твоих глазах полным безумцем.

Он перевел дух, и посмотрел на неё сверху вниз: она всё так же стояла босиком, полностью нагая, внимательно вглядываясь в него и темноту за его спиной. Ему стало неловко задерживать её в таком в виде и он поспешно начал.

- Меня  в музыкальную школу отдали, наверное, как и тебя в семь лет. У меня не было особых способностей и тем более особого желания. Это было прихотью взрослых, некой способ искупить свою вину сразу у двоих детей. Они до сих пор считают себя виноватыми, что не уделили внимания в воспитании старшему столько же, сколько мне. Я учился без особого усердия. Мне было скучно. Я даже начал прогуливать некоторые занятия, пока… Я помню, что мне тогда было около девяти, вернее чуть-чуть не хватало до десяти. Мне приснился странный, очень странный сон. В нём была какая-то женщина, на вид немолодая и был я, который играл для неё что-то на рояле. Для моего детского воображения, тогда ещё совсем детского, вся эта ситуация была настолько нелепой и настолько непонятной, что я просто запомнил сон целиком и даже не пытался его анализировать. Я помнил белую скатерть, помнил её руки и то, как я подсел к ней, а она произнесла только одну фразу: «Я очень люблю именно этот Его вальс». Потом я помню странные чувства покоя, восторга и глубокой нежности, которые овладели всем моим телом, как я обнял её и положил голову ей на грудь. И музыку… Я запомнил музыку, может, не так чётко как это у меня получается сейчас. Но она мне  тогда показалась настолько прекрасной, что я готов был отдать всё, лишь бы услышать её ещё раз. Но увы… Всё оказалось не столь просто. Конечно, проснувшись утром я поклялся, что стану навеки рыцарем печального образа и обязательно отыщу свою прекрасную незнакомку. Я понимаю, что сейчас это звучит смешно, - и он в подтверждение хихикнул. - Как я, девятилетний мальчик, собирался искать тридцатилетнюю женщину, которая мне в виду моего возраста показалась чуть ли не старухой, я не знал. Единственным связующим звеном оставалась всё та же музыка. Но как найти её? Я помнил, что она любила именно этот Его вальс. Но имя композитора так и оставалось загадкой. У меня ушло около года, пока в мои руки попал сборник вальсов Шопена. За это время я возненавидел всё и всех, в том числе приснившуюся незнакомку. Мне казалось, что она специально это устроила, что мне, маленькому мальчику, пришлось не очень сладко. Но когда начал разучивать эти вальсы, и когда я нашёл именно тот… - Он нежно посмотрел ей в глаза и увидел в них отчаянье. – Неужели ты не понимаешь, что если бы не было тебя, я бы не стал музыкантом?

- Что за чушь, - возразила она всем телом и направилась в комнату. – Я тогда была такой же девятилетней девочкой и совсем не знала Шопена.

Ей показалась история весьма забавной, не смотря на то, что он мог выдумать её полчаса назад, чтобы поддержать свой образ старомодного воздыхателя. Но всё равно на душе стало легче, от того, что над её соблазнением все-таки трудились. Она нырнула под одеяло и свернулась калачиком.

- Да, прости, чушь. Но неужели ты не понимаешь, если не будет тебя, то я не смогу стать лучше.

Она посмотрела на него недоумевая: какая здесь может быть связь. Понимая её немой вопрос он начал тихонько, и она, закрыв глаза, слушала его.

- Поиски божественной музыки привели к тому, что я полюбил её всю. Даже ту, которая мне казалась пустым набором звуков. Я нашел своё призвание, я нашел себя как человека и творца. Но… Понимаешь, никто из моих знакомых не любил Шопена. И это меня огорчало. Возможно, в жизни я и не совсем соответствую образу печального рыцаря, - он коротко засмеялся, - пожалуй, совсем не соответствую. Но ведь тебе всё равно, какие девушки и женщины были до тебя?

Она хотела ответить, но почувствовала как легкая дремота окутывает её голову. Он понял это молчание, как знак согласия.

- Я только один раз рассказал эту историю. Помню, я тогда учился в училище, та девушка была моей первой серьезной увлеченностью, но… Я рассказал ей свой сон, добавив, что никогда не смогу полюбить так, как любил ту женщину, в то утро, в неполных десять лет. И знаешь, что она мне ответила? – Он довольно засмеялся. – Катись к своей старухе! Представляешь, катись к своей старухе. Больше я ни с кем не делился, а просто ждал. Я ждал женщину, чье присутствие не будет коробить меня, которая сможет тонко чувствовать, говорить по-французски нелепые и смешные фразы, которая будет понимать вещи, что не произносятся вслух. Я не хочу больше подстраиваться под эти новые правила, когда нужно грубить, чтобы выглядеть привлекательнее. Я хочу, чтобы со мной рядом была ты, которая оценит, которая мечтает о том же. И главное, которая скажет: «Я так люблю именно этот Его вальс». – Он наклонился к ней и прислушался. – Ты спишь? Спи. Спи, - и поцеловал нежно волосы.

Когда она проснулась утром, ей жизнь вдруг показалась не столь омерзительной штукой. Она не находила тому объяснений, кроме как яркий солнечный луч, который светил прямо ей в лицо. Он был таким теплым и нежным, что ей было приятно думать, будто он светит только в её окно и ласкает только её. Она почувствовала давно забытый прилив сил, который никогда не сомневался в том, что она ещё не слишком стара, что ещё можно многие вещи исправить, что она может быть счастливой, просыпаться с улыбкой на лице. И ещё свободной. Она проснулась одна, дико улыбаясь на большой кровати стенам, потолку, соседней подушке, которая пахла чужим мужским запахом. Ей было приятно представлять будто она сама в этой прекрасной светлой квартире, что её мило оставили и пожалели будить, что она может валяться в постели до вечера, если ей того захочется, а может просто встать и уйти, выпив чашечку горячего кофе, который, наверняка, уже ждет её на кухне. Она медленно потянулась и рывком встала, произнеся короткое и радостное: «ву а ля». Она окинула взглядом стул, на котором аккуратно висели её вещи, но почему-то отказалась к ним прикасаться, а накинула на плечи пеструю мужскую рубашку, которая лежала чуть в стороне. Она приложила ее к лицу и поняла, что рубашка принадлежит вовсе не Шопену, но это её ничуть не смущало. Она посмотрелась в зеркало и ей очень понравилось то, что она увидела. Правда, она постояла в нерешительности, перед тем, как выйти за пределы комнаты, но всё же, откинув сомнения,  уверенно толкнула дверь и ступила в коридор. Она прошла пару метров прихожей и хотела шагнуть в ванную, но оглянулась направо. Дверь кухни была открыта. Прямо за столом сидел Шопен, и просматривал какие-то ноты. То, что это была партитура, а не какая-то другая брошюра она поняла сразу. На нем была одета вчерашняя белая рубашка только сейчас по-домашнему нараспашку и всё те же синие джинсы. Он молча дирижировал своими босыми стопами, которые не оставляли равнодушными к предмету изучения даже живот. Из-под пол рубашки она видела, как отдельные мышцы напрягаются в такт на сильную долю. Он не замечал её, он был полностью увлечен музыкой, которая раздавалась у него в голове. Иногда он одной ладонью закрывал свой рот, чтобы музыка не вырвалась наружу, иногда поправлял ею же волосы. Ей так понравилось наблюдать за этой милой утренней идиллией музыканта и его божественным предметом, что она остановилась и стала разглядывать его бесцеремонно и детально. Ей даже показалось милым, что он не знает её имени, а также то, что ей больше нравиться называть его именем другого великого человека. Он почувствовал на себе взгляд и оглянулся.

- Это, наверное, рубашка твоего брата? – спросила она вместо приветствия. – Я буду аккуратной.

Он отложил бумаги, но не встал ей навстречу, а продолжал сидеть и рассматривать её в ответ. Ей захотелось по-детски смутиться, но она не помнила, как это делается.

- Я не знаю твоего имени, - сказал он тихо.

- Полина.

- Это хорошо, - сказал он, как ей показалось, сухо и принялся за прежнее занятие.

Она поджала губки и с недоумением пошла в ванную. Там увидела насколько наивно это недоумение застыло на её лице и громко засмеялась, поворачивая горячий кран. Ей стало так смешно от всей этой ситуации, от этого чудака пианиста, от её смешной жизни, которую она характеризовала вчера отвратительным словом «содержанка». Что за чушь! Неужели она ограничится таким занятием? Нет. Она всё изменит. Она, сама, больше не на кого не надеясь. Сегодня же соберет свои вещи и переедет обратно к родителям. Она найдет работу, любую, нужную или бестолковую, радостную или утомительную, но она станет заботиться о себе сама. Она будет иногда приходить в это стеклянное кафе и слушать по пятницам классику и джаз, фривольно улыбаясь тайному мимолетному роману с этим моложавым пианистом. Она будет чаще улыбаться, она вновь станет тайной.

- Это чистое, - протянул он ей махровое розовое полотенце.

- Спасибо, - вежливо и с улыбкой поблагодарила она его.

- Я обычно в будние дни освобождаюсь около четырех. Но сегодня я целый день свободен. Подъедем за твоими вещами?

  Его речь больше не была столь утонченной и изысканно старомодной.

- Куда? – не осознавая размеров стихийного бедствия спросила она.

- Туда, где тебя больше не будут ждать.

- Pourquoi?[2] – передразнила она его.

Но он молчал. Он серьезно смотрел на неё и молчал. Она поняла, что Шопен вовсе не шутит. Но сегодня суббота, скорее всего вчера Димас задержался на работе из-за очередной попойки, значит у него сегодня утром отвратительное настроение и раскалывается голова. Второе могло бы смягчить и сократить излишние объяснения, но первое могло сделать эти объяснения слишком грубыми. Присутствие малознакомого мужчины, который провел с ней одну ночь по непонятному детскому влечению!

- Думаю, мне лучше решить все вопросы самостоятельно.

- Тогда зачем тебе буду нужен я, если ты привыкнешь все проблемы решать самостоятельно?

Она не знала, что на такие вопросы отвечают. Обычно ей все говорили обратное.

- Ты будешь смущать меня. Ты оскорбишь только своим присутствием мужчину, который… Я не думаю, что твоему музыкальному слуху будут приятны все те слова, которые будут сопровождать мой уход. И если в мой адрес они буду звучать вполне заслуженно, то ты… Ты узнаешь о себе очень много пикантных подробностей.

- Ну и что! Я же говорил, что в жизни мало соответствую образу печального рыцаря. Я не впервые участвую в таких сценах. Просто, впервые отношусь к этому серьезно. И потом, если не будет рядом меня, ты уедешь к кому-то другому… я знаю…

Ей показалось, что она зря записала этого молодого соблазнителя в разряд наивных маменькиных сыночков. Оказалось, что в дневном свете он выглядит намного коварнее и  жизнь для него вовсе не неудобная штука, к которой он никак не может приспособиться. Он, в свою очередь понял, что сказал лишнего.

- Спорим, его не будет дома? Я поеду с тобой, хорошо?

- Нет, - сказала она тоном, не терпящим возражений, и принялась умываться.

Он спокойно схватил её мокрые руки и приложил к себе на грудь.

- Ты просто не хочешь расстаться с ним, или не хочешь остаться со мной?

- Я не хочу повторений.

- Каких?

- Глупых.

- А точнее.

Она ухмыльнулась и нагло глядя прямо в глаза ответила:

- Любой другой польстило бы, что некий пианист, приятной внешности любит её светлый образ уже десяток лет, что пол своей жизни он не покладая рук разучивал её любимые вальсы, что он вот весь такой романтичный и задумчивый, такой понимающий… Но я хочу сама. Сама! Ты стал благодаря мне музыкантом? Прекрасно! Мне такой роскоши не предоставила судьба, или я просто плохо помню… свои сны.

Он весело смотрел ей в глаза, и кивал, словно приговаривал в знак своей правоты: «Ну, ну, ну!».

- То есть я кажусь тебе коварным и отвратительным типом?

- Вполне, - ответила она честно и ей показалось, будто ему было достаточно этого невинного ответа, который ставит жирную точку на их отношениях.

Но он не сразу нашелся, что ответить, лишь потому, что сопротивляться ей в дневном свете было для него делом более сложным. И если вчера ночью, поджидая её возле двери ванной, он готов был устраивать истерики, доказывая, что она не может уйти, или бросится ей под ноги с мольбами не делать этого, то сейчас он не знал, что делать. Все аргументы закончились, все сомнения снова вернулись и он уже начал склоняться к мысли, что совершенно ей безразличен и просто подвернулся под руку.

- Очень жаль. Значит я все эти годы пребывал в полном заблуждении. Значит, я зря надеялся и значит меня постигнет участь… Да, слава Богу, чувство юмора меня  не покинуло. Не прав тот, кто сказал, что надежда умирает последней, - а потом безразлично и надменно добавил, - что ж, не думал найти в твоем лице такого жестокого человека. – И ушел.

Она не поняла, говорил он это шутя или серьезно. И пыталась ответить на этот вопрос, пока тщательно умывала свое лицо, свое тело, когда вытиралась теплым и мягким розовым полотенцем. А он в это время заваривал крепкий кофе и ненавидел себя и свою романтичность.

«Ну и по делам! Кому это нужно? Остынь, выпей кофе и стань прежним – циничным и холодным. В таком настроение отказы слышать полезнее для здоровья, - скомандовал он себе, и с горечью добавил, - Зая!».

- Я могу помочь тебе придумать какую-нибудь небылицу, если ты в этом не сильна, - услышала она, когда вошла на кухню. Он пил кофе и весело покачивал ногой.

- Мне это вовсе не обязательно, но спасибо, что предложил.

- Например, что ты встретила свою старую знакомую, - продолжил он, не обращая внимание на её вежливый отказ, - с которой училась ещё в школе, можно даже добавить, что ты сидела с ней за одной партой. Скажешь, что она была в Киеве проездом и ты не хотела упускать такую возможность. Если он спросит, почему ты не предупредила, можешь честно соврать, что не хотела его беспокоить.

- Перестань.

- Можешь сказать, что была у родителей, но не позвонила потому, что не работал телефон. Впрочем, родителям он, наверное, звонил, поэтому… лучше честно признаться, что ты изменила ему с Шопеном. Эта новость, наверное, смягчит его поэтичную натуру и сделает ваше примирение более нежным.

Она приняла это достойно, но не упустила возможности нанести ответный удар.

- Зато тебе, как истинному мужчине, не придется ничего объяснять своей девушке или жене. Неправда ли? Это вообще не её ума дело? До таких объяснений не стоит опускаться? Вы выше? Во всем?

Он застыл, понимая, что она лишь из вежливости говорит во множественном числе. Ведь действительно, какой же он дурак, она знает почему она так поступила, но не понимает и никогда не поймет почему так поступил он. Она просто не поверит его самонадеянности. И серьезно добавил.

- Поэтому?

- Что, поэтому?

- Значит, поэтому.

- Что значит, значит поэтому?

Этот загадочный тон выводил её из себя. Ей хотелось вспылить, ведь она понимала, хоть и пыталась убедить себя в обратном, истинный предмет таинственного разговора.

- Я хочу поехать с тобой за твоими вещами, - начал он, делая ударение на каждом слоге. – Я хочу, чтобы ты была со мной…

- Только потому, что я люблю Шопена?

- И поэтому тоже. И потому, как ты одеваешься, и потому, как держишь голову, и потому, как ты себя ведешь, даже в постели… - он замолчал и решил упустить излишний натурализм. – Мне нравится твой строгий взгляд и твои нежные пальцы, мне кажется, что ты чувствуешь что-то очень сродное мне. Ты не вульгарна, ты горда, ты одинока, а значит я не разрушаю ни чью идиллию. В этом всем, а не потому, что я самодур, испорченный маменькин сыночек. Не потому, что я испытываю потребность в острых ощущениях… И у меня нет жены…

У него закончились слова.

- Ничего себе, не вульгарна! – возмутилась она довольным тоном. – Переспать с мужчиной, который даже не поинтересовался моим именем! Даже проститутки…

- Перестань. Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю.

- Так не бывает, - ответила она выдвигая свой последний аргумент.

- Так просто не было у нас с тобой. Это же так естественно, как первый насморк или первый поцелуй. Всегда что-то вначале происходит впервые. Ты же, когда делала свои первые шаги, не думала о том, что так не бывает? И если ты до сих пор считаешь, что между мужчиной и женщиной не может быть доверительных и теплых отношений без лишних интриг и истерик, то разве я тому виной? Разве я тебя обидел чем-то?

Она совестливо покачала головой.

- Ты же скрипачка и знаешь, что без этюдов нет музыканта. Представь, что все, что было у тебя до этого – этюды. Это были невинные, незначительные этюды. Ты просто училась. А теперь пришло время перейти к своему главному произведению. Ведь этюды – это разминка, они нужны для техники, а для души… - Она посмотрела на него с таким доверием и благодарностью, что ему стало неловко и он потупил взгляд. - Для души нужно что-нибудь по-серьезнее, вроде Него.

- И ты поедешь проверять мои этюды? – оттаивая спросила она.

Он улыбнулся в ответ.

- Ты бы поступила также…

- Ну нет, - весело протянула она, - увольте. Знакомиться с твоими любовницами у меня нет ни какого желания. Не в мои года, мальчик, - и она музыкально зазвенела ложечкой по стенкам чашки, размешивая сахар в крепком ароматном кофе.

Он простил ей и это пренебрежительное обращение и это комканое утро, и эти отвратительные эпитеты, характеризующие его. Он простил все и всем, потому что понял, надежда действительно умирает последней. А его надежда ещё жива. Она жива и будет жить, потому что его прекрасная незнакомка оказалась именно той самой прекрасной незнакомкой. Она так же умна, она так же проста, она так же таинственна и от неё веет тем приятным ароматом, который обычные люди именуют любовь.

Он понимал, что возможно продёт не мало дней, а то и лет, пока они поймут настоящую ценность друг друга, пока весь тот хлам, собранный за долгие годы, не отлетит как ненужная шелуха. Он понимал, что ему предстоит многое понять, многое познать, и, возможно, со многим смириться, как то было в неполных десять лет, когда он разучивал все вальсы, которые ему попадались на глаза. Он понимал. Также и то, что он теперь не просто безумец, а самый счастливый безумец, какой только существует на этой земле. И главное – у него есть на это причина.

- Чему ты так сладко улыбаешься?

- А ты?

- Впервые в жизни я не знаю этого, - загадочно ответила она.

И они встретились взглядами – тяжелыми, пустыми, полными желания. И та страсть, которая вылилась мгновенно, уже не была тихим и спокойным знакомством. Они уже не сдерживали ни себя, ни друг друга. Уже не следили за мелочами, которые были важны вчера.

- Это было не плохо? – все еще прижимая её взволнованное тело спросил Шопен. Немного с издевкой, как их старую общую шутку. Она улыбнулась.

- Это было много лучше.

И засмеялись, на последнем дыхании.

А потом, когда они ехали в метро и каких-то переполненных автобусах, весело щебетали о пустяках и держались за руки, как школьники. Они ехали без тягостных предчувствий, не обсуждая то, что может произойти там. Они ехали как на прогулку, обходя весенние лужи и изредка поглядывая на светлое небо. Она рассказывала о том, как играла в детском скрипичном оркестре, как когда-то их любимая учительница чуть не сорвала выступление, рассказав им перед выходом на сцену анекдот. Она делилась, какой девочкой она была, что чувствовала, чему радовалась, как лепила снежки и какие книжки приводили её в умиление. А он слушал, весело улыбаясь, и представлял как будет слушать такое же её щебетание по вечерам, как будет она зажигать свечи, он открывать бутылку сухого вина, как будут смотреть друг на друга сквозь стенки бокалов и загадочно улыбаться. И опомнился от всех этих мечтаний, когда услышал звон ключей, когда остановились у двери, оббитой черным дерматином, и она на выдохе произнесла: «Вот! Здесь!». И когда он услышал эти простые слова, он понял, что рано предавался мечтаниям, что сейчас всё может измениться и она тихонько и так же по-детски добавит: «Спасибо, что проводил». А потом впорхнет в квартиру, оставив его за дверью.

В самый последний момент, когда ключ практически вошел в замочную скважину, Шопен уверенно перегородил ей дорогу:

- Чтобы ни произошло, что бы он ни сказал или ни сделал, ты останешься со мной? – и приняв её растерянный взгляд как зарождающиеся сомнения, более настойчиво повторил, - Ты останешься со мной?

- Конечно, - ответила она пожимая плечами, - а зачем тогда это всё?

И он почувствовал себя неловко – твердит о доверии, а сам всё время сомневается.

- Извини.

Она спокойно открыла дверь, впустила его в просторную прихожую. В квартире было тихо, никто её не встречал, и, казалось, она была пуста.

- Постоишь здесь?

Он кивнул и представил себя великим стражем дверей, в которые должны выйти только он и она, и только сегодня и только здесь. Но тишина продолжалась не долго. Шопен услышал тихую и спокойную семейную возню за дверью комнаты, в которую вошла Полина. Это напоминало непринужденный разговор двух пожилых супругов, в котором они пытаются выяснить общее настроение и общее самочувствие их семьи. Потом из комнаты на Шопена шагнул мужчина, окинул его спокойным взглядом, как сантехника или водителя такси, и не задерживаясь прошел на кухню. Шопен не смог бы описать этого мужчину, как и Полина бы не стала говорить лишних эпитетов в адрес его любовниц. Шопен только сжался, встретившись с ним взглядом, но потом и эта настороженность, которая была скорее похожа на боевую готовность, ушла. То, как они молча разминулись в этой большой прихожей было похоже на встречу двух кораблей в море – безразличных к друг другу и не имеющих ни каких мнений по поводу друг друга. Действительно, о чём им говорить? Шопену даже показалось, что этот мужчина сейчас проявит максимум такта и начнет собирать вещи Полины,  как любящий отец. Но на кухне зазвенела посуда, а Полина спокойно выпорхнула из комнаты, шепнув: «Подожди, я в ванной соберу косметику».

Шопен улыбнулся в ответ, и его тело расслабилось, а мысли успокоились как раз в тот момент, когда мужчина вышел из кухни со стаканом воды в руках и задал ему вопрос:

- Вы давно с ней знакомы?

Шопен подумал, что обращавшийся к нему мужчина, наверное, не любовник Полины, а её брат. Всё поведение и этот вопрос, в котором выражалась теплая забота о судьбе Полины, не мог принадлежать мужчине, к которому он ревновал её вчера.

- С вечера, - простодушно ответил Шопен.

- Понятно, - одобрительно ответил тот и вернулся на кухню. Но там он не задержался на долго. Уже через несколько секунд, он вышел в прихожую более поспешно и более решительно. Его движения больше не были плавными, а взгляд – одобрительным.

- Хотите, я расскажу вам, как она кончает?

Шопена обдало чем-то освежающим, словно мужчина не задал вопрос, а вылил на него содержимое своего стакана. Он видел взгляд полный ненависти, он видел плечи, которые уже готовы были наброситься на жертву. Но в этот момент появилась Полина. Она преградила дорогу мужчины, закрывая удивленное тело Шопена своим хрупким силуэтом. Она коснулась руки Шопена, словно пыталась сказать: «Не бойся, это всего лишь тигр. Всё в порядке. Я знаю, как с ним обращаться».

- Димас, он пришел только чтобы помочь мне. Не трогай его.

- Но, может, ему будет это интересно, - холодно, с наигранным безразличием предположил мужчина, переводя взгляд на Полину.

- Он Это знает, - спокойно ответила она.

И тогда, тот стакан воды, который предназначался явно для Шопена, обрушился на неё. Потом мужчина шепнул откровенное ругательство и ушел на кухню. Оттуда он методично выкрикивал, что по его мнению Полина не имеет право забирать. Всякий раз она смиренно отвечала: «Хорошо, как скажешь». И так бы продолжалось, как показалось Шопену,  вечно, если бы на очередное свое распоряжение Димас вместо ответа не услышал бы звук закрывающейся двери.

Когда они шагнули на мостовую, Шопен всё ещё находился в оцепенении. Он не предполагал, что эта сцена будет такой – короткой, немногословной и жестокой.

- Что? Что? – нежно спрашивала она заглядывая ему в глаза.

- Не знаю, - задумчиво глядя сквозь неё ответил Шопен.

- Это же был этюд. Ты сам говорил, что это был этюд. Сложный этюд, - как мантру повторяла она ему, а он разглядывал её мокрую челку и мокрые брови. – Ты очень расстроен. Я же говорила, что мне нужно было самостоятельно решить все проблемы. Что? Что? Ну что? Скажи, что?  Что?

И только когда последнее «Что?» зазвучало надрывно, Шопен увидел на её глазах слезы. Он понял, что по сути весь удар приняла на себя она, что он просто присутствовал и вел себя, как бесполезный посторонний. И что теперь этим своим оцепенением он доставляет ей только боль, которой и так достаточно было в её жизни. И что ему не нужно ставить себя на место Димаса, и что он никогда не окажется на его месте, и, главное, что ему не нужно жалеть его. Ему не за что жалеть его, ведь именно он, Димас, сделал Полину печальной. А он, Шопен, сделает её счастливой.

- Всё в порядке. Всё хорошо, - успокоившись ответил он и нежно обнял Полину. – Мне просто обидно, что мы с ним тезки, вот и всё.

- Ты – Шопен.

- Конечно, я твой Шопен. Только твой Шопен. Видишь, как всё прекрасно складывается? Прости меня. Не плачь. Иначе и я расплачусь, а мужчинам не гоже плакать вот так на улице. Никто не поймет. Скажут, что я слабак, не достоин тебя. А? Какой там анекдот рассказывала твоя любимая учительница перед выходом на сцену? А? Ты ведь мне его так и не рассказала. Кажется, самое время. Я буду тебе рассказывать его, как она, всякий раз, когда ты будешь грустить. Или буду говорить – не плохо. Не плохо. Посмотри как все не плохо. Посмотри, моя замечательная, моя прекрасная Полина. Всё так прекрасно. Посмотри, как я счастлив. Я просто не знал. Я немного растерялся. Я хотел его убить. Понимаешь?

- Понимаю.

Она наспех вытерла свои ненужные слезы, улыбнулась, а он затараторил:

- Ты не плачешь уже? Не сердишься? Ты простила меня? Ты веришь мне? Нет? Тогда, мадмуазель, приготовьтесь. Вы слышите, как настраивается оркестр? Слышите, как дирижер взмахнул своей палочкой? Нет? Вы шутите, вы просто не хотите мне в этом признаваться. Ну, пожалуйста, сжальтесь. Неужели вы не слышите, что они начинают играть?

- Вальс?

- Конечно вальс.

И он сбросил со своего плеча сумку, подхватил её и закружил.

 

 

 

Овал: Содержание
 

 

 

 

 

 

 



[1]Фран.: - Я смешон?

  - Нисколько.

  - Тогда почему?

[2] Фран.: - Почему?